Склеп Жизни

— Прикажи человеку сыскать трезвого каниса на посту и передать, чтобы тот в борделе сыскал господина Перси. Понял? — Борис обращался к невысокой мужской фигуре в темно-синем плаще с капюшоном. — Да, мессир, я все понял. — Ступай, и да… проследи там за всем. Ты же знаешь, как работают канисы.       Фигура кивнула и удалилась вдоль колонады. Советник остался стоять на балконе, устремив свой взгляд на бескрайний черно-бурый лес. Он стянул свой меховой плащ туже, чуть содрогаясь в плечах от холодного пронизывающего ветра. Выдохнув клуб пара в ледяной воздух, он медленно развернулся и не спеша направился к лестнице, дверь которой легко отворилась, отпуская на волю к ветру музыку, звуки пиршества и десятки запахов, как зловонных, так и чудесных воедино. Борис вернулся в шумную залу, запирая за собой дверь. — А, вот и вы, Борис. — перед ним стояла блондинка в черном бархатном платье. — Как хорошо вам удалось устроить празднество, мне ужасно тут все нравится. — Госпожа Виолетта, рад вас видеть, — советник отдал короткий поклон в сторону собеседницы, — все хорошо? — Да, конечно же, все просто идеально, Борис. Можете не беспокоиться. — Беспокоиться — моя работа, миледи. Тем более, беспокойство о вас даже приятно мне. Вдвойне хорошо, когда работа спорится и приносит при этом удовольствие. — Ох, как же вы льстите мне, Борис. — заулыбалась она, обеими руками сжимая стеклянный бокал с красным вином. — Мне это очень приятно. Что ж, думаю, не буду вас более задерживать, у вас же дела. Ступайте, советник. — Читаете мысли, моя госпожа. Благодарю, не тоскуйте. — он все тем же неспешным шагом удалился прочь, а она все стояла у лестницы на балкон и смотрела ему вслед, попивая красное вино.       Советник прошелся перед столом, обогнул угол и уселся в своё кресло. Он отставил трость, стянул перчатки и ослабил шнур плаща, давая ему упасть на спинку и ручки кресла. Тут же он утихомирил свою жажду парой полных глотков морса, который все еще оставался холодным, но ужасно кислым и каким-то прелым на вкус.        К столу в этот момент спустилась княжна, и, улыбаясь и сияя, подошла ближе. Она была уже не в черном, а в алом, чуть более коротком платье, а в руке ее был не бокал вина, а стаканчик сока. Слегка подбирая рукой подол платья она присела на свой престол, подобный княжескому. Её рука в бархатных печатках потянулась за яблочком, но ее перехватила слегка крепкая рука Михаила. Она подняла на него взгляд и ответила на его улыбку не менее очаровательной скромной улыбкой. — Ты уже заскучал по мне? — обратилась Виолетта к мужу, придвигаясь к нему поближе и переходя на шепот. — Я и не переставал, Ви. — Тебе скучно? — Что может быть не скучного в этом свинарнике? Жрут, пьют. — Михаил сделал глубокий вдох. — Это же чернь. Грязь, кипящая в своих же котлах… — Ну-у, дорогой, это же твои подданные. Не нервничай так. — она скользнула рукой по его шее к уху. — Мне надо подышать свежим воздухом. Брага легла пеленой перед глазами. — Мне сходить с тобой? — она первее его приподнялась с места. — Если хочешь, любовь моя, — слабо улыбнулся он, наблюдая такую реакцию супруги, — только накинь что-нибудь, там холодно.       Пара встала из-за стола и направилась к лестнице на балкон. На плечах Виолетты красовалась изысканная шуба с ярко-синим мехом, который мерцал блестками от каждого шага хозяйки при свете факелов. Он взял ее под руку и приоткрыл перед ней дверь на улицу.       За столом остался сидеть Борис и молоденькая девушка 16-ти лет. Он посмотрел на неё, она на него. Молчание неприятно затянулось, но они не нервничали, скорее наоборот, им это нравились, будто выжидали, кто же первый заговорит. Он начал первый: — Все еще обижаетесь на меня? — Неа. — чуть протянула девушка, все еще глядя в глаз советника. — И все же я настаиваю на том, что вам не стоит курить, юная леди. — Я сама могу разобраться и решить, что мне стоит делать, а что нет. — фыркнула она, морща личико. — Вы унаследовали характер отца, миледи. — он усмехнулся и чуть откинулся в кресле.       Девушка пожала плечами и отвела взгляд от Бориса, принимаясь намазывать хлеб маслом. Её рука ловко и верно наносила мазок за мазком, и вот уже весь ломтик был в тонком слое масла. За маслом последовало малиновое варенье, но его она уже не намазывала, а просто накладывала ложкой. Оно тягуче растекалось по слегка тающему маслу. Бутерброд уже направился в рот девушки, но его резко перехватила чья-то рука, а где-то рядом, буквально в метре позади девушки, раздался неприятный и звонкий смех. Взгляд девушки обратился сначала на Бориса, с каким-то вопрошанием и злобой, но тот сидел на месте, лишь улыбаясь и глядя ей за спину.       Она обернулась на источник этого едкого смешка с издевкой: это был высокий мальчишка лет 17 который смотрел ей с вызовом в глаза, одной рукой при этом высоко поддерживая плащ, почти под подбородок, а во второй держа заветное лакомство, которое она так старательно готовила для себя. — Что, сестричка, перекусить сладеньким вздумала? Тебе ж вредно. — он вновь засмеялся все также мерзко и звонко. — Ну-ка, попробуем, что у нас тут. — на этих словах он откусил добротный кусок от бутерброда с маслом и капающим с него малиновым вареньем. — Перси! — девушка с недобрым прищуром посмотрела на брата и притопнула ножкой под столом. — А ну верни! — Или что? — он откусил еще кусок, чуть меньше. От бутерброда осталась лишь половина. — Я все папе скажу! — Ябедничать плохо, особенно на своего блата. — промычал он, пережевывая ком хлеба и улыбаясь. — Я ведь прав, Борис? — Правы, Перси. Проблемы должны решаться между людьми без вовлечения лишних, но вот обижать своих родственников — тоже плохо. — развел руками одноглазый третейский судья. — Ну-ну…делиться тоже надо. — с усмешкой над сидевшими проговорил он, укладывая бутерброд вареньем и маслом вниз на тарелку перед сестрой. — Ты не согласна, Кара? — Согласна, «братик», — прошипела она, уже пытаясь спасти свой десерт. — Вот и молодец, ешь свой бутерброд. Кстати, мало масла намазала. — он вытер руки о хлопковую салфетку сестры. — Сколько хочу, столько и мажу. — она надула щечки, все еще пытаясь вернуть все варенье назад на масло.       Перси отодвинул свое кресло и, сняв перчатки, которые сию же минуту полетели прочь на угол стола, повесил черный плащ на темно-красное деревянное обитое бархатцем кресло. Поправив рукава малиновой рубашки, сидевшей на нем очень плотно, он наконец-то уселся на свое место и царственно закинул ноги в сапогах на край стола. Кара снова фыркнула и сказала то небрежное и пренебрежительное «фи», глядя на грязные сапоги братца. — Господин Перси, ну не с ногами же. — сказал Борис, не отрываясь взглядом от зала. — Как хочу — так и сижу. Придет отец, тогда и уберу. — отвечал юноша, не глядя на советника, между делом покачиваясь в кресле. — Кстати, где он? — Он пошел с вашей матушкой подышать свежим воздухом. — пробурчала обиженно черноволосая Кара. — Утю-тю, ты уже перестала дуться, сестренка? — Нет. Я не перестала еще с прошлого раза. — Ну вот, Борис, ты мне говоришь, что я буду править, а я даже не знаю, что делать с моей горе-сестрицей, которая вечно дуется. Какой-то кошмар. — он потянулся за кусочком индейки. — Что вы, у вас лучшая сестра. Другая бы уже взяла ваши привычки на вооружение и начала бы мстить вам. — Вот-вот! — поддакнула Кара, наконец-то поднимая половинку бутерброда с тарелки. — Не воткай. — Или что? А?! — Или… ну… знаешь, я твой старший брат, этого уже достаточно.       Повеяло ощутимым сквозняком с лестницы. Уже через минуту князь с супругой были у стола и о чем-то увлеченно беседовали, улыбаясь и посмеиваясь. Перси, едва обернувшись и заприметив отца, мигом выпрямился и убрал ноги со стола, вновь поправляя свою рубашку. — А-а, Перси, ты уже вернулся? — обратился князь к сыну. — Да я особо никуда и не уходил… — он почесал затылок, глядя куда-то в сторону. — Как же не уходил, если тебя не было? — Михаил положил перед сыном по пути к трону начатую пачку сигарет и стальную зажигалку. — Будешь? — Да, буду. — он осторожно вытащил 2 сигареты, одну убирая за ухо, а вторую ухватывая тут же губами. — Да и вообще, я был у твоего старого друга. — У меня нет друзей, Перси. У кого ты был? — Да не имеет… — Надоело кривить, сын. Что ты делал в доме похоти? — «Дом похоти»… отец, ты может еще исповедальню здесь поставишь? Ты говоришь как священник. Ну да, был я в борделе, общался с Ренардом. И общался не просто так, а потому, что тот имеет связи с Йозефом. — С главой торговой гильдии? Сынок, это барыги. Связи с барыгами построены на деньгах и желаниях. Что ты хотел у него заказать такого редкого? — Верно. Я…нуу… — он замялся, начал поправлять рубашку, чуть не выронил сигарету изо рта. — Ну, эту, как ее… газировку, да. Я хотел заказать ящик газировки. Ты же знаешь, как я ее люблю. — Я всегда думала, что ты не любишь газировку, Перси. — вмешалась в разговор ненароком княжна. — Ну вот эту я очень люблю, да. Да и вообще, пап, ты учил меня быть самостоятельным. — Но я не учил тебя врать, сын. Никогда не учил. — отец со вздохом покачал головой и отвернулся к залу. — К этому я уже пришел благодаря своей самостоятельности. — он хмыкнул и отложил тлеющий бычок в пепельницу.       Михаил недолго смотрел в зал, сначала он откинулся на спинку своего кресла, а за тем скривился и, прикладывая руки к голове, наклонился к столу лбом. Он отложил корону и слабо сжал голову руками. Супруга сразу заметила это и приобняла мужа, принимаясь что-то тихо и ласково шептать ему на ухо.       Виолетта была привыкшей к таким состояниям мужа. Мигренями он страдал уже 4 года, а началось это после смерти его матери, из-за чего у него была жуткая депрессия, приведшая его к этому болезненному недугу. — Дорогой, пойдем в покои, тебе надо отдохнуть. Ну давай, не противься, не доводи как в тот раз до плохого.       Он лишь слабо закивал и, опираясь плечом на супругу, кое-как встал и, также сгорбившись от боли, поплелся в обнимку с Виолеттой к противоположной уличной лестнице.       Кара проводила взглядом отца и мать, а повернувшись назад к брату и Борису обнаружила, что Перси снова сидит, покачиваясь на своем стуле с закинутыми на стол ногами. — Ну что, готовы устроить настоящий пир? — он смазливо улыбнулся, как в прочем и всегда. — А чем это не пир, господин Перси? — Наблюдая и созерцай, Борис. Объяви меня. — он встал из-за стола и направился на край сцены. — Вот этого я и боялся. — советник позвонил в настольный колокол и провозгласил на всю залу. — Тишина! Его Величество, наследник Трона Крепости Шелковое Сердце — Перси теʼСерикум. — Ох, друзья мои… Дамы и господа, девушки и юноши, я задам вам лишь один вопрос. — он говорил тихо, потому что повышать голоса и не приходилось: в зале все замечательно знали, кто такой Перси Серикум, а еще лучше знали на что способен этот мальчишка. — Вы хотите настоящего веселья?       Все почти в унисон крикнули:«Да!». Крикнули и подняли кубки почти все, особенно архивариус, который обожал пиры и сборища, устраиваемые Перси. Крикнули все кроме инквизиторов и старого епископа. — Тогда я не зря подготовил вам подарок. Эй, пропустите моего друга к сцене, разойдитесь. Да, давай, поднимайся. — он указал на какого-то мужчину в толпе, который пытался протиснуться меж людей, но вскоре оказался уже у сцены и, уцепившись за руку князя Перси — поднялся вверх.       То был мужчина лет тридцати, в кожаной куртке с стальной молнией. На руках его блестел чуть ли не десяток золотых колец, а на глаза были сильно надвинуты солнцезащитные очки. Оставалось только догадываться, как он что-то в них видел. — Привет народ! Привет, Шелковое Сердце! — он засмеялся и поднял руку в приветственном жесте.       В ответ зал просто взорвался аплодисментами и одобрительными выкриками. — Пожалуй, представлять Ренарда не надо: все знают владельца заведения «Под красным фонарем». Ну, что ты нам приготовил, Реня? — Сладкие, пышные, неповторимые, невообразимые, прелестные, нежные, вызывающие, страстные, красивые, очаровывающие — все эти слова не опишут и йоты прекрас всех моих сегодняшних подарков, так что посмотрите сами. — тут он дважды хлопнул в ладоши и двери напротив распахнулись.       Из дверей в зал вошли восемь девушек в черных блестящих латексных костюмах, которые еле-еле способны были прикрыть все пышные их красоты. У каждой девушки в руках был поднос с разными «блюдами» от шеф-повара Ренарда. У брюнетки на подносе лежали мутные кристаллики, лежащие целой горкой. У блондинки на подносе стояла бутыль темно-зеленого цвета. У рыжей на подносике лежали горкой осторожно скрученные самокрутки, плотно набитые травкой. Шатенка на подносе несла горки чисто-белого порошка, деленного заранее на дорожки в наборе с деревянными трубочками. Еще одна темненькая несла на своем чуть грязном подносе 4 шприца с готовыми инъекциями. Других вариаций не было, были лишь слегка отличавшиеся по фигуре девушки.       Зал не умолкал в овациях. Пьяницы протрезвели и готовы были к более острым ощущениям, которые способны были даровать им принесенные в залу наркотики. Девушки уже разошлись по частям залы, привнося в маленькие и большие компании флирт, улыбки, милое хихиканье, открытое заигрывание и самое главное — еще большее счастье. — И…как реагировать? — обратился младший инквизитор к Гансу, доселе не встречавший такого официального и масштабного разврата на праздниках. В его взгляде читалась очевидная растерянность и какая-то злоба. — Хороший пастух всегда остается со своей паствой, даже если та по самую шею залезла в грязь. Видимо, придется и пастуху побыть в грязи. — отвечал спокойно Ганс, видимо, уже привыкший к такому в крепости. — Во-первых, для праздника в Шелковом Сердце — это нормально, бывает и намного хуже. Смысла бастовать особо нет, всех не перевешаем, всех не пережжем, Бенедикт, — тут старик улыбнулся проходящей мимо брюнетке-бабочке и даже кивнул ей, — во-вторых, даже если бы я и ты хотели что-то сделать — нам бы не дала ничего сделать пьяная стража, от чего мы бы нажили себе только проблем. — Но ведь… — не успел Бенедикт начать, как его тут же перебил Ганс. — В-третьих, все это притупляет внимательность и бдительность людей, а нам это на руку. Да и вообще, Бенедикт, ты хотел что-то там решить с той девушкой из менестрелей, ведь на нее я внимание обратил только из-за того, что ты пялился на нее. Именно пялился. — он подвинулся поближе к уху коллеги. — И я более чем уверен, что ты как и все здесь сейчас, был в какой-то момент порочен в своих мыслях о ней, брат Бенедикт. — Чего нам бояться?! — он отдернул от своей руки руку Ганса. — Мы служители Церкви и Бога! — Скажи это пьяной толпе, друг мой. — Хмпф, а если выписать после арест? — Да кто из здесь сидящих на допросе скажет, что тут что-то было вообще? Чтобы пытать человека у нас должны быть жесткие основания и улики, ты сам это знаешь. Глупая идея и опасная, ибо стража опять же схлестнется с нами. Послушай не только меня, послушай своих подчиненных. Что скажите, собратья? — инквизитор обратился к остальной части стола. — Милорд Бенедикт, а может, шут с ним? Побери его лукавый, этот народ. Ересь-ересью, но тут люди надо правда дать отдохнуть, ну не будьте вы так жестоки к люду. Они вон постятся всякое время, им же и отдыхать надо, хотя бы на праздники. Я, конечно, не поощряю все это, но будьте ж вы человеком… — затараторил пресловутый громила, уже положивший глаз на эту симпатичную рыженькую из бабочек, особенно на ее грудь и поднос в руках.       Бенедикт отвернулся и покачал головой. Тут же на глаза ему попалась сцена, как к старому епископу подходит медленными шажками обворожительная, чуть ли не нагая брюнетка и подсаживается к нему на колено, подставляя ему поднос с белым порошочком и уже готовой дорожкой. Они о чем-то недолго и мило беседуют, по губам отчетливо читается пару раз слово «исповедь», после чего девушка смеется, а руки старика опускаются все ниже и ниже ее талии. Не в силах более смотреть, Бенедикт встал из-за стола, взял свою пачку сигарет и пошел к лестнице на улицу, затягивая при этом потуже свой кожаный длинный плащ и нехотя кланяясь престолу Перси по пути.       Ледяной грубый воздух, который был ужасно плотным и душным, словно его хорошенько утрамбовали, как старую прогнившую подушку, обдал лицо и голую шею юноши. Из кармана он достал легкий шарф-повязку и на скорую руку обвязал им шею, вместе с тем поправляя свою треуголку инквизитория сзади и по бокам. Не долго озираясь по сторонам, он нашел себе пристанище, способное укрыть его от ветра - старя ниша с основанием гаргульи, некогда, видимо, разбитой или разобранной. Инквизитор прикурил сигарету от старой, пересобранной, с виду раз 20-25, зажигалки фирмы Zippo-X2, которая все также не подводила своего хозяина. Дым изо рта и ноздрей не успевал проскользнуть по воздуху, как тут же разбивался о стену ветра огромной силы. Огонек тонкой сигаретки одиноко блестел во вьюге, порой отражаясь в идеально отполированной застежке плаща, где готикой, меж двух крестов, было выгравировано: "Бенедикт Вигге. Инквизитор сыска"