Люби меня глубже

В кабинете нарастал неприятный запах пиздежа и большого-пребольшого «А не пойти ли вам на хер, господа?». Чондэ лишь в сотый по счету раз тяжело вздохнул и спрятал лицо в ладонь, пока миссис Ким на ходу изобретала неебическую историю причины появления ссадин на теле сына, полную непредсказуемых поворотов, с совсем неожиданной кульминацией и шокирующей развязкой, ибо вывихнутая щиколотка и треснувшее запястье шли вразрез любым возможным (и главное — адекватным) альтернативным вариантам событий их получения, когда как сам Чондэ уже приноровился отвечать лаконичное и доходчивое «С лестницы упал» — медсёстрам, одноклассникам, учителям. Вот только матери эта версия показалась не особенно похожей на правду, поэтому в душераздирающем рассказе женщины ее сын «на последнем издыхании отбивался от местных гопников, достойно принимая поражение». А Чондэ отчётливо ощутил нарастающее желание уйти из больницы и все же поразмыслить над поездкой на Хайнань, потому что небольшой перерыв его многострадальной голове не помешал бы, да и точно пошел бы на пользу. Ибо трахательные движения бёдрами Бэкхёна, Сехуна и прочих очень интересных, но крайне ебливых личностей, между лобных долей уже слегка подзаебали, да так, что Чондэ без раздумий согласился бы заключить фиктивный брак с жителем Бразилии, сменить имя на «Алехандро» и где-нибудь в Португалии торговать тухлой рыбой. Ну или в крайнем случае остановиться на общедоступном и вполне приемлемом обществом: наркотики, оргии, любовные медитации. А там уже что больше придётся по вкусу — хотя, учитывая, с какой прогрессией развиваются симптомы рукожопия, мозгоблудия и проституции нервных клеток по отношению к Бёну, здесь могло помочь лишь усиленное применение всех способов и их совмещение. И Чондэ верил, что он нормальный, и что он был способен исправить не свою ощутимо пошатнувшуюся нервную систему и ненавязчивое желание притворяться шлангом, чтобы от него наконец отъебались. Однако, учитывая, с какой завидной скоростью Бэкхён разгонялся от почти нормального парня до бляди, даже намёки на дальнейшую спокойную жизнь махали ему хуём и, применив фокус-покус, далеко и надолго пропадали из его некогда на зависть спокойной, ничем не примечательной жизни, где его задницу не рассматривали как элитный спермоприёмник с очаровательным ебалом. Бэкхён, скорее всего, знаком с искусством обнимательно-обхватывающего приёма, который влек за собой лёгкое подташнивание, головокружение и слабую боль в голове, но миссис Ким скорее всего шутканула о том, что Чондэ залетел, чем посоветовала что-то действительно необходимое и доставляющее. Но, пожалуй, от юмора со стороны матери сейчас как раз стоило воздержаться, да и Чондэ был уверен, что не может быть вторым, кто опробовал на своей шкуре непорочное зачатие, или же ему быть первым, кто залетит от своего члена в чужом рту. И когда душещипательная история подошла к логическому концу, а доктор влажной салфеткой утёр скупую мужскую слезу, Чондэ не смог держать голову на плечах, роняя её в ладонь, — всё порядком осточертело, да и вообще, он хотел домой, в кровать, и посмотреть какой-нибудь британский сериал, а ещё Бэкхёна, драку подушками и две соломинки в одном молочном коктейле. Но получил лишь гипс на руке, туго перебинтованную ногу и профилактическую беседу на тему «кто, коего и как», где Чондэ должен доминировать, властвовать и быстро бегать. Совет сходить к психологу он решил вежливо к сведению не принимать, ссылаясь на здравомыслие, от которого остались лишь догорающие угли нарастающего раздражения и запущенная стадия нехватки-бэкхёна-в-организме и мозга в голове, где его отсутствие видно с расстояния вытянутой руки. — Доктор назвал тебя жутким, — шутливо отозвалась женщина, когда Чондэ наконец решил на нее посмотреть. Открыть дверцу отцовского Volkswagen загипсованной рукой вышло не сразу. Чондэ уже подумывал остаться жить в салоне автомобиля, пока не приедут спасатели, и, по достоинству оценив прочность дверцы, подумывал приобрести мозг немецкого качества где-нибудь на чёрном рынке, потому что собственный не способен выполнять необходимую функцию, которая должна находиться на истинно законном при рождении (но не у всех и не всегда) месте, — думать. Он хотел научиться снова логично, взвешенно и правильно трактовать информацию, которая теперь искажалась, попадая в голову. Творить отборную хуйню, профессионально рукожопить, исполнять разного рода па из разряда горячих латиноамериканских танцев с совмещением «что-блять-происходит» — как нехер делать. Надеяться на что-то большее понапрасну, поэтому Чондэ благополучно выбрался из автомобиля стараниями матери и помог ей донести пакеты до дома. — Он мне тоже не очень понравился, — Чондэ лишь недовольно свёл брови, помогая раскладывать продукты по полкам холодильника и шкафов в три руки, и надеялся, что он в прошлой жизни страну спас, и за это ему в голову снизойдёт работающий без сбоев глупый орган, который при первой же возможности катился к хуям со всеми запчастями, мыслями и чувствами. Мысленно в сотый раз назвать Сехуна скотиной, когда О снова сбрасывает вызов (доводит до благоговейных намёков на удовлетворение). Будучи уверенным, что его персональная скотина сейчас наверняка ходил по дому в одних трусах, лениво чесал яйца и попивал что-то освежающее, Чондэ откровенно негодовал, ибо взять трубку и ответить привычное «Как жопец, детка?» эта пародия на брутальную особь человечества не переломилась бы. Может, он находился в самом разгаре дрочительных движений одной из конечностей, что болталась между ног, и обыкновенно дрочил на третьесортную японскую порнушку. И если это так, то Чондэ настойчиво не хотелось бы узнать правду. Чондэ действительно подумывал разослать ориентировки, последние фотографии Сехуна, обзвонить больницы, вытрезвители, и отдать приказ сообщить при обнаружении, как на экране новенького андроида высветилось «Сехунни», рядом — значок нового смс-сообщения, а следом и «Прости, кефирчик, кажется, я вчера заблевал твои кеды. Появлюсь, когда совесть перестанет сношать меня во все дыры: *». Следующие несколько минут Чондэ боролся с нарастающим желанием завести семью, купить домик в кукурузном поле где-ни-будь на краю Вирджинии и эпично уйти в закат. В идеале — отшлёпать Сехуна и поставить в угол, потому что блюющий Сехун лишён ориентиров, а Чондэ весь вечер ходил в обблёванных кедах. И, вообще-то, это не худшее, что с ним могло произойти, но именно то, что входит в топ списка «никогда не…», и «никогда не ходи в обблёванных кедах» занимает почётное тридцать пятое место — сразу после «никогда не плевать Сехуну в чай», ибо и то, и другое влекут за собой последствия в виде усиленных походов по магазинам. И, учитывая склонность Сехуна к «примерь это» и «попробуй то», Чондэ непоколебимо готов посещать лицей и прочие подобные заведения, обмотавшись покрывалом, и благоговейно жертвовать запасы чая нуждающимся. Как правило, себя Чондэ таковым не считал. Всё же отвесить Сехуну подзатыльник он считал своей прямой обязанностью, ибо нехер. В общем-то, даже не зная, сколько в среднем уходило на восстановление сехуновской прозорливой задницы, Чондэ находил самым правильным решением не доёбываться хотя бы первые несколько стандартных суток, да заодно и самому передохнуть от старта на поиски приключений на свою прелестную задницу, ибо все выходило как угодно, но только не так, как следовало бы. Когда Бэкхён появился перед ним, Чондэ думал: «И какого хрена?», но, прикинув все «за» и «против», решил продолжать нарочито звонко стучать ложкой о покатые бока кружки. А темой дня стало волшебное исчезновение миссис Ким с радиуса возможной помощи в спасении от изнасилования. — Ты так сексуально хмуришься, я почти кончил, — Бэкхён обнял со спины, осторожно ощупывая пальцы Чондэ на загипсованной руке, и мазнул губами по острым позвонкам на шее. Как один из немногих вариантов плохого примера обоюдного непонимания — оборзевший Бён Бэкхён и охуевший Ким Чондэ, и Бёна как минимум Гринпис обязан покарать, так как Чондэ почти не отдавал себе отчёт, когда звонко выдохнул, вызывая широкую улыбку Бэкхёна, неловко потёрся о его пах, и, враз забыв о том, что сейчас он девственная роза, которая не должна открывать свой бутон для всяких маньяков, моносмысленно упирался своей в пах Бэкхёна. Учитывая, что у Бёна тяга к тому, чтобы быть отличным плохим примером и на зависть потрясающе бравировать отягощающими факторами в виде «Мы только пару раз (и пара — не ровно два)…», Чондэ оставалось любовно надеяться на его восприимчивость ко внутренним факторам — состраданию и пониманию, потому что на что-то большее Чондэ не способен, хоть Бэкхён с поразительной уверенностью доказывает обратное. — Твоё кончательное лицо было просто потрясающим, — закончил Бэкхён на выдохе, а Чондэ изо всех сил хотел халконуться и размазать его по полу кухни. Чондэ отчаянно старался опошлить каждое движение и слово Бэкхёна, с чем на редкость удачно справлялся стараниями самого Бёна, когда настойчиво сжимал в своих руках его бока, и Чондэ, в общем-то, ни на что иное не рассчитывал, потому что на что-то более волнующее Бэкхён элементарно не способен. Чондэ находил себя ничуть не сдержаннее; по большей части, он скуп на многозначительные действия, потому что «Я любознательный» не канало. Он задавался вопросом: «В чём же он мог провиниться, раз на его голову снизошёл Бэкхён?», и ответ пришёл сам собой: он ни по мальчикам, ни по девочкам. Тут скорее всё сидело на поверхности (на поверхности кухонного стола, довольно улыбалось и сыпало водопадом отборной пошлой срани, которая должна рассматриваться Чондэ как комплименты, и всё это идёт в бонус с глубокосмысленными лапаниями). Ориентация Чондэ — ни больше ни меньше как Бён Бэкхён. На периферии сознания мелькнула провокационно шальная мысль, и стало даже интересно — скольким Бэкхён мял кровать, и кто входил в этот широкий спектр полов и лиц. Потому что есть девушки, которым нравятся девушки; есть парни, которым нравятся парни. И есть лишь Бэкхён, чей Гомометр показывал только на Чондэ, находя его самым подходящим объектом для безудержного фапа, пока все остальные получали многозначительное: «Давай в другой раз?». И как бы табу на всё, что не затянуто в узкие потёртые джинсы одной прозорливой рожи. — У меня рука сломана. Твоими стараниями, между прочим, — прошипел Чондэ, и в его голове пронеслась тысяча вариантов тактичной подачи проблемы, но остановился он на более подходящем варианте — как казалось ему самому. Прикрывая низким голосом полнейший антураж возможной оральной расправы. — Проблемы с учёбой, Сехуном, интернетом и недотрахом. Неужели ты находишь этот разговор уместным? — Бэкхён человек разумный, но не совсем и не всегда. Рядом с Чондэ он родом из волшебной страны, где проводят обряды инициации, а в жертву приносят анально-оральных девственников, и Чондэ бы очень не хотелось стать жертвой ненормального приверженца, а свой синопсис закончить как «мудозвон, забывший о предохранении», также — провести остаток своей жизни как бэкхёновский презерватив. Стать жертвой пиздюка Чондэ отчаянно не хотелось, а Бэкхёну бы как нельзя кстати пригодилась отборная шокотерапия, чтобы сбросить напряжение и избавиться от тяжёлой степени приапизма, ибо стояк в чужих зауженных джинсах порядком подзаебал. — Да, — Чондэ считал прозорливость Бэкхёна просто потрясающей. Ну или Бён просто видел в нем лишь мальчишку с очаровательной щелью между ягодиц, что выглядело более похожим на правду. — Я могу помочь тебе с учёбой, я ведь учитель. Да и с недотрахом мы разберёмся, — сам Бэкхён видел одним из многих вариантов получения заветного разрешения доступа к телу и избавления от долговременной эрекции обыкновенное поползновение ему в душу без любых форм чрезмерного членовредительства. Ясно одно: Чондэ настойчиво отказывался идти на контакт, несмотря на все старания. Совсем не так, как хотелось, ибо Бэкхён с благоговейным удовольствием слегка обкончал бы эту смазливую мордашку, но Чондэ стоял в сторонке и молчал вслух, чем доводил Бэкхёна до поспешных выводов, и ему думалось, что, ввиду своего дохленького тельца, он так ни разу Чондэ и не возбудил. Бэкхёну необходимо было выбрать своим жизненным кредо «Трахай кого хочешь и инсценируй смерть». Только весь внутренний спектр ебонщика в вакууме приказал яростно надрачивать на Чондэ, да и к тому же при нынешней экономике и изменениях размеров клитора в зависимости от внешнеполитической обстановки, только девственники сейчас в цене. Бэкхён не пихает члены в свой рот на закуску, но с благоговейной, искренней радостью покорил бы мрачную крепость одного-единственного говнюка, и это говорило о степени важности всей той сказочной мути, что происходила между ними, и уже само по себе отражало всю глубокую степень намерений Бэкхёна. Не просто «Поработай ручками», но и чувства, которые идут изнутри. — Ты позоришь эту профессию, — искренности в словах Чондэ можно позавидовать. Он говорил с долей непредвзятого эгоизма, отчего Бэкхёну стало чуток неприятно, но он старательно делал вид, что ничего не заметил. — Чему ты можешь меня научить? Как правильно подсасывать у своих учеников? — Чондэ усиленно и ритмично задевал какой-то нерв в голове, но Бэкхён настойчиво игнорировал откровенную скупую провокацию. Чондэ сам рвался в королевы его пряничного домика: повернулся к Бэкхёну лицом, не размыкая кольца рук вокруг своих бёдер, — провоцировал и почти убедительно имитировал интерес к кружке в своих руках. — Поцелуешь меня? И когда Бэкхён едва уловимо коснулся паха Чондэ бедром, ему захотелось поздравить миссис Ким и сказать долгожданное «Поздравляю, у вас мальчик!», потому что сам он чутка охуевал от размера проблемы в джинсах напротив. Определённо не маленькие проблемы, что этот «светила современной праведности» собственноручно и осознанно лишил себя последних надежд на отступление, одно удовольствие. А их долгожданное воссоединение стоило отпраздновать как минимум сеансом группового онанизма, но Чондэ выглядел так, будто готов заставить Бэкхёна ублажить его орально, поэтому от излишних комментариев стоило воздержаться. И он действительно не понимал, когда Чондэ успел взять на себя роль главнюка, да ещё и предпринимать тщетные попытки доминировать; не признавать в Бэкхёне властвующую особь человечества — кощунство! Чондэ с завидной лёгкостью находил приятные проблемы на свою очаровательную во всех отношениях задницу. — Ты злоупотребляешь моими чувствами, — момент, когда нужно было заткнуться, они дружно проебали, а необъятная пизданутость мыслей уже успела оценить степень возросшей в космических масштабах сексуальности Чондэ, с зацелованными им губами и засосом где-нибудь над ключицей, который Бэкхён хотел долго, любовно и самозабвенно зализывать. Бёну казалось, что в последнее время необходимо обзавестись запасным и более мощным «на-Чондэ-нестоином», так как раньше худшее, что было в его жизни — прогрессивные эксперименты с пищей. Сейчас вокруг какой-то пиздец, и он отчётливо ощущал, что не готов ебалнойдить над смешиванием ментоса с колой, но и становиться дрочащим унылым пиздюком нет ни малейшего желания. Учитывая прогрессивную тягу Чондэ к садистским мерам пресечений почти всех поползновений к себе в штаны, и прочие непотребства, которые должны быть неуместны в скупе чистоты намерений Бэкхёна. — Но да, я поцелую тебя, — сидящий на столе Бён выше Чондэ почти на две головы, и такая ощутимая разница вызывала откровенную неловкость, чего не сказать о Бэкхёне: на его лице стояла тень улыбки, а глаза нервно блестели, предвкушая сладостность момента. Когда он наклонился, разница стала едва ощутимой, чего не скажешь о лёгком рывке на себя, почти впечатывающего Чондэ в грудную клетку Бэкхёна, прохладных, слегка сладких чужих губ на своих и одного дыхания на двоих. Целовать Бэкхёна равносильно обезвреживанию бомбы с гормонами, но думать сейчас — непозволительная роскошь, поэтому Чондэ отдался волнам нарастающего желания. Спустя несколько секунд он понял: если податься немного вперёд, можно зарыться носом в отросшую шевелюру Бэкхёна, пока тот сгибается, словно всю жизнь только художественной гимнастикой и занимался, выцеловывая на выступающих ключицах рваные узоры из поцелуев, а Чондэ стонал так, словно последние семнадцать лет упорно вокальное образование получал. Бэкхён в сотый раз за последнюю секунду проклинал свои руки, что не из плеч, и мелкие пуговицы на клетчатой рубашке Чондэ, потому что быстро от «сказок» к «ласкам» не получилось. — Бэкхён, — голос Чондэ упал до бархатистого низкого шёпота, и Бён был готов поклясться, что в нем присутствовали нотки возбуждения, и если это не оно, то что-то очень похожее, — только не останавливайся. Бэкхён откровенно не вдуплял, но Чондэ слишком исступлённо и сорванно подался вперёд и облегчил понимание. Как каждый уважающий себя ебанько, Бэкхён прислушивался к пульсации к югу ниже от пупка (читай: к ч л е н у), меняясь с Чондэ позициями, сажая того на стол и вытянувшись вдоль напряжённого тела. Бэкхён слишком сильно хотел Чондэ. Так, что дурно становилось, но он же охуенно умный доминант в любовных утехах. Чондэ всем своим видом напрашивался на применение насилия, так что отягощающих поводов отказываться от перепихона на кухонном столе не было, поэтому остатки самообладания пиздачили в неизвестном направлении, помахав на прощание ручкой. Быть малолеткоёбом почти не стыдно. Даже вообще не стыдно, но когда Бэкхён справился с последней пуговицей, глухо застонав, прихватывая губами разгорячённую кожу немного ниже плеча где-то в ложбинке между острых рёбер, он автоматически становился чужого-сына-ёбом. Какого удивление миссис Ким, определить довольно сложно. Чондэ, видимо, не мастак строить сложные предложения в экстремальных ситуациях, поэтому ему удалось выдавить из себя лишь скупое «Мама.?», а Бэкхён судорожно прикидывал варианты реакции женщины, которые, судя по крайне удивленному лицу, должны быть не очень приятными. Бэкхён не хотел лишаться яиц, и сам был готов поклясться, но на кухне мгновенно повисла тяжелая атмосфера, а посмотрев на Чондэ, Бэкхён убедился, что взглядом можно материться. Бэкхён чувствовал, как его окатила волна легкого непонимания, когда женщина смягчилась в лице и бегло взглянула на Чондэ. Тот лишь накинул на плечи рубашку и оттолкнул от себя Бэкхёна. Будто это могло спасти ситуацию. — Мама… — тихо повторил Чондэ, проделывая взглядом дыру в своем гипсе. — Это Бэкхён… Я рассказывал тебе о нём. — Ты не это рассказывал. Бэкхён судорожно выдохнул, предчувствуя пиздец, отступил от Чондэ совсем немного и поднял взгляд. Он же не ребенок, чтобы бояться чьей-то мамы, да и мать Чондэ казалась приличной женщиной. — Миссис Ким, — Бэкхён сделал вдох, приводя мысли в порядок, и с досадой заметил, что Чондэ застегивал последнюю пуговицу. — Я люблю Вашего сына, Вам не о чем беспокоиться. На слове, что начиналось на «лю» Чондэ нервно вздрогнул, а Бэкхён коротко улыбнулся, подмечая, что говорить слова о любви тому, кого действительно любишь, очень приятно.