Два капитана

Дания никогда не любил смотреть на звёзды и созвездия. Не то чтобы это было ему неприятно – просто некогда. Столько всего нового, неизведанного, опасного и волнующего на земле, что нет времени даже поднять глаза. Хенрику было не слишком-то и интересно, небу тоже, все оставались довольны. А у Шве вроде были те же битвы, те же дела, но по ночам Хансен часто, неожиданно просыпаясь, пытался нашарить рукой кого-нибудь на соседней кровати – и находил пустоту. Холодную, тайную и тёмную. Печальную пустоту. Ждущую кого-то, кто никак не приходил. Дании она казалась такой родной. Сначала он просто молчал и не мог заснуть, пока не раздавались тихие шаги и на жёсткий матрас не ложился аккуратно Бервальд, стараясь лишний раз не шуметь. Пахнущий снегом, пахнущий небом, пахнущий всеми созвездиями за раз. Хенрик жадно вдыхал эти запахи и заочно влюблялся в морозные ночи, которые оставляли их в чужих волосах. Потом Швеция стал задерживаться дольше, и Хансен понял, что больше не хочет его ждать. Первый раз было смешно и холодно – босые пятки шлёпали по деревянному полу, тени шептались в уголках залов большого и промёрзшего скандинавского дома. Дания не прятался. Он шёл, искал и находил, потому что мог потерять всё, что угодно, но не Шве. Нет, его никогда. Он тоже не прятался. Он стоял и смотрел. Босыми ступнями зарывшись в подсвеченный звёздами снег, неловко переминаясь с ноги на ногу от холода и восторга, обо всём на свете забыв – сон, земные печали и радости, назойливые братья. Столько восхищения Хенрик на этом суровом лице ещё никогда не видел. И тогда он впервые посмотрел в небо. Созвездия были красивыми, они обжигали глаза, от их тихих песен закладывало уши, а в горле появлялся болезненный ком. Созвездия были родными – глядя на них, Дания вспоминал мать и отца, которых никогда не знал. Созвездия были совершенно, абсолютно незабываемыми. Но Шве всё равно был лучше. В свете этих звёзд он выглядел выточенным из снега. Дыхание Хенрика затаилось глубоко под его рёбрами. Не решаясь выйти из дома, не думая даже о том, чтобы сесть на крыльцо, Хансен смотрел через окно, как Бервальд пожирает глазами звёзды, как что-то шепчет им посиневшими от мороза губами. Хотелось запомнить всё. Понять всё. Подумать обо всём. И так чудовищно не получалось. Наконец, Швеция ушёл в спальню; он настолько был зачарован звёздами и общением с ними, что даже не заметил притаившегося в тени Данию. Дождавшись, пока тихие шаги утонут в глубине дома, Хенрик выбежал на крыльцо. Было холодно. Созвездия переливались в его глазах и выплёскивались на щёки растерянными каплями. Их мир был красив, он пел на тысячи голосов; становилось понятно, почему у Шве не получалось перестать на него смотреть. Хансен запрокинул голову и вперил суровый взгляд в небо, холодное и равнодушное, чёрное и печальное. Горячий шёпот мог бы растопить тысячелетние ледники, если бы звучал чуть громче: - Он мой! Слышите, звёзды? Шве мой, и я не дам вам его навсегда забрать! Подавитесь своим сверкающим пением! Маленький сердитый влюблённый мальчик. Так давно это было, так много воды утекло, но Дания помнит, а Швеция смотрит в небо. Всё по-старому. Только теперь рука в руке, и шёпот больше неловкий, чем сердитый: - Ты так на них смотришь, будто хочешь отрастить крылья и улететь в небо! Я, пожалуй, лучше буду держать тебя, чтобы ты и вправду этого не сделал. Ты нам здесь нужен, Бервальд. Ты мне нужен. Двое стоят под звёздами, но лишь один из них на них смотрит. Лицо Шве всё так же красиво в их бледном свете.