Два капитана

Иногда у всех нас бывают странные мысли. Дании задумчиво – он пялится на спящего Шве, тихонько прокравшись в его комнату, и размышляет. О чём-то глупом, нелепом, тянущем. Так бездарно тратит драгоценное время – скандинавы в одном доме собираются редко, всего несколько раз в год. Отличная возможность что-нибудь натворить. Пририсовать усы Норге, украсть телефон Иса, найти место, в котором Тино в этот раз спрятал бутылку с водкой. Но вместо этого Дания сидит и смотрит, как тихо дышит спящий Бервальд. И мысли странные. Даже не о розыгрышах. О, один год Хенрик не спал всю ночь – красил волосы скандинавов во все цвета радуги. Не совсем так, конечно. Цветов семь, а их в доме пятеро. Но радуга – это звучит гордо (и очень соответствующе, учитывая Тино-жену, нездоровую тягу Норге к младшему братику и собственную хансенову Шве-манию). Зато как весело было утром! Вот Финляндии понравилось даже. Правду сказать, единственному – Кетиль с постной миной поколотил незадачливого маляра сковородкой, Халлдор заперся в ванной на несколько часов, пытаясь вернуть волосам нормальный цвет, а Бервальд… Бервальд вздохнул и промолчал. Тино же понравилось. Вот из-за этого, наверное, Дания и не хочет сейчас хулиганить. А вдруг… финн снова будет рад? Видеть на лице Шве это выражение суровой нежности – сил больше нет. Лучше бы злился. Лучше бы побил. Даже если бы снова выглядел таким страшно усталым, каким он Хенрику в кошмарах снится. Только не это умиление в глазах. Хансен всё готов отдать, чтобы его больше не видеть, кажется. Глупые такие мысли. А ещё в голове слово вертится – якорь. Непонятное. Необъяснимое. Слово как слово, но почему же оно так похоже на Бервальда? Наверное, Дании надо реже бывать в гостях у Холла – вот, надышался, теперь думается всякое. Якорь - что-то тянущее ко дну. Шве для Хенрика всегда был якорем. Жил бы себе спокойно, не тужил, любил бы кого-нибудь простого… или вообще не любил, кому она нужна эта любовь, одни от неё неприятности. Но есть Бервальд. Есть Бервальд, и сердце Хансена бешено отстукивает каждый миг его безумной жизни. Суровый, странный, угрюмый якорь. Такой отчаянно-незаменимый. Ведь якорь – это ещё и то, что помогает держаться. Слишком сложные понятия. Добро это или зло? Хороший Шве или плохой? Дания знает: Кетиль сказал бы, что обычный. И якорь тоже. Нельзя вешать на них однозначные ярлыки. Бервальд - просто страна, якорь – просто вещь. И ещё Норге прибавил бы «идиот» в конце. Это у него дружеское обращение такое, Хенрик за века его раскусил. Хорошее объяснение, Кетиль, мысленно отвечает. Но мне не подходит. Я люблю делить вещи на чёрное и белое, на добро и зло. Хансен думает, думает, думает – а потом ему становится скучно, и у него обнаруживается идея новой забавы. Залезть к Шве в кровать – чудесная шалость. И тепло, и гадать больше не надо. А какое будет славное утро! Дания это умеет в совершенстве – ждать утра. А Бервальд даже не дёргается – наверное, привык, что Тино под боком. А Хенрик уже не ёжится от прошибающей ревности – только обхватывает Шве всеми руками и ногами, прижимает к себе, чтобы никому его не отдать. И решает, засыпая – Швеция мой, а значит, он хороший. По-детски, даже шепчет. Так отчаянно и решительно. Бервальд, который не спит уже полчаса, аккуратно разворачивается, чтобы уткнуться носом в белобрысую макушку. Утром он, конечно, разыграет удивление, но сейчас – сейчас его никто не видит, и играть не для кого, можно просто лежать и радоваться тому, какая эта жизнь странная и как она умеет делать всё прекрасным. А Хенрик очень шумно дышит – Швеция всегда его сможет услышать, как бы он не подкрадывался. Пожалуй, если бы Дания увидел эту суровую нежность, обращённую к нему, он бы изменил своё мнение на её счёт. Однако у всех должны быть свои секреты.