Два капитана

Дании нравится сравнивать страны со зверями. Это не то чтобы сложно и притом весьма интересно, на самом деле. Отличное занятие, чтобы скоротать скучное собрание. Вон разоряется Джонс на сцене – крылья раскинул, машет, клекочет о чём-то своём. Орёл, чисто орёл. Причём, кажется, пару раз врезавшийся в скалы по дороге сюда. А вот Россия задумчиво крутит в пальцах один наушник, кивая в такт льющейся из другого, вставленного в ухо, музыке. Взгляд прищуренный, настороженный. Медведь? Какой-такой медведь? Кто вам сказал? Снежный барс и точка. Редкий, серебристый и опасный. Опять же, если взглянуть на Китай, то в ответ на тебя посмотрит дракон. Ещё и хвостом вопросительно шевельнёт под столом – что надо, мол. И плевать, что не существуют. И плевать, что кажется. Финляндия всегда ассоциировался у Дании с зайцем. Маленький какой-то. Пушистый. И дрожит, когда Шве рядом, зачем-то. Бервальд ему внушает скорее страх, чем любовь, поэтому они никогда не смогут быть вместе. Хенрик это знает. Да все знают. И Оксеншерна тоже, разумеется. Только он упорно не бросает попыток. И это бесит, признаться. Вернее, бесило. Вернее, не бросал. Потому что сейчас – вот прямо сейчас – он прячет лицо в больших ладонях и тяжело дышит. Вся поза – какая-то отчаянная покорность ситуации. Слабость? Хансен удивляется своим же мыслям. Шве не слабый. Шве просто устал. Шве просто наконец-то увидел то, что давно подметили другие: Тино и Эстония ходят вместе, держатся за ручки и украдкой смотрят друг на друга, когда им кажется, что никто не видит. Такие смешные. Такие почти кукольные: сова и заяц, как игрушка на ёлке. Однако все всегда видят. Взглядов много. Взгляды жадные. А ещё к ним порой прилагаются длинные языки, так что просто глупо думать, что Бервальд не узнает. Ещё глупо думать, что он не поймет. Он, чёрт возьми, всегда и всё понимает. И вот сейчас, когда Хенрик смотрит на него, такого всего какого-то… переломанного, разбитого, он думает: «Тино, ну что это, а? Тино, какого дьявола? Почему ты его боишься, Тино? Его, нашего Бервальда? Да он же и мухи не обидел за свою жизнь! Ну, имеется в виду, скандинавской мухи. И если меня не считать. Но это же не важно, Тино! Зато сколько веков он за тобой бегал, сколько веков он тебя любил, а? Как готов был на руках носить! Всё понятно, Тино, что у тебя другая жизнь и другая любовь, мне это даже на руку. Ты только мне скажи: ты зачем его боишься, а? Или только так упорно делаешь вид?» - Мне, наверное, давно стоило перестать пытаться, - говорит Шве. Устало так, но с каким-то умиротворённым вздохом. Зато теперь можно не стараться снова и снова, да. Теперь осталось подклеить себя с боков – и можно снова в строй, надеяться, любить, верить. Всё-таки сложно отрекаться от старых привычек. - Наверное, - неопределённо соглашается Дания. Но у него не очень получается думать обо всём этом как о горе. У него в животе смерчи, а в глазах молнии, когда он вдруг резко тянет подбородок Бервальда вверх, выдёргивая лицо из плена грубых ладоней. – Зато знаешь, что? Я никогда не оставлю попыток. И когда-нибудь я вломлюсь в твоё холодное сердце, хочешь ты этого или нет. Ладонь Хенрика ложится Шве на грудь хозяйским жестом, точно находит место, где бьётся сердце, почти спокойное, вопреки такому горькому виду. Это точно металлодетектор вдруг обнаружил золотой слиток в твоём саду. И ты забываешь думать о чём-то, кроме него. Оксеншерна смущённо и невнятно пожимает плечами, и Хансен думает, что это выглядит почти как согласие. …А позже они просто валяются вдвоём на огромной кровати Шве, и Дания как раз заканчивает пересказывать ему свою маленькую теорию про зверей и страны. Вопреки всем сомнениям, Бервальд заинтересовывается игрой и даже предлагает несколько дельных сравнений. (На аналогии «Норвегия-тролль» Хенрик не выдерживает и хохочет, распыляя смешинки по комнате в таком количестве, что даже уголки губ Оксеншерны смущённо вздрагивают и приподнимаются.) - А ты похож на лиса – такой же лукавый, растрёпанный и милый, - почти уверенно, почти с улыбкой заканчивает Шве, и Дания, не сумев сдержаться, растягивает губы до ушей. Ему кажется, он полон восторгом так, что переливается через край и накрывает мир бурлящей колкой волной. - Ты мне лучше скажи, на кого похож ты. Я уже несколько лет не могу решить. Видимо, Бервальд над этим вопросом уже думал, так как отвечает он почти без задержки. И неожиданно, однако. - Горбатый кит. Хенрик затихает, судорожно стараясь вспомнить хоть что-нибудь об этих животных. - Редкий? И поёшь? – Шве слегка краснеет вместо ответа. Ещё один синоним «да». – А ещё они, кажется, выбирают одну пару на всю жизнь. И всё сразу становится капельку серьёзней. Всё, что касается отношений, у них пока непроработано и неспело. Но Бервальд – Бервальд делает первый шаг и вдруг бросается в эту бездну с головой: - У тебя такой взгляд, будто ты готов убить любого, кого я выберу. Так что альтернатив у меня, видимо, нет. Надеюсь, самоубийство ты не станешь совершать? Краснеет до кончиков ушей, вдруг поняв, что ляпнул. Это всё так нелепо, несуразно, великолепно, что Дания начинает хохотать. Не может остановиться, даже когда ему в лицо прилетает подушкой. …И не надо им никаких зайцев. Лис и горбатый кит – ведь звучит же, звучит?