Два капитана

- Ну сегодня ты счастлив, не так ли, Шве? – кожа в уголках глаз Дании расходится очаровательными морщинками, будто море волнуется. Бервальд жалеет, что он не может уловить каждую миллисекунду этого незамысловатого движения, рассмотреть со всех сторон, понять этот таинственный механизм, превращающий уставшее лицо в живую картину, полную ярких красок. Конечно, счастлив. Кто-то сомневался? Этот праздник, полный музыки, света и тепла, в его столице, друзья рядом, враги (которых уже давно явных-то и нет – так, застарелые воспоминания о былых войнах) выглядят весьма умиротворённо. Чего ещё желать? Не надо даже этой ночью возвращаться в пустую холодную квартиру под самой крышей и пытаться уснуть почти до рассвета, вслушиваясь в мёртвую тишину на другой половине кровати. Можно просто веселиться со всеми, запросто болтать с Данией… Швеция теряется в плюсах. Ну конечно же, он счастлив, о чём и сообщает кивком. (Мысленно надеется, что это выглядело не слишком холодно, потому что ничего такого Бервальд в виду не имел.) Однако Хенрик не выглядит удовлетворённым этим незамысловатым ответом. Напротив, хмурится – счастливые морщинки исчезают с лица, и Оксеншерна чувствует себя почти обманутым. Он-то ждал, что их станет больше. Потому что Хансен любит видеть чужую радость, будто подзаряжается от неё. Особенно ему нравится чувствовать счастье Швеции – сложно не заметить. Но что же не так в этот раз? - Тогда улыбнись, - просит Дания неожиданно жалобно. Нежно проводит пальцами по чужому лицу, стараясь растянуть уголки губ и поднять их как можно выше. Не выходит. Бервальд только краснеет – слишком личное, слишком ласковое. Тут где-то Тино, тут… весь мир, может быть, притаился за спиной Хенрика и только ждёт ответа. Слишком неловко, кажется. - Я… - Оксеншерна сбивается, понимая, что оправдываться не должен. Почему-то очень хочется, правда. – Не хочу. Не люблю улыбаться, ты знаешь. - Знаю, - кивает Хансен почти печально. – Но я думал, что в этот день даже у тебя не получится оставаться равнодушным. Они ещё немного стоят вдвоём, Дания сжимает в тёплых ладонях холодное лицо Шве, всё как-то правильно, и Швеция вдруг понимает, каково это – когда мир сужается до пространства между двумя людьми. Не очень-то приятно признавать, но с Тино у него такого никогда не было. Потому что Финляндия всегда убегал, а Бервальд просто старался его поймать, да. А сейчас всё с точностью до наоборот. - Я боюсь одиночества, - неожиданно для самого себя признаётся он. – Скоро все они уедут, и я снова останусь здесь один. Буду пытаться заснуть. Молчание. Тяжкий груз между ними. Оксеншерна пытается транслировать в атмосферу всё, что это для него значит, - ночи без сна, холодная, как надгробный камень, вторая половинка кровати, пустые и бессмысленные кусочки утра. Одинаковые, один за другим. И это всё: музыка, и огни, и счастливые лица – настолько не похоже на обычные вечера, что даже не верится в реальность всего этого. Кажется, прикоснись – исчезнет, растает, оставив после себя привычную серость. Поэтому Швеция всё ещё не может улыбнуться. И, кажется, Дания понимает. Следующим вечером, когда всё немного вернётся на круги своя, он заявится в квартиру Бервальда без предупреждения, без стука, просто откроет дверь, которую Бервальд то ли случайно, то ли осознанно забыл закрыть. И в квартиру, и в сердце. Хенрик не оставит эту лазейку незамеченной. Они будут долго болтать обо всём на свете, а потом замрут в тишине и темноте на двух половинках кровати. И будут думать. Долго. Обо всём. Оксеншерна будет решать, стоит ли сказать Хансену, что Швеция единственный заметил солёную влажность в уголках этих глаз в конце песни Дании на Евровидении этого года. Единственный – потому что всё выступление не мог отвести взгляд от взволнованного лица. И не понять, кому это, тоже не мог. Хенрик никогда особо и не скрывал. Но вот что странно, особенно, искренне – пока он пел, Бервальд впервые почувствовал лишней руку Тино в своей руке. И он пытается понять, просто пытается понять сейчас, стоит ли ему признаться в этом Хансену. А Дания всё ещё будет думать над тем, сообщить ли Шве, что его, Хенрика, песня была полностью Оксеншерне и никому другому. Наверное, это главная проблема между ними. Недопонятливость одного, перепонятливость другого. И только следующим утром Хансен проснётся раньше и успеет уловить мазнувшую солнечным светом по губам Бервальда робкую сонную улыбку. Как самое драгоценное сокровище. Замрёт, неверящий, непонимающий – как так? Не радость на лицах и громкое пение, не танцы и махание флагами, не дружеская компания, но просто занятая вторая половинка кровати? И крепко сожмёт чужую руку, и будет считывать, фотографировать, сохранять на сетчатке. Мысленно – только мысленно, чтобы не разбудить, - целовать чужие веки с золотистыми солнечными лучиками ресниц. Клясться в не-покидании. Проснувшийся Швеция крепко зажмурит глаза. И улыбнётся ещё капельку шире.