baby, baby

Когда Дэхён был в средней школе, то хотел стать художником комиксов. Он постоянно рисовал, на каждой плоской поверхности, которую только мог найти, изводя стопки бумаги, украденной с библиотечного принтера, и коробки ручек. Когда он рассказал матери о своей мечте, она ответила: — Ты ещё молод. Ты не знаешь, как тяжело зарабатывать деньги на такой работе. Эта мечта изменится, — и на этом всё. Она вернулась к нарезанию овощей за кухонным столом, и стук, стук, стук ножа по поверхности звучал, как лезвие гильотины. Подавленный и злой, он неделю игнорировал попытки матери извиниться, отсиживаясь в своей чулано-комнате или гуляя допоздна, пока ему не надоело обижаться, и он не присоединился к своей семье за ужином, невозмутимо помогая маме наложить рис каждому в тарелку. Она потрепала его по волосам. — Фух, я уже начала беспокоиться, — сказала она. — Я лишь хочу хорошей жизни для тебя, и я не подумала, как это прозвучит, когда сказала. Мы в этом похожи, Дэхён-а. Нам нужно быть осторожными с тем, что мы говорим. Дэхён тогда кивнул и запихнул ложку риса себе в рот. В этот раз всё кажется гораздо тяжелее, словно какой-то груз тянет его на дно озера. Прошла не неделя; прошли месяцы. Он игнорировал её, как упрямый ребёнок, пока она пыталась поддерживать своё здоровье; и вина душит его. Что, если бы её не привезли в больницу вовремя? Что, если бы последним, что она о нём помнила, было его безразличие? Его пренебрежение? — Дэхён-а, сын мой, что такое? — спрашивает она тихим, скрипучим голосом. Его накрывает пелена. Он не может поднять своё лицо с колен матери. Дэхён чувствует, как она проводит пальцами по его волосам, пытаясь успокоить, когда это он должен заботиться о ней. Ещё один приступ вины. — Прости меня, — плачет он; слёзы текут по его щекам, капая на больничное покрывало на её ногах. Всё накатывается разом; он только так и умеет чувствовать. Злость, грусть, любовь — всё это бурлит в нём, вызванное переломным моментом, превращаясь в свирепый шторм, который он едва сдерживает. Лицо Химчана неожиданно всплывает в его сознании, и ему хочется, чтобы мужчина был здесь, утешил его. — Прости меня. — За что? — За всё. За то, что игнорировал тебя, — его дыхание дрожит, а горло сжимается. Он был глупцом и трусом, а его мама — самое драгоценное, что есть у него. — За то, что был плохим сыном. За то, что не был… кем ты хотела… — К чему всё это, хм? — она заправляет прядь его волос за ухо, а затем осторожно приподнимает голову сына к себе. Он шмыгает, с покрасневшими глазами и расплывшимся по лицу стыдом. — И ты меня прости, — твёрдо произносит она. Дэхён чувствуют, как расширяется его грудная клетка, словно он впервые дышит. Новая волна эмоций накрывает его, и парень морщит лицо в попытках сдержать всё в себе, но его мама гладит его щёки и успокаивает, как она делала, когда ему было шесть лет, и он упал с горки. — Я была упрямой, — продолжает она, и голос её дрожит. — Мы оба были, но ты — мой сын, в конце концов, и я люблю тебя и хочу, чтобы ты был счастлив. Чтобы ты мог быть счастлив. — Я буду, — обещает Дэхён, всхлипывая. — Я могу быть счастлив. Ма, с тобой всё будет нормально? — Да, я буду в порядке, — мурашки бегут по спине парня; его плач утих, но не прекратился. — Я буду в порядке. Я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю, — говорит матери Дэхён. Он заставляет себя подняться с затёкших колен, чтобы сесть в кресло для посетителей, всё ещё держась за её руку. Он так давно её не видел, и теперь ладонь женщины кажется тоньше, чем раньше. Это беспокоит его, но она настаивает, что всё нормально. Она полностью выздоровеет. Она усаживается повыше на кровати и поправляет вазу с цветами на тумбочке, мягко улыбаясь. — А теперь, — говорит она, — расскажи мне, чем ты был занят.