Мир живых

***

Окна клиники Уотсона были темны, когда Холмс, запыхавшись, до неё добежал. Он сжал и разжал руки в кулаки несколько раз, пытаясь успокоиться, прежде чем открыть отмычкой замок двери. Всё это время холодные щупальца страха сжимали его сердце. Вдруг уже слишком поздно? «Это невозможно», − подумал он. Доктор не мог обогнать его, учитывая его неторопливую походку, даже несмотря на время, которое потребовалось, чтобы достать и прочитать письмо. Письмо. Кровь снова застыла в венах Холмса только от мысли о нём. Это не просто письмо − это предсмертная записка. И она лежит у него в кармане. Он должен всё остановить и вернуть прежний порядок вещей. Чего бы это ему не стоило. Привычно подавив эмоции, Холмс сосредоточился. Нет, никоим образом Уотсон не мог оказаться здесь раньше него. Логика была здравой, но сомнения всё же леденили кровь. Механизм замка, щёлкнув, встал на своё место, и дверь наконец-то открылась. Внутри, как он и ожидал (и о чём молился, даже не сознавая этого), не было никого. Он не стал зажигать свет и прислонился к стене, чтобы подождать доктора в темноте и не спугнуть его наличием освещения. Когда Уотсон уже войдёт в дом, Холмс найдет способ выбраться из своего укрытия так, чтобы удержать его от исполнения трагического замысла и обеспечить безопасность. Прошли две минуты, но доктор всё ещё не появлялся. На шестой минуте Холмса охватило нетерпение. Что задержало Уотсона? Вскоре к нетерпению добавилась паника. Уотсон упоминал в письме о Темзе и наблюдении за её темным, бесконечным потоком. Может быть, он изменил свой план? Он мог быть на мосту, и в эту минуту собираться с него спрыгнуть, а единственный человек, который мог остановить его, глупо протаптывал дыру в полу его клиники. Требовалось принять решение, и Холмс колебался: уйти и, начав искать друга, рискнуть пропустить его возвращение, или остаться и подождать его в темноте − и фигурально, и буквально? К счастью, его размышления были прерваны металлическим скрежетом ключа в двери. Рука Уотсона уже была в его кармане, когда он медленно переступил через порог, и Холмс приготовился в случае необходимости одним прыжком броситься к нему и силой отнять оружие. У него не было ни малейшего желания учинять насилие, тем более ввязываться в драку с измученным отчаянием другом, но если другого выхода не будет, он станет удерживать того от попыток навредить себе любым способом. В течение нескольких напряжённых секунд, не моргая, Холмс следил за рукой Уотсона. Наконец, появилось содержимое кармана. Уотсон достал из него бутылку виски, в которой уже не хватало трёх или четырёх больших глотков, и, сделав из неё ещё пару, снова спрятал в карман. Холмс дождался, когда друг зажжёт одну из ламп в комнате. Теперь Холмс видел его опущенные плечи и подрагивающую руку, бесцельно скользнувшую по стене. Вдруг Уотсон, словно вспомнив о чем-то, сделал боком шаг к двери, ещё шаг, и через мгновение он мог вновь переступить порог и уйти − неизвестно куда и с какими намерениями. Медлить было невозможно. Холмс бесшумно выскользнул из затенённого угла и встал между доктором и дверью. И, чтобы доктор не принял его за грабителя, серьёзно и спокойно обратился к нему: − Уотсон! Ради Бога, не пугайтесь. Сейчас вы всё поймете. Я всё объясню... Замерев при звуке его голоса, Уотсон словно начал задыхаться. Затем все же втянул воздух и резко повернулся. Его глаза, едва охватив взглядом фигуру Холмса, расширились от ужаса, и он издал сдавленный вскрик. Он стал быстро пятиться назад, пока не достиг противоположной стены. Прижавшись к ней спиной, он запустил руку в другой карман, достал револьвер и направил его на приближающегося детектива. − Де... держитесь подальше от меня! Отойдите, говорю вам! Он на мгновение зажмурился, как будто надеялся, что тот, кого он видел, исчезнет. − Вы не настоящий. Я знаю, что вы не настоящий! Идите прочь! Подняв руки, чтобы продемонстрировать свою безобидность и попытаться успокоить своего возбуждённого друга, Холмс продолжил терпеливым, увещевательным тоном: − Уотсон, пожалуйста, послушайте. Сейчас я всё расскажу. Я... О, нет! Какая оплошность!. Маскировка. Он всё ещё носил маскировку. Холмс проклял свой собственный идиотизм. Почему он её оставил? В письме же было ясно сказано... Ах, вот почему. Он прочитал письмо и бросился бежать, не уделив своему внешнему виду должного внимания. Это было нелепой и большой ошибкой, сделанной в самый неподходящий момент. Совладав с досадой на собственную несообразительность, Холмс предпринял новую попытку объясниться. − Подождите, Уотсон, пожалуйста, позвольте мне показать. Это я, ваш друг, Шерлок Холмс. Он отклеил фальшивый нос, закрывающий его собственный, и снял седой парик, чтобы продемонстрировать свои тёмные и взъерошенные волосы. − Мой друг, это только маскировка, та, которую вы сегодня уже видели, и сквозь которую вы меня разглядели. Пожалуйста, поверьте, когда я говорю вам, что у меня не было намерения напугать вас таким образом. Нет ничего, что я хотел бы меньше, чем взволновать и расстроить вас, Уотсон. Вы должны мне поверить. Уотсон выглядел растерянным и испуганным. Понимание так и не отразилось в его расширенных глазах. Когда же он заговорил, его речь была сбивчивой, как у ребенка, который начинает много говорить в попытке успокоить самого себя, а не кого-то. − Но... нет. Нет. Холмс мёртв... я был там, когда это произошло. Вы не настоящий. Вы − фантазия больного ума. Мой друг Холмс... Человек, которого я... Нет. Холмс мёртв. Рука, держащая пистолет, дрожала. − Уотсон, нет. Посмотрите на меня. Если вы посмотрите, вы увидите. Я не призрак, я из плоти и крови. Я знаю, что заставил вас страдать, я сожалею об этом, но на то были причины. Я всё вам расскажу. И вы поймёте. Но сейчас я стою перед вами, это я, я жив и... Пожалуйста, вы должны выслушать меня. Доктор уже дрожал всем телом, когда он нацелил оружие прямо в грудь Холмсу и щелчком взвёл курок. По его щеке заскользила слеза, оставляя за собой влажный след. − Прекратите говорить, прекратите говорить его голосом! Я не знаю, как вы это делаете, но это невыносимо! Остановитесь и уйдите! Пожалуйста, я прошу вас просто уйти. Имейте же совесть, имейте милосердие и позвольте страдающему человеку умереть спокойно! Холмс вздрогнул и даже чуть покачнулся, как будто получил сильный удар. И ощущение было точно такое же. Он опустил руки и голову, чтобы выглядеть менее угрожающим, но не отвёл глаз от Уотсона, начав снова медленно приближаться к другу. − Нет. Нет, я не позволю вам это сделать. Стреляйте в меня, если вы собрались выстрелить, Уотсон. Возможно, мне действительно лучше быть убитым. Мне тоже невыносимо видеть вас в таком состоянии. Но я надеюсь, что это временное помутнение рассудка. Это случается от горя и переживаний. Но потом... Прошу вас... Я сожалею... − говоря это, Холмс не спускал взгляд с друга, заставляя слушать свой размеренно звучащий голос, усилием воли сдерживая подступавший к горлу спазм. Его голос должен быть ровным и спокойным, таким, к какому привык Уотсон − это единственный шанс удерживать его внимание. Уотсон действительно замер на месте и не оказал сопротивления, когда Холмс потянулся за револьвером и выдернул его из холодных пальцев. Холмс немедленно вытащил из него пули и спрятал их в свой карман, а потом отбросил оружие так далеко, как только смог. Револьвер с металлическим звуком ударился об стену. Когда Холмс повернулся к своему другу, тот наблюдал за ним широко распахнутыми, растерянными и испуганными глазами. Холмс осторожно взял доктора за руки, надеясь, что прикосновение его успокоит. Пальцы Уотсона были совершенно ледяными. Холмс сжал их своей горячей ладонью. Доктор, опомнившись, вырвал руку и заговорил тихим разбитым голосом: − Он умер. Вы не можете быть настоящими. Мой Холмс давно умер. − Затем Уотсон обхватил голову руками. − Господи, что это? Что со мной происходит? Детектив морщился от внутренней боли, режущей его тысячей стеклянных осколков. Это было очень тяжело. Но он не собирался сдаваться. Именно последняя фраза его обнадежила: Уотсон вышел из оцепенения, осознал происходящее и стал задумываться над ним. − Послушайте, Уотсон. Ведь вы не видели меня мёртвым, ведь так? − Нет... Да... − И вы понимаете, что я не призрак? − О, Боже... Но Холмс... Но вы разбились, упав со скалы. − Нет. Мне удалось выжить. − Но как? Как можно выжить, упав в водопад? Если вы даже выжили, ваше тело должно быть искалечено. − Уотсон, я жив и здоров. И вы тоже. Вы только выслушайте меня, и вам всё станет понятно. Уотсон и слушал его, и не слушал. Косился на закутанного в непрезентабельную, хорошо скрывающую фигуру одежду Холмса, морщился и хмурил лоб: − Но переломы, ушибы... Как?! Холмса осенило: − Уотсон, я могу вам доказать! В мгновение ока скинув с плеч длинный потрёпанный сюртук продавца книг, он начал расстёгивать пуговицы, но от спешки они застревали в петлях, и он, отбросив все церемонии, стремительным жестом разорвал полурасстёгнутую рубашку. Оторвавшиеся пуговицы щелкнули по полу. Холмс распахнул ткань, чтобы обнажить свою мускулистую бледную грудь, гладкую и без шрамов, которых так страшился его друг, и прижал к ней руку Уотсона в области сердца. − Что скажете, доктор? Вы чувствуете моё сердцебиение? Я не призрак и не плод вашего воображения. Я есть я. Я настоящий, Джон. Подняв свободную руку, Холмс мягко коснулся лица Уотсона и стёр большим пальцем слёзы, в то время как тот, замерев, уставился на тыльную сторону его руки. Холмс сильнее прижал ладонь Уотсона к своей груди, чтобы он ощутил, как его сердце снова и снова настойчиво телеграфирует одно-единственное сообщение. Поверьте мне. Поверьте мне. Поверьте мне. Поверьте мне.