Люби меня глубже

Пухлый кретин с милой рожей — так думал Чондэ, стоило Минсоку переступить порог лицея. В Минсоке, пожалуй, было слишком много напускного безразличия ко всем, помимо себя, и Чондэ это не столько раздражало, сколько вызывало несколько вопросов. «Когда ж ты отъебёшься от меня, ублюдок?» было одним из них, потому что ближе к концу получения первого образования Чондэ неебически заебался. Чондэ старался не смотреть на Минсока, когда ёрзал по стулу, пытаясь унять зуд на ягодице, но Минсок внимательно следил за ним и широко улыбался. — Да трахните его уже кто-нибудь, а то он не привык сидеть без члена в заднице, — бровь Минсока прыгнула немного вверх, когда Чондэ напрягся, но ничего не ответил. Шутковать у Минсока получалось редко; он думал, что у него было чувство юмора — на самом-то деле, его не было. Чондэ были противны его сраные потуги выдать что-то не в край ужасное, хотя раз за разом его ожидал промах. Чондэ изо всех сил надеялся испепелить Минсока взглядом, но его отвлек Сехун, который опоздал на полдня и, кажется, в последний момент решил всё же прийти на занятия. — Что так долго? — раздраженно ворчал Чондэ, стоило Сехуну со вздохом сесть на соседний стул, перед этим помахав перед лицом Минсока средним пальцем. — Пробка. — Анальная? — Именно! — Сехун лениво обвёл взглядом Чондэ и потер ладони. — Ну что, готов? — Ага, — Чондэ кивнул. — Надеюсь, я справлюсь с желанием засунуть скрипку Минсоку в зад. Чондэ выдохнул, потому что ничерта он не готов. Физически. Уже сейчас трясло от волнения, когда он представлял, как будет играть последнюю композицию в музыкальной школе, в которой провел пять лет. Наверное, Чондэ было чуточку грустно. Но Сехун обещал быть рядом и громко хлопать, и Чондэ был благодарен ему за это. Время тянулось мучительно долго. Чондэ хотел наконец дожить до конца этого дня и перестать думать о предстоящем концерте хотя бы на секунду, но не получалось; не помогал даже позитивный настрой Сехуна. А через два часа — зал слушателей в двадцать человек, мокрые ладони и влажные от пота волосы, прилипшие ко лбу. Скрипка, наверное, — ещё одна рука Минсока. Эмоции в грудной клетке Чондэ истерично менялись, когда он играл. Чондэ ничего не видел, лишь иногда хотел высунуть голову из-за угла, посмотреть и убедиться, что и выглядел Минсок тоже шикарно. Чондэ бы предпочёл провалиться сквозь землю: стоило лишь раз взглянуть, как Минсок тут же этот взгляд поймал. Но вместо этого он слепо шагнул назад, сталкиваясь спиной с тёплым плечом. — Что вы здесь делаете? — удивленно спросил Чондэ, когда Бэкхён положил ладони ему на бёдра и притянул ближе. Губы жгло чужим дыханием, а бёдра словно горели. — Я подумал, что тебе нужна поддержка в столь важный день, — спокойно ответил Бэкхён, и тогда Минсок закончил игру, а Чондэ разочарованно улыбнулся. — Он тебе нравится? — Он — не очень… — А я очень? — Я бы так не сказал, — бросил Чондэ, улыбнувшись удивленному лицу Бэкхёна, и выскользнул из его рук. Бэкхён как ментальная поддержка — плохой пример. Чондэ волновался ещё сильнее, когда Бэкхён смотрел только на него, неотрывно, и даже не моргал, а отвлекал лишь Сехун, который сказал: «Я верю в тебя», как только Чондэ вышел на небольшую низкую сцену. Руки тряслись знатно, смычок соскакивал, и скрипка в руках скользила. Виной всему Бэкхён, что совсем заебал, и скотина Минсок, потому что у Минсока всегда всё идеально. А у Чондэ нервы сдавали в самый ответственный момент. — Ну не порть макияж, в следующий раз у тебя всё получится! — сказал Сехун, когда Чондэ упёрся головой в стену. — Ты же знаешь, что ты охренеть как талантлив! — Да, Сехун, но не в этом, — голос у Чондэ слегка дрожал. Он дернул рукой, и скрипка улетела под ноги Сехуну. — В следующем году сдашь, — голос Минсока прозвучал неожиданно, от чего Чондэ даже вздрогнул. — Пришел швырнуть в меня своей очередной несмешной шуткой? — Нет. Хотел поддержать, но, вижу, тут и без меня справятся, — слова Минсока в ту же секунду стали острыми, и, проследив, за что вцепились его глаза, Чондэ нахмурился. Бэкхён быстро шагал к ним, а потом просто сгрёб Чондэ в свои объятия. Тогда и стало чуточку легче. *** Дождь начался ближе к семи вечера и обещал закончиться ближе к концу года. Сехуну казалось, шагни он — и можно провалиться в одну из огромных луж, учитывая степень его долбоебизма и врождённое отсутствие самосохранения; хоть этот инстинкт и является базовым, Сехуна он сумел обойти стороной. Мокрая верхняя одежда — куда ни шло, но, когда тонкая ткань выцветших кед полностью намокла, Сех едва сдержал в себе нарастающее в неумолимом коэффициенте желание плюнуть на запланированную встречу и провести остаток вечера обмотавшись пледом, с обогревателем у ног и Спанч-Бобом в телевизоре. Но он слишком О Сехун, чтобы отказать себе и своей пошатнувшейся вполне нормальной жизни заглянуть в чужую, куда более волнующую. — И в кабинете воцарились уют, гармония и секс на учительском столе? — О придерживал телефон плечом, не желая ни на секунду потерять связь с Чондэ, который поведал ему душераздирающую во всех отношениях историю, у которой, как виделось самому Сехуну, не предвиделось хэппи энда, и отчаянно пытался открыть замок на рюкзаке, чтобы наконец достать оттуда блокнот и вспомнить вдруг вылетевший из головы номер такси. Изо всех сил хочется верить в то, что дальнейший сюжет развития их отношений интересовал не только самого Сехуна; тому до дрожи в коленях хотелось узнать продолжение, но Чондэ, как истинный эпический долбоёб, молчал, тяжело вздыхал и, кажется, колебался в решении сбросить вызов. — Нет же, Сех, — на другом конце провода Чондэ тяжело выдохнул и, скорее всего, уронил лицо в ладонь. В голове О с немыслимо бешеной скоростью менялись картинки предполагаемого выражения лица Чондэ, его мимика, взгляд и поджатые в откровенном раздражении губы. — Неужели там нашлось место удобнее учительского стола? Или не в столе дело? — Сехуну были необходимы доказательства из разряда «В моей заднице не побывало ни одного члена», и если Чондэ не был намерен их предъявить, то виноват в этом только он сам. Сомнительные перспективы открывались сразу же, стоило немного поменять ракурс своего принятия их отношений, потому что Чондэ как бы «ни разу не гей», и, видимо, именно с Бэкхёном должен произойти его «уже один раз гей», а там и два, и три, и более раз; и вроде бы все гомострастия на лицо, вот только Чондэ со стойкостью горного барана держал оборону. Чондэ старался держаться непоколебимо, уверенно, что, впрочем, получалось на редкость паршиво: у него бардак в комнате и Бэкхён в голове. Почему-то создавалось впечатление, что эти два элемента взаимозаменяемы: Чондэ бы не отказался от Бэкхёна в комнате, а бардака — в голове. Погрязшей в работе матери не было времени дома на ту банку, что стояла в холодильнике, у которой скоро юбилей сроком в полгода, и уж тем более на него; разъезжающий по командировкам отец не появлялся дома чуть меньше трех месяцев, и Чондэ по какой-то причине верил, что именно с такого и начиналась взрослая жизнь. А ещё он хотел поцеловать Бэкхёна и посмотреть, чем это могло кончиться. Чондэ уверен: притупление инстинкта самосохранения передавалось либо тактильно, либо воздушно-капельным путём, ибо как объяснить то, что он решил прогуляться через несколько кварталов в дождь в пуховичке и кедах на босу ногу? Чондэ чувствовал себя О Сехуном в полной степени, может даже больше, чем стоило бы, потому что каково оказалось разочарование, когда, добравшись до бара, он обнаружил Сеха сухим и уже изрядно накидавшимся. Похоже, здесь был только один долбоёб, и имя ему отнюдь не О Сехун. Сех вполне успешно заливал в себя пойло, когда Чондэ подошел сзади и осторожно, едва касаясь, чтобы не спугнуть, сунул руки под его чёрную худи; тот вздрогнул, но не отстранился и руки с живота не убрал, позволяя Чондэ прилипнуть к себе, хоть и было это отчасти неприятно. — Извини за мою пассивность в постели. Это все низкий тестостерон и любовь к вагинам, — пискнул О, закрыл рот ладонью и поспешил прижать руки Чондэ к своему животу, дабы подстраховаться и не получить просветляющий подзатыльник, на которые тот всегда был на удивление щедр. У Сехуна глаза искрились, а сам он растекался лужицей, когда вслушивался в знакомое ворчание позади себя, и отвечал на это широкой улыбкой, пусть даже Чондэ её не видел; главное, что она была широкой, хотя бы потому что пронырливая рожа позади не укусила его за тощие бока. Когда Чондэ выпустил его из рук, Сех почувствовал острое разочарование, но и противиться не стал, полностью соглашаясь с пассивной ролью: не всегда же самцам доминировать, властвовать и нагибать. Да и Чондэ особо не нагнёшь, если не получишь письменного разрешения, заверенного нотариусом и президентом. — Прости, детка, но ширина твоих бёдер не соответствует моим стандартам, — голову инстинктивно повело в сторону знакомого голоса — Бэкхён, и Чондэ почему-то не оказался удивлён. Мысль о том, что Бён его элементарно преследовал, уже не казалась паранойей, а вполне адекватной реакцией на действительность, ибо выходить за пределы лицея сравнимо лишь добровольной смертной казни на эшафоте, но в Чондэ мазохист подыхал, потому что его неебически охеревшее во всех начинаниях адекватное видение махало хуём, скрывшись в далёких ебенях. — И твоя биография наверняка подпорчена штрафами за превышения. — Что скажете обо мне? — Чондэ говорил без тени пошлости и даже без тени страсти, присаживаясь напротив. Бэкхён подавился пивом и остатками своих слов, проводил девушку взглядом, который даже при огромном желании не прочесть, и выжидающе оглядел Чондэ, провокационно долго задерживая взгляд на влажной коже. — Коммуникабелен, отзывчив, имеешь ровные белые зубы, поэтому можешь не стесняться улыбаться, и чем мокрее ты — тем сексуальнее, — ответил Бэкхён с точно дозированной пошлостью, и с феерической радостью наблюдал, как лицо Чондэ перекосило от смущения. Отрицать было глупо — Бэкхёну было почти неинтересно, что Чондэ яро пытался убрать его руки со своего худого живота, когда Бён занял место рядом; его совсем не заботило, что Чондэ вздрогнул, заскулил, промычал что-то нечленораздельное и неподдающееся расшифровке, когда Бэкхён с долей отборного садизма сжал в руках его бока. Бэкхёну просто необходимо вступить в сборную Южной Кореи по пиздострастиям с малолетками, ибо от этих непосредственно откровенных, но выдержанно пошлых касаний он уже успел кончить несколько раз (по ощущениям — не меньше трех). — Я проникну языком во все отверстия на твоём теле, — и в подтверждение Бэкхён начал выцеловывать мягко, и оттого, что Чондэ отвечал на поцелуй, он чувствовал если не счастье, то что-то очень похожее, проводя языком по припухшим губам и скользя им в слегка приоткрытый рот. Чондэ задрожал, подался назад и так удачно уперся спиной в стену, а Бэкхён с досадой отодвинулся и притянул его к себе за загривок; рот — отнюдь не самое интересное отверстие на теле Чондэ, куда мог забраться язык Бэкхёна, но у него в запасе дохрена и ещё немножко времени, так что торопить события чревато быстрым спермоиспусканием, и заместо десяти, Чондэ ждало две минуты чистого удовольствия. — Ты придурок, мистер Бён, — выплюнул Чондэ с долей раздражения, но душно и резко, прижав пальцы к губам, а Бэкхён в мыслях уплывал в голубые дали: его каждодневных фантазий с непосредственным участием одной-единственной пронырливой персоны, чья задница затянута в узкие джинсы, хватило бы на переиздание куда более изощрённой Камасутры в несколько томов и фундаментальную перепись Википедии, с уверенным утверждением, что бабочки в животе питались алкоголем, наперегонки с отмирающими нервными клетками, и хотели захлебнуться его членом в чужой очаровательной заднице; и это вдохновляет. — Мудак, хватит, — Чондэ тихо поскуливал, когда Бэкхён очень быстро и крайне умело расстегнул ширинку на его джинсах, и едва не взвизгнул, когда не обнаружил после жёсткой ткани джинсы белья. Нервы сдают сразу. Если Бэкхёну не интересно, то пиздец как невтерпёж, потому что лаконичное: «Ты подготовил себя для меня» должно получиться нервным, сбитым, полностью несоответствующим его образу крутого парня, которому он так старательно пытается следовать. Но Бэкхён скорее был готов помереть от спермотоксикоза или до полной неспособности к гомоебле передёргивать на порнушку, потому что получить срок за изнасилование несовершеннолетнего он не горит желанием. Но Чондэ намеренно толкал его на это. Нервы сдавали, потому что член в руке Бэкхёна креп, а Чондэ кусал губы, вконец уничтожая самообладание Бёна. Он был готов пообещать, что остановится на вылизывании самых интересных мест на теле Чондэ; был готов не раздеваться, не раздевать Чондэ, не смотреть ему в глаза и еще целый список «не…», который тот сам мог предложить. Где-то на периферии сознания мелькнула мысль о том, надевал ли Чондэ белье на учёбу — спокойно бегал по коридорам, беспристрастно отвечал у доски, непозволительно откровенно облизывал искусанные до мелких болячек губы, и если «не надевал», то почему Бэкхён узнал об этом так поздно. Чондэ кончил с тихим всхлипом в ладонь Бэкхёна, опустил голову на прохладную гладь светлого дерева, застеленного потёртой скатертью, после чего тяжело выдохнул, почувствовав, как Бён убрал руку и поцеловал куда-то в загривок. — Купить тебе выпить? — поправив Чондэ волосы, Бэкхён с ухмылкой наблюдал, как его глаза становились идеально сферической формы, но не прошло и секунды, как тот кивнул, принимая отнюдь не самое ужасное и неприглядное изо всех предложений Бэкхёна. Одним слитным движением Бён поднялся на ноги, поправил волосы, футболку, ремень, за которым сложно рассмотреть стояк, не забыв также потрепать Чондэ по волосам. Чондэ было едва ли приятно — ощущение чужой ладони вокруг члена никуда не девалось; спустя несколько секунд почти приятно — ему это определённо понравилось; а когда Бэкхён поставил перед его поникшей рожей бокал вина, он понял, что действительно приятно, и, может быть, даже немного более того. Чондэ сухо кивнул, и Бэкхён воспринял этот жест как благодарность, но вряд ли это именно она, потому что вместе со спермой из Чондэ исчез и интерес к нему. И если приложить Чондэ к уху, то можно услышать, как он посылает тебя нахуй, что он и проделывал из обыкновенного желания выплюнуть что-то многозначительно-оскорбительное в его сторону. Бэкхён остановился на «многозначительном», даже не рассматривая «оскорбительное» как нечто существенное и интересующее его вовсе. — А ты не пьёшь, Бэк-хён? — впервые слетевшее с губ имя Бёна приятно на вкус. — Когда я в последний раз пил, все закончилось стриптизом, — Чондэ тяжело вздохнул, понимая, какую срань сейчас произнёс, но Бэкхёна это лишь веселило, и в его больную голову забралась мысль о том, что подобное проявление творчества со стороны молодого и привлекательного учащегося элитного лицея не могло остаться незамеченным пользователями новеньких айфонов, и понадеялся на то, что очень пикантное видео висело где-нибудь на просторах YouTube. И вообще-то, сейчас нужно сказать: «Удовлетвори меня, иначе я сделаю это сам», потому что действие антивозбудина, принятого около часа назад, сходило на большое феерическое «нихуя», и Бэкхён из последних сил сдерживался, чтобы не засунуть в прелестный зад Чондэ свою волшебную палочку.  — Это всё безумно сексуально, — Бэкхён путался в словах и мыслях в голове, которые то налетали роем, то пропадали вовсе, мешали думать. Его всё больше пидорасило по Чондэ. Этот малолетний сученыш открыто надругался над здравым смыслом Бэкхёна и обильно кончил куда-то внутрь. Два раза. Бён получал лишь большое «ничего» да импотента-девственника Чондэ в придачу. До кучи ему не хватало дюжины котов, чтобы самозабвенно уйти на пенсию, оставляя свои улетающие в голубые дали мечты. — Но с воображением у меня напряжёнка, соответственно, я бы не отказался от стриптиза. Чондэ выпрямился, и где-то в голове мелькнула мысль о том, что тот действительно решил устроить на столе феерическое шоу, и вроде как «Продолжай, твои речи заводят меня», но Чондэ выглядел так, словно забыл, у коего в их семье яйца. А Гомосляндия внутри Бэкхёна только подталкивала к решительным, но необдуманным действиям, хоть он полностью осознавал, что думать иногда очень даже и полезно, особенно для его многострадальной простаты. Но остановился на многозначительном «Блять» и мысленно пятый раз нагнул Чондэ, имея его во все места всеми знакомыми способами. — Ты когда-нибудь трахался на байке под дождём? — Бён сквозь дымку всматривался в лицо Чондэ, стараясь уловить реакцию на свои слова: он отчётливо ощущал, что ему это в какой-то мере неприятно, но Бэкхён, увы, не в силах держать язык за зубами. Бэкхён полностью убеждён: дождь — это хорошо, потому что в нем можно спрятать стоны, хоть он сам бы предпочёл слышать и видеть абсолютно всё до каждой незначительной детали: кропотливо изучить его тело, то, в какой позе ему больше нравится, глубину проникновений, скорость фрикций и что именно из личных соображений Бэкхёна может оказаться правдой. Хоть и всё, что могло не совпасть — те же яйца, только в профиль, и Бэкхён видел в каждой полномасштабной вылазке «дабы перепихнуться с хипующей кралей» возможность еще раз подрочить на Чондэ, только это был маленький секрет. И когда Чондэ отрицательно качнул головой, Бэкхён не смог сдержать кривой улыбки. — Не хочешь прокатиться на байке под дождём? У Чондэ не было никаких шансов отказаться: казалось, он конкретно подсел на что-то посильнее наркотиков, и имя ему — «Бён Бэкхён». Найти Сехуна в прокуренном, душном баре вышло спустя пару минут: О самозабвенно блевал в унитаз, видимо, перебрав с дешёвым виски. Всё же, не продавать алкоголь малолеткам — верно принятое решение, и Сехун яркое тому подтверждение. Чондэ если не рад, то близок к этому, ибо в нем лишь один стакан скотча, ясность мыслей, и единственное, что за этот вечер выходило из него, — сперма, и то стараниями Бэкхёна. — Можно тебя на минутку? — воротило Сехуна знатно, но Чондэ без капли брезгливости наклонился и потянул его голову вверх за подбородок. — Ты только не обижайся, старик, но я предпочитаю женщин, — Сех подавился усмешкой, а Чондэ окончательно смирился с тем, что его — ещё вполне живого, но уже опустившегося на ступень в эволюции — придётся довести до дома, в кроватку уложить, дать выпить какую-нибудь дико реагирующую на алкоголь хрень и спрятать все пачки антипохмелина, чтобы этот сучёныш надолго запомнил и больше не творил такой херни. А о Бэкхёне стоило забывать на ближайшие недели, начиная с этой секунды, потому что пьяный Сехун просит всё — открывая список «хочу пи-пи» и заканчивая сказкой на ночь. И эта ходячая ядерная бомба не позволит в самый ответственный момент всяким мудозвонам спиздить единственного из тех, кто мог по-дружески воды принести, лекцию о вреде алкоголя прочесть не хуже преподавателя лицея и, если понадобится, пиздюлей дать, а последнее точно пригодится, учитывая прогрессивную тягу к идиотизму, садизму и прочим отклонениям. *** Как только появится свободная минутка, обязательно обмазаться антидибилином, взять отпуск на несколько лет и улететь к родственникам на Хайнань. Эта мысль не покидала голову Чондэ уже почти милю, как он взвалил на свои плечи Сехуна, делясь ровно половиной веса О с любезно согласившимся помочь Бэкхёном. Чондэ кутался в пуховик и упорно делал вид, что ему не холодно, не тяжело и совсем наплевать, что происходила какая-то несусветная дрянь. Выходило, надо заметить, очень правдоподобно. — Какую феерическую фигню он нюхал? — Бэкхён нахмурился, искоса смотря на Чондэ. Промокнуть насквозь не входило в его планы, но что-то пошло не так. Стоило следовать более эффективной цепочке событий — утащить Чондэ куда-нибудь в конец города, а через пару дней вернуться за скорее всего протрезвевшим Сехуном. Заниматься подобным долбоебизмом — определённо что-то из ряда вон выходящее, потому что «Я как бы трахнуться хотел», и более разумно было подождать такси, благополучно и быстро добираясь до дома Сехуна, но Чондэ настойчиво отказался ждать целых пятнадцать минут, а причина тому, скорее всего, — большая вероятность быстрого перепиха на заднем сиденье прокуренной Хонды. — Пока Сехун лизал эту дрянь, ты, если не помнишь, занимался членовредительством по отношению ко мне, — Чондэ раздражённо передёрнул плечами, перекидывая большую часть веса Сехуна на Бэкхёна. И он в полной мере почувствовал себя каким-то дебилоидом, смотря на умный, мрачный вид Бэкхёна, который будто на подбор подходил к мрачности промёрзлого и насквозь серого ночного города. — Грешен, каюсь. Но я не вредил твоему члену, — Бэкхёну своими загребущими ручонками нет-нет да и удавалось схватить Чондэ за зад, попутно удобнее перехватывая Сехуна под руки. — Готов поспорить, что твой член находит меня дико сексуальным, учитывая его бурную реакцию на мои самые безобидные действия, — слова Бэкхёна сопровождались особенно сильным шлепком по заднице, и он чистой верой надеялся, что эта задница принадлежала Чондэ. Спустя несколько минут у Чондэ сложилось впечатление, что он подрабатывал в передвижном цирке, состоящем из рукожопного алкоголика, которому в попу засунули зонтик, и одного домогателя, который падок на девственников. Да и Чондэ изо всех сил надеялся, что Бэкхён — тот, кого возбуждают мужчины с опытом, и профи он только между ног своей грязной шлюшки, да ещё и ситуации, когда с ним самозабвенно флиртовала какая-нибудь студентка или официантка, совсем не рассчитывая, что Бэкхён окажется из числа радужных, вроде как задевали его чувства. Чондэ точно не знал, как должны вести себя геи, но поведение Бэкхёна ни разу не похоже на то, что Чондэ предполагал под «гейским поведением» — хоть сам он не знал о Бэкхёне даже половины правды. Навязчивая идея перейти от дела к телу катилась к ебеням, потому что Сехун мало жил, много пил и, скорее всего, оставил последние мозги между ног у смазливой дамочки. Ну, или эта сучка отымела его, а мозг оставила как трофей за победу одичалого желания над разумом. Когда тяжёлое тело Сехуна упало на коврик перед дверью, Чондэ понял, что иметь сейчас будут его, точнее, заставят принять пиздюлину ректально, ибо обвинить Чондэ в настойчивом спаивании малыша Сехунни миссис О считала своим долгом, хоть даже для профилактики. И когда счастливое воссоединение матери и сына подошло к концу, а тирада от миссис О закончилась тремя восклицательными знаками и перед лицом захлопнулась дверь, Чондэ неожиданно для себя почувствовал позади тёплое тело и чужие руки на бёдрах. — Останься со мной, — Бэкхён выдохнул где-то над ухом и мазнул влажными холодными губами по шее вниз, прижимая их к живой вене, где бешено отстукивает пульс. — Это не лучший вариант, но обещаю: тебе понравится. Чондэ умирал под аккомпанемент оглушительных ударов собственного сердца, и когда наконец открыл глаза, чтобы успокоиться и привести мысли в относительный порядок, Бэкхён отстранился, видимо решив, что добираться до Чондэ сквозь слои ткани слишком проблематично. Этот пуховик следовало спалить, или по крайней мере снять его с Чондэ, желательно вместе со всей остальной одеждой. — Предложение секса под дождём ещё в силе? — Чондэ основательно повело к Бэкхёну, и с этим притяжением нельзя было ничего сделать: оно прижимало к Бёну неотвратимо и безвозвратно, а заканчивалось это все тем, что любая провокация Бэкхёна была обречена на успех. — Если ты ещё не передумал, то мой ответ «да», Бэкхён. Чего бы ты там не хотел. *** Байк нагло поблёскивал чёрным отполированным боком и игриво сверкал голубыми неонами, когда Бэкхёну удалось найти дорогу назад и отыскать свой недавно приобретённый транспорт. Чондэ торопливо шел по пятам, боясь отстать от него, или, может, просто боялся замёрзнуть, потому что к дождю присоединился ветер, что сулило шторм, а перспектива оказаться в его эпицентре была крайне несимпатична. Но Бэкхён слишком настойчив, красив и обаятелен, чтобы ему отказать, поэтому Чондэ послушно надел шлем и вцепился в Бэкхёна руками чуть ли не до хруста, когда тот стартовал, оставляя за собой разбрызганную лужу. Ему было почти не страшно, когда перед глазами — лишь толща дождевой воды и тускло мерцающие огни фонарей. Почти плевать, что на панели стрелка перевалила за 150 км/ч, и совершенно безразлично, что Бэкхён его совсем не слышал. Да что там, Чондэ почти не слышал собственных мыслей. В голове лишь быстрая пульсация сердца; своего, чужого — не разобрать. На поворотах кидало сильно; Бэкхён, по всей видимости, держал путь куда-то за город, учитывая, что привычный шум пропадал: остался только дождь и ревущий мотор где-то снизу. Чондэ хотел, чтобы Бэкхён ехал медленнее, потому что не собирался умирать девственником, но всё именно к этому и шло, когда на особенно крутом повороте Чондэ резко ощутил, как острое колено коротко трется о мокрый асфальт. Байк поволокся по земле, сдавив ногу. Лететь пришлось в тумане, несколько метров по асфальту куда-то с дороги; за этим следовал сильный удар рукой о камень и острая боль, обволакивающая тело. А следующие минуты — точно бесконечные часы, где Чондэ не понимал, кто он и что происходит. — Чондэ, — Бэкхён опустился перед ним; по его руке стекала струя крови, смешиваясь с каплями дождя и расплываясь по коже. До Чондэ слабо доходило, кто перед ним и что от него хотели, пока Бэкхён не взял его лицо в ладони, заставляя посмотреть на себя. — Очнись же ты, чёрт возьми! — Надеюсь, ты понимаешь, что ты кретин? — слабо выдавил Чондэ, пробегая по Бэкхёну туманным взглядом, и прислушался к собственному телу: наверное, что-то с ногой, и, видимо, с головой, раз он согласился поехать с Бёном хрен знает куда, чтобы поебаться. Чондэ все больше казалось, что тот скотч очень сильно повлиял на него, хоть более вероятнее было ожидать бронирования соседнего с Сехуном унитаза и безумной ночки в обнимку с белоснежным, в любой ситуации поддерживающим другом. — Иди к чертям, а? До дома я как-нибудь сам дойду, — Чондэ безрезультатно пытался отмахнуться от Бэкхёна палкой, исступлённо махая ею перед его лицом, но всё же сдался, когда Бён осмотрел его на наличие серьёзных травм, коих не было обнаружено, закинул на плечо и понёс в сторону города. — Поставь меня на землю и просто доведи до дома! — О нет, малыш, сегодня я доведу тебя только до оргазма. Ты же сам этого хотел, помнишь? — Бэкхён шлёпнул его по заднице, а Чондэ истошно проскулил, надеясь найти хоть что-то увесистое под руками и дать пиздюлины себе и наглому домогателю, но поблизости оказалась лишь футболка Бёна, да и вся насквозь мокрая — хоть выжимай. — Будь послушным мальчиком и не мешай делать нам обоим приятно. Чондэ верил, что хуже уже некуда, но вот, оказывается, куда: в кармане зажужжало, а когда с трудом, но всё же удалось достать телефон, на треснувшем экране светилось «Мама». Одна мысль судорожно сменялась другой, или даже вовсе не хотелось думать, и Чондэ не нашёл ничего лучше, чем поспешно сбросить вызов, сославшись потом на переизбыток срани в голове. Да и, учитывая отягощающие факторы, единственное, что более вероятно ждало Чондэ, возьми он трубку, — отборное промывание мозгов о том, что нужно слушаться родителей. Чондэ просто оттягивал момент мучительной расправы. — Больше никаких оргазмов, Бэкхён, — Чондэ предпринял попытку избавиться от рук Бёна, чтобы обезопасить себя, но тот даже бровью не повёл, легко пресекая все попытки освободиться. То, что самому ему не дойти, Чондэ понимал: ушибленная нога ноет. Бэкхён видел в нем какую-то высшую стадию долбоебизма вперемешку с долей отборного садизма, ибо как иначе нельзя объяснить его попытки встать на ноги? Бён в полной мере ощущал, как трепетало сердце за рёбрами, немного дрожали пальцы, капли летели за шиворот, и он не стал делать что-то против воли Чондэ, как бы самому этого не хотелось. Несмотря на то, что Бэкхён подвержен целому сомну человеческих пороков, изнасилование не войдёт в этот список, потому что Бэкхён чётко понимал: он хотел, чтобы Чондэ стонал под ним, выгибался под руками, дрожа от близости горячих тел, говорил бессмысленно-ласковую муть на ухо, прижимался, кусал пухлые зацелованные губы, а не рыдал от унижения и умолял прекратить. Именно поэтому Бэкхён упорно продолжал шагать вперёд. Дома у Бэкхёна мало места и одна большая кровать на полспальни — он повел Чондэ именно туда. Уложил на постель и навис сверху, проводя по руке от плеча до ладони влажной салфеткой. Обрабатывая каждую царапину, он иногда морщился от собственных, а Чондэ часто зевал и дергал руками. — Больно? — спросил Бэкхён, когда Чондэ болезненно скривился. В ответ — короткий кивок. Бэкхён наклонился ещё ближе и подул на свежую рану, а потом поцеловал сразу под ней, в который раз замечая, что кожа у Чондэ мягкая и целовать его приятно. — Мне нужно домой, — сказал Чондэ и Бэкхён сразу согласился. В его одежде Чондэ выглядел великолепно, подметил Бэкхён. Он где-то на половине пути отключился и пришел в себя лишь в момент, когда Бён поставил его на ноги, опустив голову себе на плечо, а затем постучал в дверь, из рук в руки передавая Чондэ матери и не решаясь заговорить ни с одним из семейства Ким. Уже по дороге в квартиру, когда стрелка часов перевалила за три часа ночи, он мысленно готовился к ожидающему его тяжёлому рабочему дню и поздно вспомнил о том, что дома на столе лежала стопка непроверенных контрольных работ. *** — Не притворяйся, — осторожно произнёс Бэкхён, опускаясь на край кровати, и провёл подушечками пальцев по контуру челюсти, всматриваясь в нарочито расслабленное лицо, — я знаю, что ты не спишь. Что-то случилось? — Ничего… — Чондэ нехотя открыл один глаз, затем другой, и тяжело выдохнул, приводя мысли в относительный порядок, собирая в голове целостную картинку причинно-следственных связей. В слабом свете лампы Бэкхён казался сотканным из тончайших нитей серебра, а глаза его казались огромными и лихорадочно блестели. — Да? Я слышал, что ты стонал, — опираясь рукой о постель, Бэкхён наклонился ближе к Чондэ и протянул к нему другую руку, чтобы ощупать лоб. — Неужели решил передёрнуть на меня? Бэкхён знал, что сейчас было бы уместнее пожелать Чондэ спокойной ночи и уйти, раз уж он уже успел убедиться, что непосредственной опасности здоровью Чондэ нет, но он всё продолжал сидеть на кровати, испытывая странную нерешительность. Внимательно смотря на подрагивающее тело Чондэ, он думал о том, что по-настоящему красивые люди становятся еще красивее перед сном в полудрёме. Лицо Чондэ сейчас казалось Бэкхёну ещё более прекрасным — было невозможно отвести взгляд и избавиться от лихорадочно вспыхивающего желания. — Чондэ, я ведь обещал довести тебя до оргазма?.. — свои слова Бэкхён сопровождал поцелуем в скулу и мазал губами вниз, к шее, выцеловывая замысловатый узор на идеально-белой коже. — Так хочу тебя. — Как ты забрался в мою комнату? — ответом служило молчание, хоть Чондэ и очень хотелось сейчас услышать голос Бэкхёна. Весь нарратив заканчивался тихим сопением над ухом, а Бэкхён был полностью убеждён, что взбираться в приоткрытое окно на втором этаже — не самый лучший из вариантов, что когда-либо приходили в его светлую здравомыслящую голову, но каковы результаты, хоть подобная практика давно вышла из обихода. — Просто позволь мне… — выдохнул Бэкхён над ухом, и любой из альтернативных отказов Чондэ он не собирался принимать. Прочная память Бэкхёна навсегда сохранила воспоминания об этой ночи: запрокинутую голову Чондэ, его полузакрытые глаза, белеющую в полутьме шею с небольшой тёмной родинкой на обтянутой кожей ключице, вид которой неожиданно вызвал у Бэкхёна обычно несвойственную ему щемящую нежность. И он целовал эту шею и эту родинку, и Чондэ только вздыхал под его поцелуями — коротко и покорно. Мраморно совершенная грудная клетка Чондэ, плечи, ключицы, впалый поджатый живот, по которому губы скользили так легко и быстро. Он катил по груди, легко прихватывая зубами сосок, и тут же проводил по нему языком, вызывая в ответ длинный рваный выдох. От Чондэ пахло дождём, ночью и грейпфрутом, а ещё терпкой сливой, елью, свежестью, только что выпавшим снегом — его кожа, казалось, насквозь пропиталась запахом ранней зимы. Это было до головокружения хорошо и неправильно, но просто необходимо, и даже простое физическое желание вдруг перестало что-то значить в своём исходном облике, а переплавилось в почти благоговейный восторг — Бэкхён искреннее восхищался Чондэ, и он в эти минуты целиком и полностью принадлежал Бёну и только ему. Выцеловывая на поджатом животе мокрую дорожку вниз, к выступающим тазовым косточкам, которые он успевал одновременно поглаживать, Бэкхён почувствовал, как длинные пальцы коснулись его волос и запутались в них, а потом осторожно, но настойчиво подтолкнули его голову ниже, а он лишь послушно вобрал в рот отвердевшую плоть и ощутил жар, шёлк кожи и слабый горьковато-солёный, как морская вода, привкус, дрожь удовольствия, прошедшую по телу Чондэ, и ритмично заскользил губами по ровному, длинному стволу, помогая себе рукой. Всё это длилось так восхитительно долго, и медленно вскипавшее внутри тягучее, как патока, наслаждение, похожее одновременно на триумф и на поражение, на нежность и злорадство, на наказание и награду, в какой-то неуловимый момент перелилось через край, и вдруг всё закончилось: тело Чондэ внезапно выгнулось дугой в пароксизме страсти, горько-солёная сперма ударила в нёбо раз, другой, третий, и, глотая её, Бэкхён испытал, пожалуй, самый сильный и долгий свой оргазм сразу вслед за Чондэ, даже не прикоснувшись к себе… Бэкхён лежал головой на животе Чондэ, тяжело дыша и приходя в себя, а чужие пальцы неторопливо гладили и перебирали его волосы. Ему было хорошо и странно, и почему-то не хотелось уходить отсюда, но он всё-таки заставил себя подняться, привёл себя и Чондэ в относительный порядок и, наконец, посмотрел в его лицо. Тот лежал с закрытыми глазами, отвернув голову к стене, и даже при скупом свете лампы было заметно, что на щеке алело пятно румянца то ли возбуждения, то ли стыда. Бён вздохнул, укрыл Чондэ покрывалом до подбородка и, наклонившись, мазанул губами по щеке, шепча ему на ухо: — Постарайся заснуть. Я приду завтра…