Два капитана

Дания как-то полслова об этом говорит. Честно, просто для поддержания разговора. Ему всегда лезут в голову всякие глупости или колкости, когда Шве рядом, и остаётся только неловко переминаться с ноги на ногу, встряхивая пустоту в голове в надежде, что она чем-нибудь разродится. Так, сболтнул первую обрывочную мысль, даже её не просмотрев. - Я помню, что ты когда-то пел нам колыбельные. И сразу всё получается как-то не так. У Бервальда становится такой странный взгляд – глухой, беспросветный, как надгробие. От него так и веет могильным холодом и какой-то неразрешимой тоской. Хенрик даже не решается сказать что-то ещё. Открывает рот – и беспомощно замирает. Наверное, очень глупо. Может, Швеции не нравится это вспоминать. Может, ему стыдно. - Мы тогда очень маленькие были. Я не думал, что ты помнишь. Какие-то пустые слова, и Шве не прекращает искоса смотреть – отсвечивающие на солнце стёкла очков даже не дают заглянуть ему в глаза. Странно, да, но Дания действительно помнит, пусть мутно и безотчётно. Их северный дом всегда был большим, а они все – дружными и немного сумасшедшими. Это сейчас каждый у себя – мёрзнут, кутаются в одеяла, но от одиночества это ведь не спасает. А Бервальд правда пел. Наверное, не очень красиво и умело – вот это Хенрик точно не стал бы запоминать. Но Ис и Тино тогда были слишком маленькими, чтобы оценивать, а им с Норге всегда нравилось. Родственники, нет – они и сами уже не помнят сейчас, но роль старшего брата Швеция всегда играл с удовольствием, даже если на деле был самым младшим. И петь у него получалось великолепно. - Я помню, - неловко выдавливает Дания, мыслями всё ещё в воспоминаниях, где по стенам крадутся большие страшные тени, за окном хрустят снежинки под ногами троллей, но песни Шве отгоняют все невзгоды и ужасы. Неловкие, дрожащие – но свои. Других у них никогда и не было, и быть не могло. Бервальд молчит в ответ. Поговорили и забыли, ладно. Только снова холодно. *** Через несколько дней они все собираются вместе дома у Норге на какой-то из старых праздников, которые ни один из них толком не помнит, но что-то мутное всё ещё влечёт к своим. Тогда их пустые нелепые вечера становятся тёплыми, думает Хенрик, покидывая поленья в камин, чтобы грелась не только душа, но и всё остальное. А ночью ему никак не спится – он ворочается с боку на бок, как под Рождество, и ему становится практически горячо от осознания того, что они вот все тут, в этом доме. И Шве. Шве… Тихо скрипит дверь в комнату Дании, и на пороге вырисовывается тёмный силуэт с проблесками очков. Когда он вступает в лужицу лунного света, становится видно немного неловкое и настороженное лицо. Не то чтобы Хенрик без этого не узнал Бервальда, конечно, но сложно поверить, что ему что-то понадобилось в комнате Дании. Крадётся, робко, тихо, насколько может. Садится на краешек кровати. Хенрик изо всех сил зажмуривает глаза, притворяется спящим, даже всхрапывает. Кажется, в этот раз у него даже удаётся обдурить Швецию, такого чуть смущённого и самую капельку неуклюжего, целующего его в лоб своими шершавыми сухими губами и тяжко вздыхающего о чём-то своём. Шумно сглатывает – в ночной тишине очень слышно. И начинает петь. Голос не звонкий, не задорный, не громкий, но гулкий, словно колодец. И такой чарующе-волшебный. Слово за словом на их древнем наречии, набирая медленно обороты. Будто северное сияние в небе. Оно, конечно, не спотыкается, не ошибается и не замолкает на середине, но зато такое же невозможно-завораживающее. Иногда Шве глотает буквы, даже целые слова, но Дания вдруг обнаруживает, что помнит эту колыбельную наизусть, и всё становится совсем не важным. Бервальд долго её тянет, мнёт, изгибает так и этак. Такой смешной – в самом хорошем смысле. Хенрик вдруг думает о том, что, может, он помнит, как Швеция пел, потому что он поёт ему… или даже им всем каждый раз, когда они ночуют в одном месте? Кажется, будто камнем по голове. И все страхи уходят. Остаётся только эта глубина в сердце. И когда Шве заканчивает, Дания приподнимается на кровати, обхватывает его руками и слепо целует. Куда угодно – в веки, в висок, в лоб, в кончик носа, только бы прикасаться, только бы не оттолкнул, только бы целую вечность не отпускать. Они так очень долго сидят, в этой темноте. И Бервальд даже не пытается отстраниться. И Хенрик – полусонный от колыбельной, такой нелепый и одурманенный, шепчет в ухо Швеции: - Я люблю тебя. Свой самый большой секрет – как что-то простое и ничего не стоящее. Что ещё сказать? Как перестать? Как приказать своему сердцу замолкнуть? Дания не знает, Дания не собирается знать. Он просто сидит рядом и слушает, как Шве дышит – мерно, осторожно, маленькими порциями. Так Хенрик и засыпает. Утром рядом никого, будто приснилось. Только Бервальд до обеда не выходит из спальни, а Норге мурлыкает себе под нос ту самую колыбельную.