Ваза Рубина

Потому не было ничего странного в том, что произошло. Мое лицо прижималось к стеклу аквариума, мои глаза старались проникнуть в секрет этих золотых глаз без радужной оболочки и без зрачков. Я видел очень близко, за стеклом, неподвижное лицо аксолотля. Без перехода, без удивления я увидел за стеклом свое лицо, вместо лица аксолотля увидел за стеклом свое лицо, увидел его вне аквариума, по другую сторону стекла. Потом мое лицо отодвинулось, и я понял. Хулио Кортасар. Аксолотль. Старкиллер не может существовать. Когда Хаксу впервые является эта мысль (а она будто бы является извне, будто бы слегка задевает его разум своим краем), он понимает, что сейчас начнёт смеяться в голос прямо на совещании. Совещание бессмысленно, отчёт очередного лейтенанта совершенно неинтересен, и все в конференц-зале почтительно молчат только потому, что им больше ничего не остаётся. Старкиллер не может существовать, и в то же время Старкиллер — единственное, что существовать должно. Хакс не знает, что было его жизнью до того, как ей стал Старкиллер. Первое время он часами смотрел в планшет, пытаясь разглядеть хотя бы что-то за теми буквами, что складывались в слова в его личном деле. Он помнит, что всё это было: учёба, служба, расчёты — долгие годы бесконечных расчётов. Но ничто из перечисленного не вызывает воспоминаний о деталях: ни одного проклятого сигнала о подъёме, ни одной судороги, пронзающей затёкшую от неудобной позы руку, ни одной глупой мысли о том, что он не справится, и глупого счастья от того, что справиться он всё-таки сумел. Сначала всё это напоминает ему очередную симуляцию: ему сообщили звание, перечислили ресурсы и объяснили расстановку сил, а теперь он должен блестяще провести операцию. Потом он понимает, что происходящее больше похоже на сон: герой в общих чертах представляет свою биографию, но значение имеет только то, что происходит прямо сейчас. Проблема в том, что происходящее прямо сейчас бессмысленно. Ночью Хакс бродит по коридорам базы, на которой пока что минимум военного персонала. Гражданские — техники и учёные — курсируют между своими апартаментами и термоосциллятором, вокруг которого в последнее время вертится абсолютно всё. Хакс повторяет себе, что может зайти в любую лабораторию и обнаружить там засидевшегося за работой ядерщика: может поговорить с ним и убедиться, что вокруг по-прежнему живые люди. Эти люди работают на общее дело, они преданы Первому Порядку, они не разрушат его изнутри, не сбегут, не согласятся на требования террористов, чтобы спасти свою жизнь. Но Хакс не заходит в лаборатории. Что-то держит его подальше от жилых отсеков и научно-исследовательских корпусов: он будто бы боится, что обнаружит там вовсе не инженеров, обсуждающих последний тестовый запуск. Он будто бы боится, что его встретит темнота — темнота, тишина и пыльные проекционные столы. Он боится, что окажется один на своей огромной и идеальной базе. Это так глупо, потому что штурмовики патрулируют все коридоры, и на самом деле он ни на секунду не остаётся в одиночестве. Наверное, солдаты списывают его ночные прогулки на паранойю и чрезмерное служебное рвение. Это так просто и так обыденно, что Хакс почти улыбается этой мысли. Он старается не вспоминать о том, что штурмовики давно перестали казаться ему чем-то живым и мыслящим. Он думает о них примерно так же, как о бесчисленных дроидах-охранниках, и не обращает на них ни малейшего внимания. Почему-то эта мысль отзывается тревогой: он что-то упускает. Днём морок немного развеивается, и Хакс проводит время в расчётах, совещаниях, инспекциях и новых совещаниях. Команда аналитиков предоставляет ему ещё несколько сценариев диверсий и удачных атак (кого-то) на базу: в шести случаях из десяти слабой точкой оказывается проклятый термоосциллятор. Термоосциллятор не даёт ему покоя: ночные прогулки часто заканчиваются на первом кольце, где Хакс подолгу смотрит в шахту и пытается вспомнить хотя бы что-нибудь. (вспомнить то, чего ещё не было) Хакс приказывает усилить охрану термоосциллятора снаружи и изнутри: начинается проектирование дополнительных пушек, а штурмовиков становится всё больше и больше. Они стоят немыми белыми колоннами, и тянущая тревога теперь не прекращается ни на секунду. Временами в коридорах, где энергетики рекомендовали низкий уровень освещения, белые тени начинают плясать и двоиться в глазах, и Хакс представляет себе, что все эти штурмовики — на самом деле один штурмовик, множащийся иллюзией зеркала. Клоны. Какая нелепая мысль. Эти нелепые мысли были бы не так невыносимы, если бы вслед за ними не приходили новые — гложущие и неотвязные. После того, как просчитаны все варианты воздушных атак на термоосциллятор и предусмотрены все сценарии диверсий изнутри, разум Хакса начинает неизменно упираться в дроидов. Дроиды работают исправно, никаких сообщений о неполадках не было с того самого дня, как разведывательная группа впервые высадилась на этой снежной планете. Однако ощущение, что он что-то упускает, не оставляет Хакса ни на секунду. Его голова гудит, и этот постоянный гул сводит с ума. Хакс идёт в медотсек за новой дозой стимуляторов и не спускает глаз с медицинского дроида всё то время, что тот делает инъекцию. — Что с тобой не так? — зло спрашивает он. Дроид невозмутимо прикладывает к месту укола дезинфицирующий пластырь и отъезжает к утилизатору. Хакс снова чувствует себя очень глупо. И, разумеется, именно в этот момент в медотсеке появляется Рен. Рен всегда появляется в самый неудобный момент из возможных: самым вопиющим был инцидент с хвойным лесом, который Хакс предпочёл бы стереть из своей нестабильной памяти. База тогда была отстроена на двадцать пять процентов, и Хакс прилетел с плановой инспекцией. Почему Рен увязался за ними, было загадкой, но Хакс не имел ни малейшей возможности воспрепятствовать такому сопровождению. Наверное, с этого момента Хакс и начинал отсчёт: именно тогда твёрдая земля, на которой он, согласно личному делу, стоял так властно и крепко, впервые пошатнулась под его ногами. Нет, разумеется, им уже тогда завладевало понимание, что такая амнезия выбивается за рамки нормы, однако всё хорошо до тех пор, пока ты не откроешь рот и не скажешь, что всё плохо. Разве не так? Когда шаттл снижался и маневрировал, приближаясь к посадочной площадке, Хакс оторвал глаза от слепящего снега и неожиданно для себя произнёс: — Почему здесь хвойный лес? Позже, возвращаясь мыслями к этому моменту, Хакс не мог определить, почему и с какой целью он задал именно этот вопрос. Получилось гораздо громче, чем он рассчитывал: двое офицеров подняли головы, штурмовик поменял позу, а Рен, застывший чёрной глыбой, чуть приподнял руку, но тут же снова замер. Все молчали. Офицеры переглянулись. — Прошу прощения, сэр? — неуверенно произнесла лейтенант Элла Скорр. Хакс открыл рот, собираясь озвучить то, что только что промелькнуло в его голове, но к своему ужасу понял, что мысль ускользает от него, нет, даже — убегает. Молчание затягивалось. Офицеры снова переглянулись. Хакс осознавал, как глупо выглядит, беспомощно озираясь по сторонам в поисках (своей мысли) подсказки. Его глаза остановились на Рене — тот не шевелился, и Хаксу показалось, что непрозрачный визор маски скрывает очень нехороший взгляд, пронзительный и понимающий. Хакс помотал головой. — Я подумал… — забормотал он, чтобы сказать хоть что-нибудь. — Я подумал, что хвойный лес не вяжется с… прочими характеристиками… эта планета, арктический климат и хвойный лес, они… они противоречат друг другу. И это был финал. Это был финал того имиджа, который он распознал и тщательно поддерживал, и финал того существования, в котором ему не нужно было каждую секунду доказывать себе, что происходящее действительно происходит. Скорр смотрела на него огромными глазами и совершенно не понимала, что делать. Второй офицер явно решил предоставить ей честь самостоятельно разбираться с ситуацией. Рен не подавал признаков жизни. Хакс по-прежнему ощущал его взгляд, и в нём закипала злость. На Рена, на Сноука, на себя, на свою нелепую выходку и на невозможность догнать мысль, которая его зацепила. — Может быть… Инженеры-экологи… я… — лепетала Элла Скорр, молодая, неопытная и с безнадёжным нулём в графе «Решительность в непредусмотренных протоколом ситуациях». — Забудьте, лейтенант, — глухо ответил Хакс. От облегчения, проступившего на лице Скорр, ему стало противно. Он отвернулся к иллюминатору и попытался представить себе последствия этой ошибки. И в голову приходило только одно — Рен что-то понял и будет за ним следить. — Рен, вы что — следите за мной? — устало спрашивает Хакс. Рен молчит. Дроид копошится около утилизатора. — Я не слежу за вами, — наконец отвечает Рен. Проклятый модулятор не выдаёт никаких интонаций. — Я появился здесь с той же целью, что и вы. Мне нужны стимуляторы. — Вам-то они зачем? — Хакс прислоняется к стене. Лёгкое головокружение, вызванное медикаментом, никогда ещё не раздражало его так сильно. Вместо того чтобы пойти и (что-то делать) назначить совещание с главами отделов искусственного интеллекта, он вынужден ещё несколько драгоценных минут провести в компании любителя метафизики. Любителя невозмутимо смотреть на него сквозь визор маски. Смотреть, как генерал Первого Порядка теряет рассудок у всех на виду. — Вы намекаете на то, что я бесполезен? Советую в следующий раз поделиться этим соображением с Верховным Командующим. — Непременно, — Хакс закрывает глаза, представляет голограмму Старкиллера, крутит её, увеличивает, изучает колонки цифр и стрелки, указывающие направления эвакуации для научно-исследовательского центра. Эвакуация — тема, которая пока ещё теплится на дне его разума: она вот-вот всплывёт, облепит его голову щупальцами и погонит новые волны мутной тревоги. Хакс сдерживает эту тревогу усилием воли, последним, что у него осталось. Нельзя охватить всё сразу. Сейчас на главной арене только дроиды, дроиды и то, что с ними, проклятье, не так. — … ограниченность мысли, — Рен, похоже, говорит уже не первую минуту. Хакс открывает глаза и морщится от света. Рен сидит у противоположной стены процедурного кабинета, рукав его хламиды закатан. На бледной руке у него такой же пластырь, как у Хакса. — Рен, я сомневаюсь, что вы сказали что-то осмысленное, но поскольку стимуляторы подействуют только через несколько неприятных мгновений, развлеките меня повторением, — Хакс не знает, зачем он напрашивается на разговоры с Реном, — зачем вообще кому бы то ни было напрашиваться на разговоры с Реном? — но списывает это на (сон) усталость и действие медикаментов. Рен наклоняется вперёд. — Элегантные формулировки, Хакс, не спасут, когда вас … — Рен не договаривает, будто бы спохватившись. Он делает видимое усилие и снова откидывается к стене. Они сидят в одинаковых позах и с одинаковым пластырем: зеркальные отражения. Хакс думает о зеркалах, о зеркалах и штурмовиках, которые представляются лишённому сна разуму множеством копий; думает о немых буквах в своём личном деле, о ночных пустых непустых коридорах, обо всём, что расползается перед его глазами, обнажая то, что он не готов увидеть. — Проклятье, Рен, — шепчет он. — Просто скажите мне, что хотели. Тишина, яркий свет, бесстрастная маска. Хакс старается не моргать, потому что ему кажется, что Рен может просто исчезнуть. Всё может просто исчезнуть. — Я хотел сказать, что вы хорошо просчитываете сценарии, — механический голос Рена чуть стряхивает с него одурь. — Однако ограниченность мышления не позволяет вам выдвинуться за границы тех сценариев, что по сути своей стандартны. Вы обезопасили термоосциллятор, и это прекрасно, но вы взяли стандартный сценарий — нападение. Но что если… Рен делает паузу, и Хакс думает, что именно сейчас он должен что-то прокомментировать. Вариантов множество. Ограниченность мышления. Важность мнения Рена о противодиверсионных мерах. Важность мнения Рена о способности других людей просчитывать сценарии. Важность мнения Рена. Но Хакс молчит. Рен продолжает, он говорит быстро и напряжённо, и никакой модулятор не может этого скрыть. — … что если ваш дроид — не охранник, а техник, медик, ремонтник — встретит кого-то, кого не должно здесь быть? Что если он встретит диверсанта, но не сможет распознать его, идентифицировать, дать сигнал? Что если он просто проедет мимо, займётся своим делом — потому что в самую его структуру не заложено умение вовремя сообразить, что происходит что-то не то? Ослепительный снег вдруг вспыхивает перед глазами Хакса. Он подаётся вперёд. Голова словно увеличивается, падает с плеч, ухает в чёрную пропасть, но Хакс собирает все силы и фокусирует взгляд на визоре маски. — Вам что-то известно? — отрывисто спрашивает он. — Это ваши… метафизические штуки… Сила, предвидение, что там ещё? Проклятье, Рен, если вы что-то видели, вам лучше… — Я ничего не видел, — отвечает Рен. — Я всего лишь… исследую границы безумия. — Что? — Хакс резко встаёт с места, пошатывается, падает обратно на скамью, хватается за виски. Рен безучастно наблюдает за ним. — Границы безумия, Хакс. Вы никогда не задумывались о них? Ваши границы безумия пока что вмещают только бесконечные патрули. За вашей спиной шепчутся о том, что вы — параноик и психопат. Они говорят, что ваше положение — результат второго, а бюджет проекта — результат первого. Но они не подозревают, что происходит на самом деле. Рен тяжело поднимается, застывает на пару секунд, затем делает шаг вперёд. Его фигура двоится и множится в слезящихся глазах Хакса. — На самом деле — происходит исследование границ безумия. И если ваше безумие пока что сводятся к проверке всех углов, то безумие противника — это корабли, совершающие посадку на сверхсветовой скорости. Вы должны быть безумнее их, — Рен чуть склоняет голову. — Вы должны быть намного безумнее их всех. Хакс снова видит множество вариантов ответных реплик — или ответных действий. Но получается у него только глупо повторить: — Корабли, совершающие посадку на сверхсветовой скорости? Рен садится с ним рядом. То, что доносится из модулятора, ни на что не похоже. Проходит пара мгновений, прежде чем Хакс понимает, что Рен смеётся. — Да, корабли, совершающие посадку на сверхсветовой скорости, — говорит он сквозь смех. Хакс чувствует, что его губы тоже растягиваются в усмешку. Или в страшный оскал. Они сидят в медотсеке и смеются, и Хакс думает, что не может быть ничего более безумного. Он ошибается. Хакс в бешенстве. Он по-прежнему не знает, кто он такой, но это неважно: кому угодно не понравится, когда от него что-то скрывают. А Рен что-то скрывает: произошедшее в медотсеке — не что иное, как часть искусного спектакля. Первые два часа после того разговора Хакс чувствовал себя так, словно за его спиной раздувались не полы шинели, а огромные крылья. Он поднялся на поверхность и принялся бродить по заснеженным тропам. Было тихо — только ровный гул со стороны базы и треск мёртвых чёрных веток под его сапогами. Было как-то странно спокойно, как будто бы тревога, которая поселилась в его разуме, медленно выцветала, бледнела и растворялась. Как будто бы теперь всё стало ясно и хорошо. Было ещё и какое-то странное воодушевление: ты трое суток убивался над задачей, а потом внезапно нашёл изящное решение — и теперь предвкушаешь, как будешь со смаком расписывать его, не упуская ни одной детали. Хакс шагал и шагал, не видя ничего вокруг, а потом внезапно застыл. Пару минут он стоял, глядя на сероватый снег под ногами, а затем связался с дежурным и вызвал транспорт. Забавное, наверно, зрелище, думал он, шагая к кабинету. Военачальник и руководитель проекта сначала сутками бродит по коридорам технических сооружений, а затем забредает глубоко в лес. Границы безумия. Хакс всю ночь работал над проектом апгрейда дроидов: кажется, он впал в какой-то транс — в воспалённых глазах плясали параграфы документации, он печатал с невероятной скоростью и отчаянно царапал руки, когда необходимо было прерваться и что-то обдумать, разобраться с противоречием. В конце концов он сорвал заусенец, и кровь из ранки стала капать на планшет. Хакс попытался стереть её рукой, но только размазал. Он печатал и печатал, вызывал на проекционный стол схемы, поднимал архивы, разбирал прецеденты — и прекрасно понимал, что не прерывается ни на секунду только потому, что его уже настигает осознание произошедшего. А когда оно настигнет, он будет в бешенстве и не сможет работать. И только когда была поставлена последняя точка, Хакс позволил себе приступить к анализу ситуации. Итак, все на базе в курсе, что он не спит по ночам, и легко было предположить, что ему постоянно требуются стимуляторы. Оставалось только подкараулить его, обдолбанного, лишённого привычных защит, подкараулить и заставить слушать весь этот многозначительный метафизический бред. Какая, в самом деле, низость: это всё равно, что воспользоваться провалом своего коллеги, чтобы получить повышение по службе. Хакс морщится: он надеется, что стал генералом к тридцати трём годам не потому, что в совершенстве овладел этим искусством. Впрочем, думать сейчас нужно не об этом, а о том, кто за этим всем стоит. Это точно не Рен, Рен — всего лишь пешка: всю жизнь был ею и ею же умрёт. У него просто-напросто не хватило бы мозгов, чтобы провернуть подобную схему. Проникнуть в чужой разум и стереть все воспоминания, до которых дотянулся? Опутать этот разум мерзкими липкими нитями тревоги? Лишить соперника сна и отправить в бесконечные прогулки по коридорам, заставить задавать странные вопросы и бояться собственных солдат, ставших похожими на копии копий? И, разумеется, большой финал: подстроить личную встречу, рассыпать множество пугающих намёков, окружить противника тенями, часть из которых тот видел в отражении своих собственных глаз?.. Хакс восхитился бы подобной игрой: когда он читает исторические и политические трактаты, ему противно от того, что когда-то проворачивали звёздные фигуры, но не отдать им должное он не может. Хакс восхитился бы, но восхищаться тут нечем: если рассуждать, как в детективе, то у Рена есть мотив, но нет возможности. Рен с радостью свёл бы его с ума и доложил Сноуку, остался единоличным командующим и принялся с восторгом вертеть в руках новую игрушку — а потом сломал бы её. Сломал, не рассчитав силы, отправил на свалку всё, на что Хакс, согласно остаткам памяти, потратил половину своей жизни. Но Рен не смог бы, просто не смог — изучение его личного дела привело Хакса к простому выводу: Рен не видит дальше своего носа, скрытого под глупой маской. Он вообще ничего не видит и просто бежит, в ужасе и отчаянии, бежит и не может остановиться. Он сбежал от родителей, чтобы стать джедаем, потом сбежал от мастера, чтобы стать главой мутного ордена, потом сбежал от ордена, чтобы разгуливать по базе в тёмном одеянии и оказываться не в том месте не в то время. Хакс ненавидит предательство и ненавидит тех, кто всё время бежит — тех, кто боится встретить происходящее лицом к лицу. Хакс не ненавидит лично Рена, потому что Рен — всего лишь один из многих, и он даже, наверное, не очень-то в этом виноват… Однако факт остаётся фактом: Рен — жалкое создание, не способное придумать и воплотить хоть что-то, отдалённо напоминающее план. Но если это не Рен, то остаётся только фигура за его спиной; Хакс изучал и материалы по Сноуку. Вся конкретная информация была засекречена, а из анализа политических сводок удалось понять, что Сноук — тот портной, который, увидев у соседей таблички с надписями «Лучший мастер в мире», на своей написал «Лучший мастер на этой улице». Он долгое время стоял в тени и наблюдал, как перевороты идут один за другим и всякий сброд, якобы сохранивший верность Империи, давит и режет друг друга. В удачный момент, когда все вокруг уже выли от бесконечных распрей, а экономика балансировала на краю пропасти, он вышел на свет и создал у всех впечатление, что с его приходом к власти с междоусобицами будет покончено. А ещё он, заручившись поддержкой анонимных спонсоров, засыпал всё вокруг кредитами. Деньги и порядок сами по себе были достойными ставками, но Сноук поставил ещё и на Силу — и, поскольку все вокруг были идиотами-метафизиками, просто не мог не выиграть. Это внушало всё то же уважение с привкусом омерзения, и Хакс решил, что не возражает против такого командира. Раз уж вышло так, что он оказался со стёртой памятью под чьим-то крылом, пусть лучше это будет крыло таинственного и спокойного интригана. Хакс с ужасом представил себе свою службу под началом у Рена и поскорее отогнал эти мысли. Всё это, изучение архивов и выстраивание предположений, заняло вторую неделю осознанного существования Хакса: когда он устал смотреть на своё личное дело, молчащее, словно надгробие, то принялся копать в направлении своего окружения. Ему удалось получить смутное представление об истории и идеологии организации, в которой он занимал столь высокое положение, но вот выяснить, к чему они готовились и в чём конкретно состоял план, не получилось. Каждый раз, когда он задавался этим вопросом, размышления плавно перетекали в знакомую колею: защитить Старкиллер. В конце концов Хакс решил, что сперва разберётся с первоочередной задачей, а затем уже выяснит, против кого собрался выступить Первый Порядок. Но временами мысль об этом забегала в его голову, забегала и воровато осматривалась — прекрасно знала, что ей сюда нельзя, но просто не могла не приходить. Куда будет направлен выстрел Старкиллера? Это не может быть Республика, слишком мощная и слишком жизнеспособная: агрессия в её сторону была бы смертельной ошибкой. Самый разумный вариант действий — перемирие, ведь мир никогда не означает конца настоящей войны. Они должны отойти в сторону, обеспечить своим территориям порядок и процветание. Они должны просто спокойно ждать, пока Республика провалит всё, что взяла на себя, подведёт всех, кто на неё рассчитывал. Республике не нужен внешний враг, чтобы потерпеть поражение — напротив, внешний враг сделает её сильнее. Они будут готовиться к битвам, вести битвы, праздновать победы в битвах — словом, бежать и не хотеть остановиться, не хотеть взглянуть на самую свою суть и прийти в ужас. Бежать, как безумные. (как Рен) Итак, это не Республика. Перемирие заключено, и если Сноук не идиот, он не станет нарушать его. Лидеры Республики, вероятно, как раз идиоты, но даже им понятно, что их поддерживают те, кто им верит. Верит в то, что они — «хорошие», что они никогда не откажутся от своих слов, не бросятся из-за угла, не предадут своих. (не предадут детей) Это не Республика: в борьбе с ней Хакс и Старкиллер окажутся лишь террористами-смертниками, незначительной короткой вспышкой, пешкой, пропажи которой с доски никто и не заметит. Хакс не хочет думать, что он — человек, который мог стать частью подобного проекта. Хакс не хочет думать, что он вообще за человек. И не хочет думать, не является ли военным преступлением то, что он не докладывает о своём состоянии и не снимает с себя все полномочия. Наверное, нет: его задача — защитить Старкиллер, и в этом ему нет равных. Когда придёт пора стрелять, он отойдёт в сторону. Он передаст оружие тем, кто знает, почему стрелять — правильно. Всё это было давно, так давно — несколько месяцев назад; теперь Хакс не размышляет на все эти метафизические темы. Он в бешенстве. Ему нужно разобраться, что происходит здесь и сейчас, и единственный вывод, к которому он может прийти, таков: это заговор. Заговор Рена и Сноука, двух проклятых адептов Силы, которые решили, что последней определяется всё. Двух мерзких созданий, не умеющих играть по-честному. Заговор — слишком громкое слово, потому что Рен явно не является ни автором, ни исполнителем идеи: он — актёр на роли второго плана, бегает вокруг и создаёт нужную атмосферу. Сноук — вот главный режиссёр спектакля, он наслаждается тем, как Хакс смотрит на расползающуюся реальность, смотрит и не подаёт виду: похвальное упрямство, но как долго ты ещё продержишься. Хакс представляет, как Рен, жалкий в своём стремлении угодить, предлагает новые варианты: А давайте я расскажу ему ещё и о кораблях на сверхсветовой скорости? Представляет, как Сноук властно кивает: Будь осторожен, мой ученик, не дай повода для подозрений. Хаксу становится мерзко, душно и невыносимо, и он почему-то думает о водопадах, о зелени и о величественных скалах. Оказаться бы подальше отсюда. Но безопасность Старкиллера всё ещё под угрозой, и Хакс не может сбежать от этих двух свихнувшихся садистов, которые лишили его памяти и хотят лишить ещё и разума. Безопасность Старкиллера всё ещё под угрозой. Хакс идёт по коридору недалеко от своего кабинета, когда происходит то, что он не в силах даже охватить сознанием. Ему кажется, что он видит события не в правильной последовательности: сначала — двое патрульных, исчезающих под грудой искорёженного металла, затем — короткий и яркий взрыв панели управления. Обшивка разнесена в клочья, всё в огне, едкий дым, пронзительный визг сирены и ни одного человеческого крика. Хакс стоит в пяти метрах от того, что только что блистало чистотой и порядком, а теперь стало горящей кашей: он не может пошевелиться и не может отвести взгляда. Всё это бессмысленно, неправильно, всё не должно быть так, это было не так, корабли на сверхсветовой, лес на заснеженной планете, человек, который не до конца человек, потому что не знает, кто он такой, всего этого не может быть. Когда огонь вдруг замирает, перестаёт быть живым и движущимся, Хакс сперва нисколько не удивляется — произошло так много всего, почему бы не произойти ещё и этому. Однако затем он видит, что в противоположном конце коридора стоит Кайло Рен: его правая рука выброшена вперёд, а пальцы скрючены, словно их свело судорогой. Рен удерживает огонь. — Ну что же вы стоите, — выдыхает Рен. — Помогите им! Хакс выходит из оцепенения и бросается вперёд. Дым застилает его глаза, он кашляет, падает на колени и прижимает ко рту и носу рукав кителя. Из-под куска обшивки виднеется рука одного из штурмовиков, Хакс хватает её — она горячая, такая горячая, будет ожог — и тащит тело на себя, пытается тащить, пытается сдвинуть с места, но ему тяжело, страшно тяжело, он не может ничего сделать. — Я не могу, Рен! — кричит он, и крик отдаётся режущей болью в раздражённом горле. — Я не могу. — Я не сумею… одновременно… удержать огонь и… поднять обшивку… — доносится до него голос Рена. — Я попробую, но… будьте осторожны… слышите? Берегитесь… огня. — Понял вас, — отвечает Хакс. Дым разъедает глаза, и он пытается сфокусировать взгляд на единственном, что сейчас важно: руке штурмовика. Никакая безопасность базы не имеет смысла, если ты так глупо потеряешь солдата — потеряешь, потому что, оказывается, не знаешь ничего ни о технике безопасности при пожарах, ни о правилах извлечения пострадавших. Потому что ты не готов. Рен выкидывает вперёд другую руку и издаёт громкий, прямо-таки животный крик, он искажён модулятором, но его природа ясна каждому, кто хоть раз испытывал страшное, всепоглощающее отчаяние от осознания собственной не-всесильности. Обшивка не двигается, и Хакс, стоя на коленях посреди неподвижных языков пламени, на пару мгновений решает, что они проиграли. Но затем крик Рена становится другим: это уже не злость на свою слабость, а чистая и безраздельная ярость; Хакс содрогается от мысли, что такая мощь дана человеческому существу. Кусок металла резко срывается с места и с силой впечатывается в каменную стену, обнажённую взрывом. Летят искры. Застывший огонь — мёртвая красная материя, не предназначенная для того, чтобы кто-то видел её такой, — на пару мгновений приходит в движение, однако тут же снова замирает. Рен падает на колени и сгибается пополам, но не опускает правую руку. Хакс хватает обоих штурмовиков за запястья и тащит, тащит, тащит так, будто бы от этого зависит всё, во что он когда-либо верил. Проходит всего пара минут, но когда он отпускает штурмовиков и оборачивается, оказывается, что всё уже закончилось: набежавшие дроиды-пожарники укротили огонь, почти весь дым устранён, а ремонтники ковыряются в обломках металла. Рен снова стоит на ногах, и его рука по-прежнему вытянута вперёд — словно он всё ещё держит огонь, которого больше нет. Хакс поворачивается обратно и едва не вскрикивает от неожиданности: штурмовики, которые только что безвольно лежали на полу, стоят прямо перед ним. — Благодарим вас, сэр, — говорит один из штурмовиков. Его шлем будто бы совершенно не повреждён, хотя Хакс готов поклясться, что только что видел на нём чёрную вмятину. — Благодарим вас, — повторяет второй. Хакс смотрит на них во все глаза. — Вы… — он заходится в приступе кашля. Штурмовики терпеливо ждут. — Вы… вам нужно в медотсек… нет, подождите… где проклятые медицинские дроиды… носилки… я сейчас… — Благодарю за заботу, сэр, — невозмутимо говорит второй штурмовик. — Мы в полном порядке, сэр. Разрешите продолжить патрулирование? — Я… вы… — Хакс видел, определённо видел, что шея этого штурмовика была повёрнута под неправильным, неестественным, невозможным углом. Верхняя часть панели, отлетевшая при взрыве, ударила его с огромной силой, и он рухнул как подкошенный, а через секунду его погребла под собой искорёженная обивка. Границы безумия. — Сэр? — спрашивает первый штурмовик. Хакс опускает глаза. — Вы… — беспомощно шепчет он. — Вы… вы же горели. — Да, сэр, — произносит второй штурмовик. — Мы все горели. Разрешите идти, сэр? — Свободны, — говорит Хакс тихо, совсем тихо; он глядит в пол и не решается поднять глаза до тех пор, пока шаги удаляющихся штурмовиков не затихают. Затем он смотрит на свои руки: они грязные и покрасневшие: кожа, наверное, слезет. — Они живы? — говорит кто-то прямо в его ухо. Хакс резко оборачивается — и отшатывается, наткнувшись на глухую маску: она чем-то похожа на проклятые белые шлемы. — Они живы? — повторяет Рен, он явно с трудом стоит, и его руки дрожат. — Они смогли уйти на своих ногах? — Рен… — Хакс хватает его за локоть. — Рен, вы как? — Я… не думал, что настолько крут, серьёзно, — Рен разводит руками, словно извиняясь. Хакс издаёт смешок, который немедленно вызывает новый приступ кашля. — Вы невероятно круты, — говорит он, вытирая выступившие слёзы. Рен снова разводит руками и тут же начинает медленно оседать на пол. Хакс, всё ещё вцепившись в его локоть, тоже опускается на колени. Они застывают посреди коридора, словно нелепая скульптурная группа. Хакс смотрит в визор маски, не отрываясь. — Вы ведь тоже понятия не имеете, что здесь только что произошло, — он не спрашивает, просто констатирует факт. Забавно: всего пару часов назад он размышлял о том, что никогда не покажет этим фанатикам Силы, что творится в его голове. — Не малейшего, — кивает Рен. — Вы знаете, Хакс, когда я говорил с вами о границах безумия, я понятия не имел, что они могут быть настолько… невозможными. — Почему вы выбрали такой идиотский способ построения разговора? — Хакс отпускает локоть Рена и принимается смотреть в стену. — Не могли сразу начать с того, что происходит что-то странное и вы понятия не имеете, что с этим делать? — Не знаю, — безучастно говорит Рен. — Я постоянно вижу что-то странное. Я вообще не знаю, почему принялся тогда вам об этом рассказывать. Вы же могли как угодно воспользоваться этой информацией. — Вы что — тоже думали, что я в заговоре со Сноуком? — Хакс старается не смеяться, потому что смеяться больно, но не может удержаться. — Я разве похож на того, кто будет устраивать изощрённую многоходовку против своего сокомандующего? — Не знаю. А я похож? — И я не знаю, — честно отвечает Хакс. — Пойдёмте, я провожу вас в медотсек. Из-за маски, конечно, не видно, но мне кажется, что у вас сейчас пойдёт кровь из носа. Перестарались, спасая наших пострадавших. Которые тут же отряхнулись и пошли дальше. — Вы тоже перестарались, — Рен кивает на его руки. Хакс опускает голову. — Да… вы знаете, я ненавижу огонь. Круто вы его всё же затормозили. Это какая-то ваша личная фишка, или у вас любой желающий может научиться? — Не знаю насчёт любого. Мне почему-то с детства хотелось контролировать огонь. — Вы помните детство, везёт. — Что? Почему? Хакс поднимается на ноги и протягивает руку. Морщится, когда Рен хватается за неё. — Пойдёмте, — говорит он. — Продолжим этот разговор в медотсеке. Это же наша излюбленная локация для метафизических бесед. Но Рен вырубается в самом начале пути, и поговорить не удаётся. Хакс вызывает дроидов с носилками и думает обо всём сразу: о многоходовках, об огне, о том, что он упустил важную деталь — если не понимать, кто ты и кто вокруг тебя, можно проморгать важные союзы. А ещё он думает о штурмовиках. Мы все горели, бормочет он себе под нос. Они все горели.