Люби меня глубже

Чондэ не пошел на первые три урока, а потом свалил подальше от образования и нудных лекций. Ему было просто необходимо прошвырнуться по магазинам в поисках новой долговечной совести. Чондэ не хотел сидеть на унылых парах, слушать безынтересные тексты, острые подколы одноклассников, посещать директора. Он откровенно не хотел учиться — ясно чувствовал, что хотел к Бэкхёну, и стоило бы унять свою хотелку. Но в мозгопровод сочились голубые мысли, и Чондэ был слишком профаном во всем, что связано с отношениями, поэтому он решил, что скорее напьётся из унитаза, чем скажет правду. Хотелось остаться с Бэкхёном. Может быть, даже навсегда, и с этим желанием нельзя было ничего сделать. И когда Чондэ думал о том блядстве, что происходило между ними, всё почему-то казалось настолько безнадёжным, что в груди скреблось неприятной пустотой. Может быть, Чондэ просто стоило положить хуй на все вокруг и просто быть с Бэкхёном, пока сам Бэкхён этого хотел. Чондэ надеялся, что это продлится долгие-долгие годы. А потом понимал, что за хрень проникла в его голову, и лениво чесал затылок, вплетаясь пальцами в волосы. Бэкхён — редкостный долбоёб, а ещё он дико сексуальный. Чондэ зацепился за него взглядом, когда только вошёл в здание лицея, шаркая подошвой мокрых кед по скользкому паркету. Вообще, бессовестно прогуливать занятия это больше для Сехуна, но Чондэ неебически заебался, и сейчас ему можно. Хотя бы потому, что Бэкхён тоже его заметил, зашагал по длинному пустому коридору навстречу, а потом прижал к стене, серьезно и даже немного взволнованно спрашивая: — Не научили приходить вовремя, а? Я научу тебя быть пунктуальным… — закончил он. На это Чондэ хмуро свёл брови, отталкивая парня от себя. Бэкхён на секунду удивился, потому что «Что за хуйня?!», а Чондэ вдруг понял, что сделал это по привычке. Он потянул носом, а после прилип к бэкхёновской груди, цепляясь пальцами за плечи. — Прости, я не хотел, — ответил Чондэ, качнул головой и немного расслабился, когда руки Бэкхёна сомкнулись на его бёдрах. Чувство спокойствия заполнило изнутри, стоило Бэкхёну прижаться горячими губами к шее. — Ничего страшного, — отозвался Бэкхён. — Тебе нужно привыкнуть ко мне. Только сделай это быстро, иначе я сойду с ума. И не пропускай занятия, а то мне придется рассказать об этом твоей маме. Чондэ дернулся, немного помедлил, и стоило Бэкхёну тихо хохотнуть, как стало понятно, что он то ещё еболько, а Чондэ, скорее всего, даже хуже. Любым советам в последнее время Чондэ интенсивно махал хуём, и совсем не знал, откуда у него столько нелюбви к чужим словам, если это не слова Бэкхёна. Или даже к словам Бэкхёна, который слишком часто говорил, что Чондэ должен делать (правда, Бэкхён этим не занимался, но он мог бы начать, чисто теоретически). — Правда? Расскажешь? — Чондэ нервно дернулся назад, встречаясь затылком со стеной. — Ты ей не очень понравился… — Я плохо умею нравиться взрослым женщинам, — признался Бэкхён, широко улыбаясь, и отступил от Чондэ, который тут же разочарованно выдохнул. — Твоя мама красивая. Ты на нее похож. — Глазами? — Ушами! — Ну Бэкхён! — завопил Чондэ, когда Бён зашагал от него. — Даже не думай больше прогуливать, иначе накажу! Чондэ лишь раздраженно ворчал; чувствовал, как у него уши горели, как кровь внутри кипела, и ощущения были такими, словно Бэкхён его ментально поимел. Качественно так поимел, если честно. Чондэ слабо находился в себе, дожидаясь конца урока. Переминаясь с ноги на ногу, он всё сильнее осознавал, как же это на самом деле заебато, что Бэкхён с ним. Ну, как «с ним»? Скорее, для него, и это ещё заебатее. Ждать пришлось почти час, а когда осталось потерпеть ещё немного, Чондэ хотелось наконец сдохнуть. Какого хуя он действительно пришел к концу занятий, да ещё и хотел, чтобы оставшиеся пропорхали мимо него. — Заканчивай сеанс соплежуйства и пиндюкай сюда свой прелестный зад, — Сехун плюхнулся на один из стульев за партой, что находилась на безопасном расстоянии от преподавателя психологии, и искренне надеялся, что этот обрыв в «пространстве и времени» спасет от неминуемой гибели руками гранита науки. Мужчина был лыс, как бильярдный шар, и оставлял впечатление очень своенравного хуя в начищенной рубашке. Когда Сехун достал из кармана телефон, Чондэ решил принять участие в беседе: — Он поимеет тебя прямо на этом столе, — небрежно бросил Чондэ, почти уверенный, что у О яйца из титановой брони. И это точно не по неопытности. Здесь скорее доходчивое подростковое «что хочу, то и ворочу», но, при всей любви Сехуна к «попиздеть», это становится отличным поводом скоротать ещё один урок за беседой на повышенных тонах. Всё же, Сехун должен помнить, что в любом случае есть шанс подсесть на героин и сузить круг своих проблем до одной. — Да пофиг, — Сехун говорил: «Асталависта» тетрадям, теме на доске и грозному взгляду препода, нажимая «старт» и с умным видом управляя яйцом в ходилке, а Чондэ откровенно негодовал, когда и как именно Сехунни смог отключить инстинкт самосохранения. Пиздец обошёл его стороной, покачал головой и ничего не сказал, и Чондэ думал, что причина в том, что у человечества на Сехуна нет никакой реальной надежды. Через несколько томительных минут Чондэ снова убедился, что нельзя смотреть порно под кайфом, нельзя нелегально ввозить почки из Мексики и нельзя вынимать наушник из уха Сехуна: это грозило нервоебитом и обильным спермоизлиянием в мозг — в выходные и по будням. Хоть Сехун временами (но не всегда и не со всеми) добрый самаритянин, все остальные дни он заноза в заднице, и Чондэ бы рад опровергнуть собственные убеждения. На уме у Сехуна цирк на ходулях, рисковая редиска и окунь, которому нравится его новый пуховичок, поэтому Чондэ потёр затылок после отпущенного подзатыльника и правда не мог понять, когда этот обормот успел стать главнюком. Чондэ попытался абстрагироваться, что выходило на удивление паршиво. Он за страну так не волновался, как за будущее сехуновской задницы в этом несправедливом мире, потому что Сехун с виду олень, а внутри он бабочка, но пропиздоны преподавателя — явление быстротечное и эффективное, так что Чондэ остановился на мнении, что «Сехунни не только смотрел, но и пару раз участвовал». Он решил волноваться за него в пределах трех раз в неделю, и на сегодня лимит был исчерпан. Попутно включился режим ожидания (ожидания конца учебного дня), ну, а дальше как-то слишком быстро: пиздюлина от куратора, ахалай-махалай над бумажкой с объяснительной и недолговременное пребывание у директора, которому невтерпёж узнать подробности получения гипса на руке — получилось лишь лаконичное и мрачное «Жизнь — это куча всякой фигни, которая происходит» и доброе количество пиздежа по теме. Директор же ограничился советом применения презервативов и настоятельно рекомендовал беречь себя. Чондэ хотел скорее свалить, чтобы наконец ответить по радугафону, который требовал решительных действий, и на очереди и говнюка в однотонной бежевой рубашке. Первый стук в дверь эхом разнёсся в пустой голове, отдавая болью где-то в районе затылка; следом — второй, третий, четвёртый, но с той стороны лишь тишина. Чондэ ощутил себя пресловутым дубиной в вакууме, потому что Бэкхён, может быть, просто не хотел его видеть. И тогда обнаружил, что дверь не заперта, а кабинет непозволительно пуст и будто нарочно предлагает Чондэ войти и расположиться поудобнее. Парень только и рад был воспользоваться предложенной чести: осторожно нырнул внутрь и уселся за парту прямо перед учительским столом, прикрывая глаза. В голове автоматики включилась «Шлюшка.FM», и он улетел на голубых волнах в Гейсляндию, где рисовал упоительную картину: Бэкхён здесь, Бэкхён там… везде Бэкхён. Он заходился глухим стоном, гладил, целовал, шептал что-то бессмысленно-ласковое над ухом. Чондэ мысленно кончил — во всех смыслах этого слова. — Да, Бэкхён, чего бы ты там не хотел… Да, Бэкхён, — и вроде бы: «Вот он я, что тебе ещё нужно?!». Проблема лишь в том, что Чондэ действительно не соображал, чего именно не хватало в этой цепочке их отношений. Скорее всего, первого, второго и третьего свиданий, и никакие отговорки из разряда «Всё будет (может быть, когда-нибудь), ты только подожди», и Бэкхён несомненно гнал, настойчиво заявляя о своих чувствах. По крайней мере, Чондэ так считал, но даже это не мешало ему усомниться в своих. Он что-то чувствовал к Бэкхёну. Скорее всего, это пресловутое слащавое и непривлекательное во всех отношениях, что начиналось на «лю…». — Либо я у тебя не единственный Бэкхён, либо в твоих мокрых снах мы были в компрометирующей позе, — Бэкхён с оглушающим хлопком закрыл дверь, выводя Чондэ из блаженного беспамятства и заставляя чувствовать себя крашеной шлюшкой. И думал, что он, наверное, всегда был таким испорченным, хоть и сам Бён (блядская пизда на ножках) провоцировал на пиздюлину, и Чондэ с трудом сдерживался от подобного удовольствия. Или он должен был прислушаться к внутреннему чутью и съёбывать, пока всё основательно не накрылось пиздой, но, видимо, не здесь и не сейчас (в любом случае, мне нравится, продолжай). Чондэ поднялся, когда Бэкхён закрыл дверь на ключ, оставляя его в замочной скважине. Понимание пришло едва ли, бежать некуда, но и с Бэкхёном останется разве что безумец. Чондэ не ждал шампанского, цветов, овердохрена признаний в любви и моментов, где они кончают в унисон — ему вполне хватило одного (с дуру да по пьяни), и Чондэ хрен знал, как правильно реагировать на эту сказочную муть серьёзных отношений. Одну кровать на двоих, чужие руки под футболкой, и неужели всё должно закончиться разделом совместно нажитого имущества? — Ты не так всё понял, если ты об этом, — Чондэ проводил Бэкхёна глазами до рабочего стола, остро реагируя на его быстрый взгляд. Быстрый, но слишком многоговорящий для внимательных глаз. Мысленно Чондэ вгонял в свою многострадальную черепушку хрен знает какую по счету пулю и не понимал, чем же заслужил сию анальную кару, ибо искренне надеялся, что сегодня (сейчас) удастся задеть самое чувствительное место на его теле. Потому что Чондэ чувствовал, что готов пойти далеко и нахуй. — Что ты делаешь? — тихо и изумлённо выдохнул он, продолжая бурить на шее Бэкхёна одну-единственную точку. Рука в гипсе остро ныла, но не так сильно, чтобы обращать на это внимания. — То, чего давным-давно хотел… — так же тихо ответил Бэкхён. — Но если ты против, только скажи, и я остановлюсь, — вместо ответа Чондэ схватил его за плечо и резко дёрнул на себя. Бэкхён едва успел подставить свободную руку, чтобы всем своим весом не рухнуть на него, впечатывая в крышку парты. Первый поцелуй получился стремительным, а оттого — неловким: они с размаха больно смяли губы друг друга, стукнулись зубами, и Бэкхён чуть не прикусил себе язык, но никто из них не обратил внимания на такие мелочи. Оба словно с цепи сорвались: давно сдерживаемое, немыслимое, невозможное, несбыточное, но каким-то чудом оказавшееся взаимным желание, сметая на своём пути все условности, охватило и втянуло их в себя, словно гигантская воронка, и они уже не в силах были оторваться друг от друга. — Я не могу ничего поделать, ты уже у меня здесь и здесь! — Бэкхён ткнул пальцем себе в лоб и в левую половину груди, заглядывая Чондэ в глаза и представляя, как будет очерчивать губами каждый изгиб чужого тела, чувствуя на кончике языка приятное послевкусие. Чондэ послушно поддался, полностью готовый подчиняться: ведомый движениями Бэкхёна, он упёрся поясницей в край парты, тихо всхлипнул и подавился остатками собственного стона, когда Бён подался вперёд и столкнулся с ним пахом. Бэкхён знал: ему нужно дать возможность почувствовать свое тело, привыкнуть, не испугаться и в последний момент спасовать, и Бён не уверен, что выдержит. Даже сейчас, рывком опрокидывая Чондэ на парту и оголяя поджатый плоский живот, поднимая края белой форменной рубашки вверх, Бэкхён чувствовал, что на грани. Он был почти уверен, что действовал слишком быстро, обрывисто, только себе позволяя почувствовать всю сладостность долгожданного момента. Мелкие пуговицы послушно выпрыгивали из петель, не обращая внимания на то, как предательски дрожали руки у Бэкхёна, выдавая его нетерпение. С оглушающим треском рушились в его голове последние намёки на здравомыслие, и действительно казалось, что в Чондэ — с припухшими, покрасневшими и едва приоткрытыми губами, потемневшими почти до чёрного глазами — заключался весь Мир. Бэкхён с благодарностью потёрся о живот Чондэ щекой, давая привыкнуть к такому контакту. Чувствуя, как под его руками Чондэ вздрогнул и немного прогнулся в спине, Бэкхён не видел препятствий, чтобы прихватить зубами кожу ниже пупка, а стон рассматривал как разрешение продолжить. Фантазия подкидывала вариации на тему, пока Чондэ не потянул его за волосы вверх, заставляя посмотреть на себя: в глазах Чондэ плескалось возбуждение — вязкое, как патока, тяжёлое; оно разливалось по лицу розовой лужей и ложилось на кожу слоями ртути. Рубашка отправилась на немытый несколько дней пол, явно непригодная для носки, а Бэкхён вытянулся вдоль напряжённого и слегка подрагивающего тела, мазнув губой по щеке. — Всё в порядке? — Бэкхён терпеливо ждал, когда Чондэ, скользнув языком по пересохшим губам, медленно и нерешительно кивнёт. — Если тебе не нравится, я остановлюсь, — пообещал Бён, напоследок целуя в место, где шея переходит в плечо. Полная пассивность Чондэ только распаляла: Бэкхён ощущал, как синопсис сильного возбуждения катил по телу и приливал к низу живота, отдавая тянущей вяжущей истомой в члене. Бэкхён обещал, но был не слишком уверен, что сможет остановиться, особенно после того, как Чондэ сжал между бёдер его бока, одурманивающе низко простонал его имя и так чувствительно отвечал на каждое мимолётное касание. Мазнув губами по рёбрам вниз, Бэкхён осторожно взялся за ремень на штанах Чондэ — парень неосознанно напрягся, но противиться не стал, позволяя Бёну раздеть себя. Когда последняя ненужная тряпка отправилась на пол, Бэкхёна прострелила простая в своей очевидности мысль: «Он же младше тебя на восемь лет, что ж ты делаешь, извращенец?!», но Чондэ неуверенно подался вперёд, и все сомнения осыпались, как листва в сентябре. — Это последний шанс остан… Чондэ закрыл ему рот поцелуем, а Бэкхён подавился остатками своих слов. И правда, не дрочить же ему в грязном туалете, в котором кто только не трахался, когда вот он, перед ним — обладатель той единственной задницы, которая способна возбудить Бэкхёна. Полностью открыта и предоставлена лишь ему. Всё окончательно накрылось пиздой, когда Чондэ безапелляционно, неуверенно, но настойчиво опустил ладонь на ширинку брюк Бэкхёна, и всё с немыслимой скоростью летело в неизведанные ебеня, выходило за пределы космических масштабов, взрывалось миллионами солнц под веками. Бэкхён кончил с глубоким рыком, оставляя на шее Чондэ яркий красный след от своих зубов — именно в том месте, где под кожей бешено отстукивает пульс. Чондэ смотрел широко распахнутыми глазами, а Бэкхён искал край своей и его ебанутости, потому что для подобного непотребства стоило бы найти местечко поукромнее, но Бэкхён редкостная пиздопроёбина, и ему было искренне плевать (он мог с восторгом повторить, если попросят) — даже когда Чондэ оказался прижат щекой к парте, соблазнительно подталкивая Бэкхёна к решительным ритмичным движениям бёдрами. Бён лишь нарочито звонко шлёпнул его по оттопыренной заднице, кусая в ягодицу, и всё равно был искренне уверен, что это в рамках приемлемой нормальности. Злоебучая тяга к пизданутостям, скорее всего, передавалась половым путём, ибо по Чондэ не понять, похрен ли ему. Бэкхён искренне надеялся, что всё именно так, потому что когда его язык осторожно скользнул между ягодиц, Чондэ неожиданно низко застонал, и его пробило дрожью, что сочувствовало его члену в бэкхёновой руке и языку, что проникал в слишком интимные отверстия. И когда Чондэ балансировал на грани падения, Бэкхён раскатал презерватив, смазал член и осторожно толкнулся вперёд на пробу: Чондэ прогнулся и отодвинулся, желая избавиться от немного неприятных ощущений. Бэкхён исступлённо гладил его по пояснице, призывая не бояться; Бён не сделал бы Чондэ больно, и он это знал. Когда он всё же смог расслабиться, Бэкхён неторопливо вошёл, ощущая, как внутри горячо и непривычно узко. В голове мелькнула мысль, что кончать в него в первые полминуты будет откровенным моветоном, поэтому Бэкхён нашел единственно верным шептать Чондэ на ухо сказочную хрень, выцеловывать шею, щеки, плечи, спину, пока тот не начнёт тихо всхлипывать от возрастающего желания принять в себя Бэкхёна полностью. Бэкхён инстинктивно вошёл аккуратно, но по самые яйца, чувствуя, что вместе с членом пропадала и последняя нить, связывающая его с реальностью. Мир сужался до Чондэ: в нём пропадал звук, как в немом кино, искажались краски, голова шла кругом, и Бэкхён всеми силами надеялся, что совсем скоро весь спектр чувств к нему вернётся, потому что он невозможно сильно хотел услышать голос Чондэ. А последние намёки на контроль над ситуацией съёбывают в неизвестном направлении, развиваясь радугой по венам. Бэкхён отвёл бёдра лишь для того, чтобы снова толкнуться, а Чондэ часто всхлипывал и врезался покрасневшими пальцами в угол крышки на парте. И когда тёплая струя спермы ударила в ладонь один раз, и второй, и третий, Чондэ с тихим скулением сжался вокруг Бэкхёна, и это послужило квинтэссенцией для Бёна: кончить в Чондэ, заклеймить его, и ощутить охуенное, неведомое до сейчас удовлетворение — во всех смыслах этого слова. Бэкхён помог Чондэ перевернуться на спину, упал сверху, впечатывая в парту, и стал отсчитывать быстрый пульс за грудной клеткой. Раз — «Здравствуйте, меня зовут Бён Бэкхён, и я буду преподавать в вашем классе историю». Два — «Прости, я не должен был». Три — «Хочу тебя поцеловать». Четыре — «Чондэ, а ты знаешь, что я влюбился в тебя в тот момент, когда увидел, как Сехун рисует тебе усы майонезом?». Пять: — Когда-нибудь я пожалею об этом, но, чёрт возьми, я люблю тебя, Бён Бэкхён. *** — Внимание, понимание, щепотка страсти — и рецепт нашей любви готов! — нежным низким голосом произнес Чондэ у Бэкхёна над ухом. Кто бы мог подумать, что в квартире Бэкхёна могло быть так тепло. Чондэ неторопливо охуевал с себя, потому что не боялся оставаться с ним вдвоём на ночь после занятий, на выходные. Он чувствовал себя очень уютно. Именно так, как всегда этого хотелось: упираться лбом о спину Бэкхёна, пока тот проверял какие-то тетради, обхватывать его за плечи и отвлекать, пока у него нервы не сдадут и всё внимание не достанется только Чондэ. — Точно. «Понимание» — это вот как раз про нас, — хмыкнул Бэкхён, почесал нос и вздохнул. А Чондэ вис на плече сбоку и иногда заглядывал под руку, мешая думать. — У нас взаимопонимание, да, милый? — хохотнул Чондэ, стоило Бэкхёну закатить глаза и уронить лицо на стол, ибо «Что за хуйню ты несешь?». И не то чтобы Чондэ много требовал, просто Чондэ был редкостной трудно-характерной пиздой, и ему откровенно нравилось доебываться до Бэкхёна. — Да, милый, полное взаимопонимание! Может, ты отъебёшься уже, как тебе идея? Качнув перед Бэкхёном бёдрами, Чондэ послушно отъебался. Растянувшись на блядски жесткой кровати, Чондэ раскинул руки в стороны и прикрыл веки. Все эти отношения неебически выматывали. В частности, Чондэ. А Бэкхёна больше выматывала работа, хотя раньше Чондэ даже не замечал, как на самом деле он уставал ближе к концу учебного дня. Бывая в бэкхёновской квартире редко, Чондэ плохо знал, как он жил. Это — просто трахательная квартира (потому что дома у Чондэ трахаться нельзя), и всё вокруг играло запахами их с Бэкхёном тел. Он потянул носом, слабо улыбаясь, и постепенно растворялся в них. Когда матрас рядом немного прогнулся, Чондэ отреагировал слабо, а когда открыл глаза, рядом лежал Бэкхён и улыбался глазами. — Прости за то, что я сказал, — произнёс Бэкхён, касаясь пальцами щёки Чондэ. — Мне просто нужно было пару минут тишины. — Ты получишь этой тишины столько, сколько потребуется, — пообещал Чондэ. Бэкхён нервно выдохнул, когда Чондэ перекинул ногу через его бедро, резко поднялся и сел сверху, а потом улёгся на груди и тихо засопел. И было это, пожалуй, даже лучше, чем секс. Намного лучше, чем секс. Да. Бэкхён лениво откинул голову назад, зарываясь затылком в подушку, а его горячее дыхание обжигало кожу на шее. Всё же, о сексе в такие моменты было охренеть как сложно не думать. — Ты уроки сделал? — спросил он, когда губы Чондэ мягко коснулись его собственных. — А то мне кажется, ты намерен стать бомжом? — У меня были такие мысли, — тихо признался Чондэ, широко усмехнувшись, соскочил с кровати и встал на ноги, окинув Бэкхёна быстрым туманным взглядом. — Мне нужно идти домой, а то мама волноваться будет. Проводишь? — Нет, сам иди. Чондэ цокнул, хмыкнул и неловко отвернулся. И это какое-то блядство. Бэкхён потянулся к нему, схватил за запястье и резко дернул на себя. Оказавшись на бэкхёновских коленях, Чондэ вдруг понял, как заебись, если честно, растекаться лужей от его поцелуев. Один короткий — в линию челюсти, а затем горячий в шею, из-за чего Чондэ закрыл глаза и расслабился. — Может, останешься со мной этой ночью?