Склеп Жизни

      Грязная, слегка коричневая, порой ржавая вода с характерным журчанием струилась по глиняной, алюминиевой уродливой серебряно-медной поверхности посуды. Здесь были тарелки, блюда, некое подобие пиал, соусниц, салатников. Тут и там валялись остатки еды, добротно покрытые коростами плесени, которые норовили собрать и уцелеть при этом; мельтешащие и юркающие в щели пола тараканы и мелкие букашки. В воздухе, между тем, царило подобие зловонного и горячего ада, который особенно скапливался при потолке, словно желая покинуть этот, мерзкий, буквально тошнотворный мир этой раскаленной и грязной до основания кухни, но лишь ударяясь о пропитанные копотью и черной пылью мелкие прутья вентиляционной решетки. Воздух, пожалуй как и работники, они же жители, этой кухни, был узником этого горячего масляного и жирного ада.       Второй день пиршества был в самом разгаре, сливаясь в дикий пьяный угар, хохот, ругань, хихиканье, гогот, рявканье, хрюканье, зловоние перегара и запах запекшейся крови в отдаленных уголках залы. Три стола, стоящие арьергардом перед княжеским, были щедро усыпаны костями, объедками и огрызками, залиты вином, элем, дешевым лагером и соком. Надо было быть чертовски везучим, чтобы отыскать хоть бы ломоть мяса, который еще никто не успел попробовать и надкусить, но, впрочем, это никого не останавливало и неуемного аппетита, который лишь разгорался и разгорался. По бокам от первого и третьего стола стояли барды и певцы, возвышаясь над пирующими на импровизированной сцене, наспех собранной из прогнивших столов, сломанных табуретов и стульев. — Красивая музыка, Борис, ты постарался на славу. Я доволен — сказал своим слегка раскатистым и низким басом князь, укутавшийся в меха, несмотря на духоту и жар в помещении. — Благодарю, мой господин. Служу трону. — отрывисто ответил Борис, сидящий по правую руку от князя, при этом выразительно кивнув и посмотрев мужчине в глаза своим жёлтым, чуть с прищуром глазом.       В зал внесли новые блюда, это был запеченный гусь, прожаренный и даже чуть подгоревший поросенок и жирная рыбина. К сожалению, новыми были лишь сами блюда. Подносы, на которых их внесли в зал Пира, были все также грязны, замаслены и запачканы жиром. Такое «пришествие» еды происходило каждые полчаса и всегда сопровождалось десятками тостов, как в маленьких компаниях, так и в обществе всей залы, правда, право на всеобщие тосты имели лишь приближенные к трону. Но, несмотря на это, эти тосты были не менее путаны, глупы и полны опьянения от дешёвого шнапса.       Кажется, сейчас была очередь говорить тост капитану канисов, сидящих вокруг него дружною толпой, изукрашенной в бордовые, серые и черные краски. К сожалению, капитан, он же прокуратор крепости, уже не в силах был мыслить трезво и что-то лепетал своим людям, приказывая им помочь ему в непосильной задаче. Сидевший с краю от всех канисов, видимо самый смышленый или просто самый трезвый, принялся шептать то и дело икающему капитану нужные слова и красивые фразы, которые были бы лестны скорее корове на смертном одре, чем князю, хотя никто уже, включая самого князя, не придавал этим словам никакого значения. Это был уже 62 тост, восславляющий трон, князя, его семью и, конечно же, Святую Церковь. На тост ответили скупыми и тихими аплодисментами более-менее трезвые люди — послушники и мастера прицерковной инквизиции, которые хоть и давали обет не принимать алкоголь, все равно поголовно налегали на него, пусть и не в таких количествах, как остальные.       Борис встал из-за стола и, позвонив в маленький колокол на столе, объявил: — Тишина. Князь говорит. — После этих слов Борис поклонился князю и сел на свое место.       В зале воцарилась тишина, даже самые пьяные сдерживали свое частое дыхание, даже храбрецы оторвались от карточной игры и от заигрываний с молодыми дамами. Буквально одновременно, с характерным звоном стали о сталь, из-за своего угла стола встали канисы, придерживая еле стоящего своего вожака. Вслед за канисами встал епископ, опираясь на свой жезл. Тут же поднялись старик и юноша, облаченные в плащи инквизиторов, которые были скреплены серебряной бляшкой с символом инквизиции. За ними поднялись послушники и мастера церкви.       С громким скрежетом дерева о камень высокий трон князя отодвинулся назад, и из-за стола встал низкорослый, коренастый муж лет сорока. Богатые одежды и меха, покоящиеся до этого на бархате кресла, пали вниз, на холодную плитку пола, выложенную затейливым орнаментом.       Мужчина поправил корону из темного металла с рубинами и, откашлявшись, произнес: -Дорогие подданные, друзья, я искренне рад видеть ваши лица в этот день в этом зале, в нашем славном зале Пира! — на этих словах князь поднял свой кубок и значительно повысил голос, звучавший с неким призывом.       Зала уловила нотки призыва в голосе оратора и незамедлительно ответила на его слова радостными возгласами, хоть и выкрикнутыми вразнобой. Кубки, бокалы, кружки, стаканы и бутылки были вознесены вверх, расплескивая терпкий алкоголь и обновляя лужи эля и вина на столе и полах. После новой дозы зловонного скисшего пива, смешанного с водкой, вкус которой заставлял искать закуску активнее, чем панацею от похмелья, князь опустился на кресло, забывая о начатой речи, как о ней давно забыли и его подданные, уже обсуждавшие между собой неразборчивым, пьяным голосом мирские проблемы, политику или войны. Он потер свой грубый, морщинистый лоб, уже ощущая головную боль где-то в области затылка. После этого князь добрался до закуски, утоляя бешеное жжение во рту соленым огурцом, и отрывисто бросил в сторону Бориса: — Где сын? — Он вышел полтора часа назад со своим слугой под предлогом покурить, но я думаю, что мальчик… — помедлил немного Борис, ухмыляясь, — просто пошел в бордель. Он уже давно обещал нанести визит Мигелю…ну, это тот, который владелец борделя. Помните? — Ни черта не помню. — еле слышно простонал князь, держась рукой за лоб. — Добавляйте меньше водки в пиво, Михаил. Мигель поставлял вам марихуану и релаксирующие препараты, когда у вас были мигрени. — Я сам разберусь с водкой и пивом, Борис. — а спустя несколько секунд добавил. — Хоть с этим я могу разобраться сам… — Послать за ним человека? — Борис глядел на князя равнодушным, вроде бы, глазом, и лицо его не выражало никаких эмоций, но что-то внутри князя Михаила будто ёкнуло от этого взгляда, будто что-то внутри перевернулось. Желтый глаз насмехался над ним, сверлил своим мертвым холодком, будто желая вызвать у него неподдельный гнев, но зачем? — Зачем… — невольно пролепетал в отголосок своему сознанию Михаил. — Простите, господин, вы что-то сказали? — Борис изобразил такое выражение лица, которое часто можно видеть на собеседнике, совсем не разобравшем сказанное вами, но это было очевидно наигранно и не содержало ни капли искренности. -Нет-нет, ничего, — князь прищурился, рассматривая ухмылку на лице своего доверенного, — да, пошли за ним каниса, пусть убедится, что все в норме. — Я лучше позову своего человека… — Я сказал — каниса. — перебил князь, повышая голос и отворачиваясь от его желтого глаза и мерзкой ухмылки.       Борис пожал плечами и встал из-за стола, направляясь к незаметной двери под лестницей. В голове князя пронеслась мысль: «Старый хрыч, раньше он не был таким». Борис словно ответил мысленно князю: «И ведь похож же на своего отца, такой же мягкотелый».

***

      Пир между тем не останавливался ни на секунду. Люд веселился, радовался, ликовал, спорил и ругался. Кажется, кто-то из канисов начал сдвигать столы и сейчас начнется любимая забава стражи, шахтеров, кузнецов, лесорубов и наемников — кулачные бои.       Мимо толпы пронеслась какая-то служанка с большим подносом и красовавшимися на нем объедками. Эта служанка была миловидной, рыжеволосой молодой девушкой, вечно покрывавшей голову платком и носившей на худой бледной ручке граненый браслет. Мягкая и осторожная походка, направляла её тонкие белые ножки на кухню, помогая увернуться от падающих на пол огромных тел или огромных лап, пытающихся ухватиться за подол её платья. Вот она, спасительная деревянная дверь, ведущая на горячую кухню. Марта, таково было имя девушки, была поваренком — помощницей повара на этой адской кухне.       По стечению обстоятельств ей очень повезло, и у неё случились очень теплые, дружеские отношения с поваром. Пожалуй, она и сама осознавала свою удачу, но порой и сожалела об этом, ведь ей приходилось хранить тайну, о которой она обещала никому и никогда не говорить, по причине этого она часто была в затруднительных ситуациях, которые порой даже угрожали ее жизни.       Дверь отворилась под напором края подноса, что несла Марта, и девушку тут же обдало теплым воздухом, душным от запекшегося сала и выгоревшего масла. Дом, милый дом. Вечно тепло, уютно, безопасно, светло и порой даже вкусно и сытно, к тому же, веселая компания друзей и подруг. Поднос издал привычное уху «Дзеньк!», соприкасаясь с железной столешницей и оставаясь покоиться на ней до нового похода в залу. — Марта, давай живее за свиной кровью, а то лампы уже мерцают. — донеслось из-за угла печи.       Служанка тут же достала из маленького шкафчика начатый флакон красной густой жидкости, убавившейся наполовину. С характерным бульканьем кровь начала переливаться из емкости в углубление в стене. Лампа над головой Марты перестала мерцать и раздалась по комнате ярким, чуть алым светом. — Готово. — Умница. Сделай одолжение — замеси тесто, оно в той бадье. — вновь раздался голос из-за угла массивной каменной печи. Голос этот был низкий, басистый, слышимый в каждом углу кухни. Владельцем этого громогласного баса был повар, мужчина пятидесяти лет, седой, ростом буквально великан, который нелепо двигался по кухне, кряхтя и охая, кое-как протискиваясь в узенькие проходы своими массивными плечами, поэтому чаще он стоял у печей и плиты, осыпая помощницу мелкими поручениями.       По кухне раздалось тихое хлюпанье и чавканье теста, которое приглушалось шкварчанием мяса на сковородах и потрескиванием угольков за заслонками печей. Вонь куда-то делась, словно растворилась с новой порцией мяса, что поставил повар в печь минуту назад, или пропала она вместе с приходом на кухню Марты, от которой исходил приятный и нежный запах ромашки, и легкий аромат валерьяны.       В дверь кухни постучали тяжело, увесисто, со стальным призвоном. Повар что-то устало пробурчал и вздохнул. Спеша и наспех вытирая грязные от теста руки красным полотенцем, Марта уже шла к двери. Стук раздался вновь, частый, прерывистый и торопливый, но уже легкий и без железного пристука и призвона.       Рыжеволосая служанка открыла дверь, щурясь от яркого света залы, ослепляющего её после темных уголков кухни. Маленькое личико глядело на Марту широко раскрытыми глазами. Это был мальчик, он улыбался, выставляя напоказ дырки на его грязных и местами неровных зубах. Но большие, чистые глаза, оставляющие о себе память и след в душе человека, смотрящего в них, показывали, что, несмотря ни на что, улыбка его была искренней. — Оливер? Ты чего тут делаешь? Почему не спишь? — с нотками волнения пролепетала Марта, оглядываясь по сторонам от двери.       Лицо мальчика заметно исказилось и потеряло ту детскую лучезарную улыбку. Он смотрел на служанку как-то бессмысленно, словно проснулся пару минут назад. Оливер зевнул и продолжил смотреть сонными изумрудными глазами то в глаза девушки, то на дверь позади неё. — Кушать хочешь? — Марта погладила мальчика по коротким русым волосам.       Оливер незамедлительно закивал головой, а потом выжидающе наклонил голову набок. Марта взяла мальчика за холодную руку и потянула за собой в преддверье горячей кухни. Мальчик вновь засиял широкой улыбкой, следуя за ведущей его кормилицей. — Господин Профус, это Оливер пришел. Можно я отрежу ему кусок гуся или хотя бы курицы?       С нелепым вздохом и кряхтением из-за печи появилось плечо повара, а затем и его красное большое лицо, покрытое потом и искаженное неподдельной усталостью. Профус медлительно вылез из своего угла, стаскивая с правого плеча полотенце и промокая им лоб и виски. — Отрежь мальчонке свинины, — кивнул он на блюдо на столе, — в его возрасте я имел громадный аппетит. — глухо усмехаясь и дружелюбно улыбаясь, басом проговорил великан.       Улыбка не пропадала с лица мальчишки, он даже тихо засмеялся, предвкушая присужденный ему добрым Профусом кусочек свинины. Тарелка с добротным ломтем мяса была поставлена на стол и ожидала Оливера. — Иди сюда, кушай. Это тебе. — позвала мальчика Марта, улыбаясь и пододвигая тарелку в сторону маленького гостя кухни. Приглашать дважды не пришлось.       Профус сложил руки на груди и тихим шепотом подозвал Марту к себе. Встав в пол-оборота к подошедшей служанке, стоящей на расстоянии около двух метров, Профус легонько подвинул её к себе, но не вплотную. — Тот самый Оливер, да? — максимально тихо для своего голоса проговорил повар, склонившись к уху Марты. — Да, я рассказывала вам о его родителях, вернее, о том, что… — не успела закончить она, прерываемая громким шепотом со стороны собеседника. — Я помню твою историю про сгоревший дом, не повторяйся. Я тут прикинул…, а нам что-то вроде официанта не нужно? Ты будешь чаще на кухне, помогать мне больше сможешь, а? — Вам виднее, господин Профус, сами решайте. — Значит решено, так и сделаем. — вновь перешел на бас повар, расплываясь в своей добродушной улыбке. Марта, не медля ни секунды, ответила своей улыбкой. На шепот можно было и не переходить, потому что Оливера невозможно было отвлечь от тарелки. — Скажи ему, обрадуй мальчика. Зачем тянуть? — похлопал Марту по миниатюрному плечику своей огромной рукой. — Ага, — неуверенно пролепетала девушка, шагая к столику. — Оливер, — дотронулась она до его плеча, — ты наелся? - Да… спасибо. — сказал тихим голоском мальчик, вглядываясь в голубые глаза Марты. — Вот и молодец, — улыбнулась она, — Оливер, я знаю, что ты живешь в котельной, то есть, я хотела сказать, прячешься там. — Мальчик кивнул ей в ответ. — Дядя Профус подумал и решил предложить тебе жить и работать на кухне.       Оливер закивал и запрыгал, не сдерживаясь от порывов радости и счастья, протягивая ручки к Марте, так и норовя обнять её. — Видимо, ты рад и согласен. — расслабилась девушка и прижала мальчика к себе, гладя его по голове и с улыбкой вглядываясь в два его изумрудных глаза, светящихся детской радостью.       Прислонившись к печи, наблюдал за милой и трогательной картиной Профус, вытирая руки от жира полотенцем.       Дверь распахнулась. На пороге стоял пьяный вусмерть рослый мужчина в одежде каниса, опирающийся на открытую дверь. Помотав головой, канис собрался с мыслями и осмотрел тупыми и неприятными маслянистыми глазами всех присутствующих. -М…а-а… ну, — заплетающимся языком старался выдавить из себя пьяный — короче, это, кухня?.. — Кухня. — резко и с неприязнью подтвердил Профус. — Ну, тогда, быстро налейте мне пинту эля! — прикрикнул канис, чуть не падая и хватаясь за край стола при входе.       Марта, заметив раздражение на лице Профуса, опередила его едкие слова и подскочила к вошедшему, положив ему руки на плечи и переходя на тихий, спокойный, нежный голосок. — Господин, я сейчас же налью вам целых две пинты эля! — О-о, какая де-вушка! — канис рассмеялся — Да мне кроме эля понадобишься еще и ты. — добавил он с усмешкой, горделиво оправляясь и шатаясь на месте.       Девушка ничего не ответила и лишь скромно улыбнулась, увлекая мужчину за руку к бочкам. Марта наклонилась под столешницу в поисках чистой кружки, но вдруг ощутила руку ниже поясницы. Кое-как сдерживая омерзение, не сделала ему замечания и вытащила из-под полотенец кружку. — У-у, какова кобылка… — словно трезвея, приблизился к Марте канис, срывая с её рыжих волос платок — что, я тебе не нравлюсь? А? — он схватил её за руку. Марта нелепо поджала от страха губы и бросила на мужчину умоляющий взгляд, еле-еле помотав головой. — Чего молчишь?! Отвечай на вопрос, именем трона! — канис замахнулся на девушку.       Его запястье тут же обхватила огромная массивная рука и потянула в обратную сторону. — Сбавь обороты… пес. — раздался грозный бас Профуса. — Э? Че? — не понимая, кто и куда его тащит, бормотал пьяный.       Канис не дождался объяснений, получил в руки пустую кружку и вылетел из дверей, направляемый точным пинком в спину. Он упал на пол, приподнялся на руках, огляделся, а после встал. Он посмотрел направо, налево и, видимо, найдя своих товарищей, как ни в чем не бывало, поплелся налево, размахивая кружкой и смеясь. — Все в норме? — обратился к Марте повар, закрывая дверь. — Цела? — Д-да, вроде бы… — Он распускал руки?       Марта неловко промолчала и только тяжело вздохнула, переводя взгляд на Оливера, который неспешно подметал пол кухни, словно не замечая ничего вокруг. Профус осудительно покачал головой. — Ты не должна уживаться с этим, а защищать тебя вечно я не в силах, пойми. — поставил руки в бока он. — Найди себе защитника, которому можно будет довериться, который будет рядом и не даст в обиду таким, как этот канис. Понимаешь? — Ага… — Найди себе какого-нибудь юношу, ну не мне же тебе такие советы давать, я же не твой отец, право. Кстати, как он поживает? — Мой папа? — Да, твой папа. — Хорошо. Он уже не болеет, господин Профус. — слабо проговорила она, слегка кивнув. — Хорошо — значит хорошо. — запнулся и помедлил он. — Марта, ты это, постели мальчику рядом с собой, мало ли он с непривычки заплутает или еще что.       Профус сам себе что-то пробормотал и кивнул, направляясь за печь. Марта подошла к убирающемуся мальчику и просто молча обняла его, прижимая к себе. Оливер погладил её крохотной худой ручкой по волосам и заговорил тихим голоском: — Ты добрая…       Она промолчала. — Ты совсем не злая. Ты не как они. — мальчик чуть отодвинулся от неё и пристально посмотрел в её глаза. Бледное лицо Оливера словно сияло, а два детских зеленых глаза устремились прямо в слезящиеся голубые глаза девушки. Неописуемое спокойствие окутало разум Марты. Желание плакать пропало, захотелось улыбаться и смеяться. Она не сдержалась и засмеялась, прижимая Оливера к себе, который ответил на её смех своим звонким смехом. Краем глаза Марта увидела, что огонь в печи остался недвижим, он застыл. Шум пира пропал, за печью не стучал о доску нож Профуса. Все замерло, кроме Оливера и Марты. — Оливер? — робко спросила девушка, отпуская его из объятий       Его взгляд перестал передавать спокойствие, а все вокруг вновь ожило. Мальчик молчал и продолжал смотреть Марте в глаза. Из её носа выкатилась капелька крови, оставляя за собой красную дорожку. — Прости, — тихо сказал Оливер и отвернулся.       Она осталась сидеть на коленях и лишь через минуту, когда Оливер уже отошел, пришла в себя, ощущая жуткую головную боль и слабость. В её голове были сотни вопросов, но она не могла и подумать о них.