Люби меня глубже

За плечами у них три поцелуя на двоих: «будь со мной», «я знаю, ты сомневаешься, но…», «мои чувства к тебе настоящие». Бэкхён не лгал, его слова шли из души, вот только Чондэ этого не чувствовал. Он боялся. Этот страх легко улавливался в тембре его на удивление низкого голоса, во взгляде и в быстрых, рваных движениях рук, потому что Бэкхён — козерог, а сам Чондэ — грёбаный единорог, и все катилось вниз с горки да под веселую мелодию. Всё происходило неисправимо хаотично, ассиметрично и неверно в корне. Бэкхён это понимал ничуть не меньше самого Чондэ, полностью осознавая тот риск, на который он готов был пойти с самого начала. — Учитель Бён, — девичий голос донёсся откуда-то сзади, но Бэкхён даже бровью не повёл, оставаясь непоколебимо увлечённым наблюдением за тем, как менялось выражение лица Чондэ по мере его задумчивости. Девушка произносила его фамилию, интонационно выделяя каждую букву, и медленно выдохнула к концу так, словно за эти три секунды успела несколько раз кончить. — Я не знаю ответ на третье задание. Вы мне не поможете? В её голосе — неприкрытая лесть, от которой подташнивало даже на расстоянии. Нестерпимое желание закрыть ей рот подступило к горлу и прогрессивно возрастало по мере каждого звука, шустро скользящего между разомкнутых губ. — Я с удовольствием поясню каждый из вопросов классу и, по желанию, каждому в отдельности, Мин Синхун, — не удосужившись подарить девушке хотя бы полувзгляд, Бён скользко, горячо и томительно обвёл глазами ключицы Чондэ, делая для себя пометку в следующий раз целовать его именно в левую, где на контуре кости, обтянутой светлой кожей, темнела родинка. Бэкхён даже не предпринял попытку скрыть раздражение в приятном голосе, от чего Синхун недовольно изогнула пухлые губы, накрашенные красной помадой. — Но только когда бланки с проверочной работой будут лежать на моём столе. Чондэ находил единственно правильным одарить её снисходительной улыбкой. Да такой, чтобы вконец опустить самооценку прекрасной дамы в изысканную лужу собственного дерьма. Бэкхён ясно дал понять: местный топ и все из него выходящие и входящие его не интересовали, вот только девушкам уверенности в себе было не занимать, да и почему бы не попробовать, когда «трусиконамокательный» Бён Бэкхён смотрел так томно, глубоко и пошло, пусть даже и не на них. Главное — смотрел. А пока он был занят объектом своего безудержного фапа, они могли спокойно вторить ему, без мук совести смотреть порно, полностью уверенно утверждая, что «у них с Бёном могло выйти на пятьсот пунктов эротичнее», и не вынимать своих прелестных пальчиков из нижнего белья. Весело оказалось наблюдать, как девушки шли на поводу сиюминутных желаний своего тела, переступая через метафорические честь и достоинство, которые в конечном итоге остаются чем-то из раздела фантастики, когда знаешь всю правду. Вопрос Синхун был поставлен в корне неверно. Чондэ знал, как правильно. — Мистер Бён, мне не совсем понятен пятый вопрос, — Бэкхён среагировал на скромный вопрос своего апофеоза едва заметной улыбкой, от которой добрую половину класса бросило в предоргазменную дрожь. Рассевшиеся по одному ученики давали что-то вроде сексапильного предложения занять место рядом с Чондэ и отправить к хуям то, что Бён называл «сосредоточенностью», «внимательностью» и «ты-не-должен-дрочить-на-него-в-лаборатории», ибо использовать складские помещения лицея как альтернативный вариант места для дрочки было весьма неэстетично, особенно если в самый пикантный момент на голову свалится банка краски. Чондэ почувствовал, как в нем нарастала паника, когда Бэкхён поставил стул в паре дюймов от него и, несмотря на то, что за партой большое пространство, сел так близко, что их бедра прикасались друг к другу. Чондэ поздно понял тот блядски высокий риск неебической опасности, которой он подверг себя, обратившись к преподавателю. А вообще, сам виноват, ибо нехуй. — Здесь всё просто, — Бэкхён говорил так, чтобы весь класс мог слышать его голос, хотя сам бы предпочёл более интимную обстановку. Чондэ закрыл глаза. До пиздеца три… — С левой стороны пишешь всех правителей в алфавитном порядке, с правой — по годам правления по возрастанию, — Бэкхён тихо выдохнул где-то над ухом, а внутри Чондэ пустилась трещина, трещина, трещина, десятибалльное землетрясение, раскол земной коры и массовые смерти нервных клеток. До пиздеца две… У Бэкхёна никогда не было повода усомниться, что его не привлекает секс ради секса; Чондэ ставил под сомнения все его устои и некоторые принципы, которых он настойчиво старался придерживаться. Пиздец нагрянул совсем не так, как надеялся его встретить Чондэ: рука Бёна опустилась на угловатое колено и скользнула выше, к бедру. Чондэ тихо проскулил от неожиданного и резкого, или даже грубого касания, но руку скидывать не стал, ведь ему самому стало интересно, чем всё это могло закончиться. И даже когда Бён провёл указательным пальцем вниз по ширинке брюк, все казалось приемлемым и осмысленным, хоть и немного затуманенным крупицами лёгкого тривиального, изысканного возбуждения. Лицо Сехуна с соседней парты сбоку расползлось в улыбке а-ля «я знаю, что вы ебались», и на Чондэ словно снизошёл мозг: он принялся судорожно искать лёгкие пути отступления и, не найдя ничего лучше чем накрыть ладонь Бэкхёна своей, останавливая в нескольких сантиметрах от места, которое отозвалось незатейливой ласке, громко выдохнул, искренне надеясь, что это осталось незамеченным. — Кто-то может увидеть, что Вы трогаете меня под партой, — Чондэ нервно дёрнулся, пытаясь убрать руку Бёна, но все попытки пресекались на стадии их зарождения. Бэкхён нихуяшеньки его не слышал, хоть и слушал внимательно. Ему хотелось ощутить под руками мягкую кожу Чондэ, а не толстый слой дорогой плотной ткани. — Вы не можете делать то, чего я не хочу, — искренне веря, что собственный голос не подводил, не садился, не прыгал сбивчивыми нотами и звучал весьма презентабельно, Чондэ наклонился к уху Бёна и с силой сжал его ладонь на своём бедре. — Я. Не. Хочу. Вас. — чётко проговаривая каждое слово, Чондэ удивлялся собственной решительности, ибо любой другой, нормальный во всех смыслах человек предпочёл бы разделить свою большую кровать с балдахином с таким, как Бэкхён. Но он был искренне уверенным, что поступает единственно правильно, так как это «я буду на тебя смотреть» набрало огромные обороты и взяло курс на «я буду тебя трогать». И Бён находил подобную практику весьма приемлемой в процессе учебного времени — с учениками за соседними партами и собранными не в меру пошлыми мыслями в голове, которые прослеживались в голосе. Бэкхён не упускал возможностей; Чондэ никогда ещё не чувствовал себя настолько зависимым; Сехун был счастлив — будни учеников лицея ещё никогда не были настолько насыщенными и до краёв наполненными радужными красками. — Перестань дёргаться так, будто тебя трогают под партой, — на лице Бэкхёна появилась тень улыбки, совсем сейчас неуместной, и он с переменным успехом продолжил изучать чужое тело, уделяя внимание каждому сантиметру на бёдрах между ног, от чего Чондэ боялся даже пошевелиться. — Получишь и удовольствие, и хорошие отметки. Минуты до звонка тянулись непозволительно медленно, и Чондэ был готов взвыть от отчаяния, так как бланк с заданиями был пуст — только в графе «фамилия» красовалось симпатичное «Ким Чондэ». Рычаги давления Бэкхёна были подобраны с завидной скрупулёзностью, а сексапильное предложение получать «отлично» даром в момент стало ещё привлекательнее. Когда прозвенел звонок, включился мозг, как по спланированному манёвру предпринимая попытку трактовать всё одной большой кучей, что выходило крайне паршиво — ни одна из мыслей не доходила до своего логического конца, обрываясь на самом интересном и волнующем моменте. Бэкхён поднялся, выпрямился и обмолвился с классом парой слов, а Чондэ остался лужицей расплываться по парте. *** — У меня для тебя подарок, — тянул Сехун с изощрённо широкой улыбкой. И это могло стать причиной серьёзных переживаний со стороны Чондэ, ведь О — тот ещё засранец, а вероятность получить в подарок дохлого голубя весьма велика. Сам Чондэ уверял себя, что у Сеха специфическое чувство юмора, граничащее с откровенным блядством. — Это праздник вчерашних девственников! Маленькая коробочка, обернутая подарочной плёнкой, перешла из его рук в руки Чондэ. С осторожностью осмотрев её со всех сторон, потряся около уха и придя к выводу, что она не представляла из себя ничего опасного, Чондэ остановился на безотлагательной попытке открыть подарок. Коробочка, под стать Сехуну, оказалась той ещё скотиной — как бы он ни пытался разорвать гладкую на ощупь обёртку, она не поддалась ни на одну из попыток. И лишь когда Чондэ (не без помощи зубов) смог справиться с поставленной задачей, то — «беги, маленький сучёныш, О Сехун, беги, пока у тебя есть такая возможность» — обнаружил упаковку презервативов. — Ну и зачем они мне? — для Сехуна плохое настроение Чондэ — беда ровно настолько, насколько баловню судьбы знакомо само слово «беда», что по адекватной и беспрестанной оценке приравнивается к нулю. Сехун рассматривал Бэкхёна как единственную причину, по которой Чондэ из карманного солнышка превратился в ворчливую, противную суку. Метод лечения прост — Бён Бэкхён, в идеале — на кровати и без одежды. — «Ты даже не представляешь. Не представляешь о моих чувствах к тебе. О том, сколько часов в сутки я дёргаю свою штуку, думая о тебе. О том, что творится в моей голове, забитой лишь этими мыслями. О том, как сильно я хочу тебя. Ты не представляешь, ведь так?», — Сехун почти захлёбывался смехом. От каждого его нового слова Чондэ с уверенностью готов был умереть от стыда. Маленькая подъёбистая падла. Только от осознания этого Чондэ становится дурно, а ещё от собственного восприятия услышанного. Как ебонщик с половиной мозга, он был готов убежать домой и не выходить оттуда, пока не случится апокалипсис и добрая часть человечества не вымрет. — Ты обиделся, что ли? Чего губы надул? — Ты дурак, что ли? Можешь не отвечать, это риторический вопрос, — в идеале эта фраза должна была прозвучать как: «Пиздец, господа. Дальше я не с вами». Но доставать Сехуна, который на грани радостного вопля и рукоплесканий, совсем не было никакого желания. — Это как туса с миксами помойного Пингвина? — глаза Сехуна сверкнули, а Чондэ лишь кивнул, мысленно прикидывая масштабы предстоящего события. Помойный Пингвин был местной легендой, одной из самых обсуждаемых тем; он — скрытая под чёрной маской личность, что вынуждала предпринимать попытки сталкеров-любителей разоблачить его. Сехун с Чондэ тоже когда-то этим занимались, и их импровизированное расследование привело к инициалам «Д. К.» — на них же и закончилось. Заниматься организацией незаконных вечеринок было делом не из лёгких, но помойный Пингвин справлялся с этим с завидной лёгкостью: находил самые немыслимые места для рэйва, щедро скармливал ликующей толпе выходящие из-под пальцев миксы и ещё ни разу не был пойман. Рассылка делала свое дело, и ещё с утра рэйв стал самой обсуждаемой темой дня. Заброшенные подвальные тоннели, что должно были служить недостроенному автомобильному заводу складом, подходили идеально и размерами, и акустикой. Сегодняшняя ночь обещала быть просто шедевральной. — Да, эта как туса с миксами помойного Пингвина, — Чондэ не удержал такой же широкой улыбки и кинул презервативы в карман. По расписанию оставались лишь иностранный язык и психология, что не сулило ничего хорошего, скорее, с точностью до наоборот. Пережить их не было никакой возможности — даже если приложить усилия, даже для Чунмёна, который, скрепя сердце и едва веря обещаниям Сехуна, что всё будет как на приёме у Королевы Англии, согласился пойти на рэйв. Но все ожидания оказались напрасны, как и пролитые Сехуном слёзы по поводу большого объёма информации в каждом абзаце на огромный параграф. Преподаватель немецкого языка весь урок мусолила домашний текст, допрашивала Минсока о причинах его отсутствия на прошлом занятии и прочей ерунде. Чондэ иногда смотрел на Минсока, коротко и быстро, воровито даже — наверное, немного боялся, что Минсок не ответил на его взгляд высокомерием или острой шуткой. В голове у Чондэ появлялся образ дрожащего Минсока с мокрыми коленями и без колючего слова на языке. Такой Минсок немного пугал Чондэ. — Всё же внеурочные занятия пойдут на пользу, — в уши долбился звонкий голос преподавателя, от которого у Чондэ сводило зубы. — Как скажете, — тут же согласился Минсок, провёл ладонями по своим ярко рыжим волосам и усмехнулся. — Я бы не отказался поправить свое положение методом Чондэ. И краем уха удалось поймать проницательное «Ты заглатывать так хорошо не умеешь» откуда-то сзади, а следом и широченную улыбку Минсока. Сехун лишь похлопал по плечу, и в какой-то момент в глазах даже пробились слезы. Он думал, что ему плевать, а оказалось, что не совсем. К концу дня Чондэ чувствовал себя немного подавленным и очень помятым. Бэкхён появился сзади, кинув на плечи свою куртку, и, оставив короткий поцелуй на щеке, зачем-то шагал рядом. — Так ты действительно умеешь играть? — спросил он, забирая из рук Чондэ скрипку. Тот на секунду обмяк, а потом завернулся в две куртки. Голые руки немного холодило, пальцы ломило из-за мороза, и сейчас ни одни перчатки не помогали. В какой-то момент даже подумалось, что под свитером Бэкхёна должно быть тепло, и это — единственная возможность согреться. — Да, но не люблю. Мама хотела, чтобы я хорошо знал классику и мог сам её исполнить, — поникше ответил Чондэ и неловко взглянул, как Бэкхён перебирал струны скрипки. Он словил себя на мысли, что Бэкхён вне лицея нравился ему как-то по-особенному. — Мне больше нравится петь. Бэкхён удивился, но потом взял себя в руки. — Ты умеешь петь? — Да, но об этом знают только родители и Сехун, так что Вам не стоит никому рассказывать. Чондэ остановился неподалеку от своего дома, забрал из рук Бэкхёна скрипку, отдал его куртку и даже махнул рукой на прощание, когда Бён неуверенно обнял его за плечи. Чондэ дрожал от того, насколько они были близко, каким же совершенным выглядел Бэкхён, и как, должно быть, это здорово — быть с ним. *** Электронная музыка заставляла железные плиты дрожать, а малолеток — едва заметно подпрыгивать. Трепещущее за рёбрами сердце просило куража, танцев и секса. Сехун с похер-фэйсом отлично контрастировал с Чондэ, который ослепительно улыбался. — В чём смыл приходить так поздно? Не лучше ли вообще не приходить? — ныл Сехун, когда Чондэ всё же появился на рэйве, как и обещал. На нытье Сеха он лишь многозначительно промолчал, не собираясь портить себе ночь. Чувство приближающейся пати начиналось где-то в левой пятке и импульсами отдавалось в груди, когда музыка становилась всё громче, а воздух — горячее. Сехун осторожно взял Чондэ за запястье и потянул на себя, смотря на него из-под полуопущенных ресниц. — Метр семьдесят, крашенный брюнет с потрясающе красивыми глазами и пиздецкими губами. Ты шикарен, Чондэ, перестань волноваться, — Сехун вскользь поправил чёрную прядь, что упала ему на глаза, улыбнулся и принялся дёргать его за тощие щёки. А в больную голову Чондэ забралась мысль о том, какой же он на самом деле конченый, раз мог так просто назвать своего Сехунни~ мудилой.  — У меня есть повод для волнения? — Чондэ изогнул бровь, откровенно не понимая ни единого намёка Сехуна. В общем-то, он никогда не понимал, но сейчас ситуация обострилась, и Чондэ отчаянно надеялся, что их мысли не совпадают. — Да, и сейчас под его взглядом на тебе должны остаться только линзы! — сладко пропел над ухом Сехун, и, под нескладные резкие движения тела, которые О называл никак иначе, кроме как «танец», пропал в толпе, а Чондэ снова захлестнул океан чувств и эмоций. В состоянии куража и пьяного угара было сложно определить, где заканчивается собственное тело и начинается чужое, где лёгкие касания обрываются и от них остается лишь крепкая хватка. Бэкхён. — Вас выгонят с работы и посадят за попытку изнасилования! — дать адекватную оценку происходящему не было ни единой возможности. Мысли мутятся под напором тумана в голове и первых несмелых потугов Бёна подобраться ближе к молодому горячему телу и скользнуть вниз от тощей, но до сладкой боли внизу живота приятной на ощупь груди, мазнуть по рёбрам и омерзительно пошло провести губами по шейным позвонкам. Разница между ними почти ощутима, и Чондэ нравится чувствовать себя в руках Бэкхёна тряпичной куклой, обходить каноны, играть на его чувствах как на пианино. — Ты собираешься сопротивляться? — пальцы нежно скользнули под одежду, и хоть голос разносился эхом в голове, Чондэ выдохнул отчётливое «блять» и, кажется, забыл давно придуманную речь о том, что Бэкхёну никогда не стать причиной его рукоблудия, и уж тем более — альтернативным объектом гомоебли. В общем-то, это даже не его трава, а возможность поебушек с Бёном стала результатом небольшого дефекта в голове и устойчиво там укоренилась. Чондэ умалчивал о проценте пиздежа в подобных темах, потому что цифра была бы велика и совсем не соответствовала бы его чётко поставленным решениям, где Бэкхён — причина всех его страданий и сердечных мук. — Не будь занудой, Чондэ, давай просто потанцуем. Чондэ кинул на него скупой и даже сухой взгляд, старательно имитируя безразличие, но всё же не нашёл ни единого повода отказаться от предложения. Музыка варьировалась от клубняка до классики в ремиксе. Состояние Чондэ балансировало где-то между «я отдамся тебе на этом заблёванном полу» и «убери от меня свои лапы, ублюдок». Сейчас верх над ним брало первое. Его тянуло к Бэкхёну, к его рукам и горячему телу — это всё помойный Пингвин, который нашёл формулу для повышения полового влечения музыкой, звуками и мелодиями, от которых голова шла кругом. Бэкхён воспринимался никак иначе как аромат любимого парфюма; он — глоток воздуха в прокуренном подъезде. Чондэ было мало кислорода, мало места вокруг, мало Бэкхёна — катастрофически мало. Голову сносило напрочь, Чондэ тянуло к Бэкхёну, и он поддавался и тянулся: уверенно и резко запрокинул голову, когда губы Бэкхёна вновь скользнули по щеке, а потом по шее, и кожа, где он касался, просто горела. Чондэ переполняла страсть и… Хотелось. Хотелось. Бэкхён прижимал его к себе плотно, сильно, так, словно Чондэ всегда был его, сжимал в ладонях его бёдра, ягодицы, и когда сил уже не осталось, просто прижал Чондэ к холодной несущей стене, в момент захлебнувшись эмоциями, а до полнейшего экстаза доводил Чондэ, который не стеснялся, не жался, не смотрел сквозь. Он танцевал, как и вся толпа, решившая посетить рэйв, без опаски прижимался к Бэкхёну, и, казалось, забыл о всех рамках, что так старательно выстраивал между ними. Эта изысканная похоть только его, Бэкхёна, пусть даже на одну короткую ночь. Из состояния глубокой нирваны выдернула умолкшая музыка и звонкое девичье «Копы!». В голове резко помутнело, к горлу подступил горький ком, внутри нарастал вакуум из всеобщей паники, и лопался он там же, потому что больше было негде. Бэкхён попытался взять себя в руки, но вместо этого почувствовал, как темнело в глазах, а Чондэ рядом кричал пронзительно и звонко.