Два капитана

Дания сидит у запотевшего окна и чертит на нём острые, резкие буквы. Все его мысли пляшут на кончике пальца, смело ползущего по стеклу. Проводит быстро, скрип отвратительный, терпеть можно. Каждая линия – удар топором. Дания практически слышит его скрежет. Раз, два, три – резко, споро, агрессивно. «Х.Х.+Б.О.» Обычно такой ерундой страдают влюблённые девчонки. Но Дании просто скучно. Правда. Просто скучно. В доме Швеции у запотевшего окна – запотевшего, потому что Хенрик долго и старательно на него дышал. Он останавливается, чтобы полюбоваться буквами – резкие, угловатые, твёрдые. Улыбнуться им и сдержать смешок, вызванный какими-то мутными, несвязными мыслями, глупыми личными шутками, которые не созданы для того, чтобы произносить их вслух. «Х.Х.+Б.О.=» Палец замирает. Дания не знает, что дальше писать. Он не уверен, что может стоять после этого знака равенства. Их со Шве ведь просто нельзя складывать – взрывоопасно, несуразно, невозможно. Только очень хочется. Тихие шаги за спиной – Норвегия. Только он так бесшумно может ходить. И совсем не виноват в том, что Дания за столько лет научился различать даже самую осторожную поступь на слух. Это привычка – у стран у всех очень много дурных привычек за эти века. - Хенрик, если ты думаешь, что можешь отсиживаться здесь, пока все готовят рождественский ужин, то даже не начинай. У тебя плохо с мыслительным процессом. Норвегия немного грубый. Норвегия всегда немного грубый. Он заглядывает Дании через плечо – это ещё грубее, чем все его слова. - Хансен. - Не говори Шве, - просит Хенрик. Это звучит так глупо. - Мы в его доме, а это – его любимое окно, из которого самый лучший вид. Предположение, что он не заметит, глупое даже для тебя. - Просто… не говори, - отвечает Дания, убирая палец от стекла и сжимая кулаки в чём-то бессильном и непрестанном. Норвегия видит это в нём, и что-то неуловимо меняется в бледном, будто выточенном изо льда лице. - Не скажу. - Спасибо. Они ещё немного, несколько минут сидят. Хенрик чувствует, как за окном замерзает вечность, и несказанные слова застревают в горле. С другой стороны стекла заметает снегом самый лучший вид, и кажется, что уже почти ночь. Рождество уже здесь. Дания любит Рождество. Значит, всё будет хорошо. Норвегия начинает говорить, Хенрик чем-то подсознательным чувствует вибрацию воздуха у его губ за мгновение до того, как слышит слова. - Знаешь, ты мог бы просто стереть это со стекла. Но я знаю, что ты этого не сделаешь. Ведь ты же на самом деле хочешь, чтобы он увидел, да? – молчание улыбается между ними, и Дания думает, стоит ли кивать. Норге ведь и без этого всё понимает. Всегда. – Так вот, кончай маяться дурью и приходи. Неприятно признавать, но ты самый лучший повар из нас, так что тебе лучше поторопиться, пока Ис и Тино не перевели все продукты на нечто, на что без слёз не взглянешь. Будто на полуслове оборванная фраза – но Норвегия уже на кухне. А Хенрик смотрит в окно. Он не знает, что дописать, и больше не хочет об этом думать. Рождество ждёт. *** Швеция на миг застывает, будто каменный, разглядывая надпись. Подносит руку к подбородку и почёсывает его – недоумевает? Нет, наверное. Это же Шве. Он не умеет быть растерянным, конечно. Наклоняется поближе, словно пытается найти между четырёх букв и шести знаков что-то особенное и понятное только ему. Дания за его спиной болезненно прикусывает губу. В конце концов, он готов признать, что Бервальд умнее – Оксеншерна дописывает после «равно» вопросительный знак. Замирает на несколько мгновений, будто любуется. Затем несколькими быстрыми движениями стирает надпись. Вот так. И никто не узнает, как болезненно вдруг потеплело у Дании в груди.