Два капитана

Дания не помнит, не хочет помнить, из-за чего они поссорились, но то, что они поссорились очень серьёзно, – неоспоримый факт. Настолько серьёзно, что сам Хенрик суетливо собрал свои вещи и вылетел из квартиры Шве, как пробка из бутылки шампанского, оставляя за собой падающие из рук рубашки и безделушки. Кажется, он начал жалеть об этом, ещё не достигнув своего дома. Но вернуться?.. Кажется, это был Норвегия, да. Норвегия, зашедший вспомнить старые деньки, пока Хансена не было дома. Норвегия, умудрившийся напиться сам и напоить Швецию до такой степени, что они практически начинали разыгрывать сцену «старший брат пристаёт к младшему», когда Дания вернулся. Чтоб вы знали, этим старшим братом обычно был Хенрик. Конечно, Кетилю вроде бы тоже нравился Бервальд в пору их совместной юности, но Хансен всегда оберегал своё и не подпускал всяких там волшебников к Оксеншерне. А потом появился Исландия, и Бондевик переключился на него. Но сегодня… Настолько решили вспомнить прошлое? Ну да, пьяные. Но уж об этом Дания думал меньше всего, когда выпинывал обнаглевшего Норге за дверь и страшно ругался на виновато поникшего Шве. Он вроде как даже извиниться пытался, несмело поднимая на Хенрика непроницаемые остекленевшие глаза, на море в которых наступил полнейший штиль. Говорил, что до такого ни за что не дошло бы. Хансен не хотел даже слушать. И что? Лежит под дверью своего дома, свернувшись калачиком, чувствуя, как сквознячные струйки скользят по спине. На что-то глупо надеется. Ну, подумаешь, наорал… Всё же Швеция виноват. Всё же почему бы ему ни придти мириться? В коридоре полумрачно и грустно. На кровати одному – ещё грустнее. Дания вообще не уверен, что сможет теперь заснуть один, после стольких совместных засыпаний. За окнами громко играет музыка. Люди празднуют что-то. Люди всегда находят повод для праздников. Мелодия какая-то знакомая, Хенрик встаёт и решает посмотреть на веселящийся народ. Может, это хоть немного его ободрит? Хоть что-то бы, только не грустить так беспросветно. Празднующих людей за окнами не оказывается. За окнами метёт чудовищно, и мёрзнущий Швеция переминается с ноги на ногу, как побелённый снегом пингвинчик, меняя диски в магнитофоне, непонятно к чему подключённом. Разноцветное, красками написанное на снегу «Прости меня» уже почти занесло полностью, несмотря на то, что Шве отчаянно пытается закрыть его собой. Хансену кажется, он слышит щелчок, когда Бервальд в который нажимает на «Play» озябшими пальцами, и замёрзшие динамики из последних сил заливаются песнями ABBA. Дания не сразу узнаёт мелодию и распознаёт слова, но потом… So when you're near me Darling can't you hear me? S.O.S The love you gave me Nothing else can save me S.O.S Можно разглядеть, как посиневшие от холода губы Оксеншерны едва шевелятся. Подпевает. Не тормозя больше ни секунды, Хенрик мчится в коридор, срывает с крючка куртку, отрывая попутно с мясом петельку, на которой она висела, и вылетает за дверь. Чтобы обнять, обматерить (если так мёрзнуть, и заболеть недолго!) и затащить скорее в помещение. Шве, кажется, и не трезвел, или на него так действует тепло после долгого холода, но так или иначе, он ластится к Хансену, будто домашний кот, пока тот пытается его раздеть, и утыкается замёрзшим носом ему в шею, вызывая волну ехидных мурашек по всему телу. - Дания, - глаза шальные и виноватые, - давай сделаем это прямо сейчас? Сомневаться, правильно ли Хенрик всё понял, не приходится – Швеция провокационно и совсем не по-шведски потирается о его бедро. Становится жарко. И как-то очень не так, как надо. Хансен отстраняется от Бервальда, держа его за плечи, долго и пристально смотрит ему в глаза. Мир разбивается вдребезги – столько в них всего откровенного и открытого, «вот он я весь, на серебряном блюдечке, в морозной окаёмке, возьми меня, пожалуйста, целиком, не оставив мне самому ничего, только больше не уходи никогда». То самое долгожданное выражение. Дании до глупого хочется заплакать, и попросить у Оксеншерны прощения за это нелепое неправильное покидание, доведшее до всего этого, и больше его не отпускать, и сделать с ним всё на свете, но сейчас это было бы неправильным, разумеется. Почти что жульничеством. Такое надо говорить, и делать и чувствовать утром, когда Бервальд протрезвеет. Чтобы понял, запомнил, осознал. До завтра, уговаривает себя Хенрик. - Мне кажется, тебе лучше сначала проспаться, а потом уже принимать такие решения, - с тёплым смешком замечает. Шве огорчается и сопротивляется, но засыпает, лишь коснувшись головой подушки, будто по волшебству. Хансен осторожно стягивает с него очки, чтобы ночью не разбились, и долго смотрит в это холодное выстуженное лицо. Потом ложится рядом и крепко обнимает, страстно желая отдать всё своё тепло, и чтобы Швеция это понял и почувствовал. Так или не так, но утром, трезвый и сонный, он не меняет своего решения и настаивает, пока срывающийся с последних тормозов Дания не затыкает его поцелуем. Мир раскалывается вдребезги снова, дважды, трижды, четырежды, и из каждого осколка вырастает счастье, так много, что просто некуда девать, так много, что им можно только давиться, этой улыбкой, никак не желающей уходить с лица, так много, что оно вытекает слезами из глаз. Новый мир начинается вдруг.