Материнский инстинкт

Доктор смотрел на Клару, не отпуская ее руки, и пытался понять, как правильно рассказать эту историю. Им еще предстояло принять решение насчет Кайли, и он не хотел исключать из этого решения Клару. Она, определенно, имела право на свое мнение. — Мы можем уйти отсюда? — попросила Клара, имея в виду квартиру Кайли. Доктор нахмурился. — Нам придется забрать ее с собой, — ответил он, имея в виду Кайли. — И я не уверен, что ТАРДИС это понравится. С другой стороны, так или иначе… — Ты же сказал, что она не опасна? — Дело не в этом. То, что она собой представляет — это отвратительно, и… И я не знаю, как отреагирует на нее ТАРДИС. Она может ее убить. — Хорошо, — кивнула Клара, по-прежнему не понимая, но доверяя его решению. — Мы можем хотя бы выйти на улицу? Мне, правда, очень неуютно здесь. Они сидели на выщербленной ступеньке у входа и молчали. Они оба наблюдали за рыжим котом, нежившимся на сухой траве под солнечным лучами. — Кот! — воскликнул вдруг Доктор. — Вот. Наверное, проще всего будет начать с кота. Как ты думаешь, что управляет его жизнью? — Не знаю, — недоуменно ответила Клара. — При чем тут вообще кот? Инстинкты, наверное. В него заложено природой желание есть, пить, размножаться. — Охотиться, — дополнил Доктор. — И вот этот самый кот, уже оторванный от дикой природы, в которой инстинкты позволяли ему выжить, живет здесь. Его регулярно кормят, ему не нужно охотиться, но он все равно ведет себя как дикое животное. — Доктор, при чем здесь кот? — еще раз спросила Клара. — Да, вообще-то кот, действительно, не имеет никакого отношения. Вообще ничего общего, на самом деле. Почему я вообще подумал про кота? Ладно. Слушай. Он вздохнул и собрался с мыслями. — Здесь сплелись две истории, и если одной из них несколько тысяч лет, то другой, возможно, миллиарды. Я начну с той, которой несколько тысяч лет. Представь себе обычную семью. Примерно две тысячи лет назад. Двое любящих друг друга людей отправились на поиски безопасного места, где можно было бы построить дом и воспитать детей. Они от чего-то бежали, или от кого-то — это неважно в контексте случившегося. Время достаточно жестокое, они находят, в конечном итоге, дом, но с детьми не получается. Дети болеют и умирают. Они вообще были достаточно разумными и рассудительными, но в критической ситуации каждый обращается к тому, во что верит. Так вот, они верили в богов. Они все тогда верили в богов, и, по правде говоря, с некоторыми из них, действительно, встречались. И вот мать — ее зовут Энья — отправляется в путешествие, желая уговорить богов спасти ее ребенка. Она ни о чем больше не думает, ее крошечный мир сосредоточен исключительно вокруг одной мысли. Она готова на что угодно, лишь бы защитить ребенка. И это важно, это крайне важно — она, разумеется, хочет, чтобы ее дочь выжила, но в действительности она хочет именно защитить ее. Древние кельты относились к смерти иначе: они верили в своего рода переселение душ, это как минимум. Иногда души могли переселяться в животных, иногда в других людей. Иногда — крайне редко, в исключительных случаях — человек перерождался снова и снова, оставаясь самим собой. Но в фатальную и окончательную смерть они не верили, и поэтому Энья, обращаясь к богам, хочет, конечно, спасти дочь, но имеет в виду нечто другое. Она была хорошим человеком, наверное. Я даже думаю, она была замечательным человеком. — Мне это что-то напоминает, — покосилась Клара на Доктора. — У многих легенд есть весьма прозаические корни. Как и у этой. Древние кельты — не современники Эньи, нет, их далекие предки — они, видимо, действительно встречались с самой концепцией. Но это, на самом деле, тоже не имеет никакого отношения. Важно здесь другое. Важно то, что вместо богов Энья встречает нечто другое. — Нечто? — уточнила Клара. — Неживое? — Совершенно и абсолютно неживое. Это, в некотором роде, запрограммированная на изучение данных лаборатория. И Энья оказывается в самом центре эксперимента. Она до сих пор, на самом деле, находится в его центре. — В чем суть эксперимента? — спросила Клара, и вдруг почувствовала, как Доктор сжал ее руку. — В том, чтобы сохранить личность бесконечно. В некотором роде, это эксперимент по бесконечному продолжению жизни. — Но в этом же нет ничего страшного? — не поняла Клара. — Это очень страшно. Я даже не знаю, кому вообще пришла в голову идея делать именно так, и совершенно не хочу это знать. Человечество видит бессмертие иначе, Клара. Вы стараетесь сохранить свои тела, научить их справляться с болезнями и старением. Вы стараетесь продлить жизнь тела. — У нас получится? — не удержалась от вопроса Клара. — К счастью, нет, — ответил Доктор. — И у нас тоже не получилось. Но мы видели картину иначе: нас не беспокоила сохранность конкретного тела. Мы уже научились их менять. Нас беспокоила сохранность личности. И это… Это долгое время было случайной величиной. По большому счету, это достаточно непредсказуемый процесс и сейчас. Клара поежилась. — То есть ты хочешь сказать, что раньше был совсем другим? Другой… личностью? И можешь снова измениться? — Нет… Да. Нет… Я даже не знаю, как правильно ответить на этот вопрос! Иногда мне кажется, что да — каждый раз это все тот же я. Иногда мне кажется, что я совершенно не понимаю собственных поступков в прошлом. Некоторые я даже не помню вовсе. Но дело, опять же, не в этом. — Это больно? — спросила вдруг Клара. — Нет. Это не больно. Это за пределами понятия боли. Но, еще раз, это не имеет отношения к тому, что случилось. В поисках способа сохранить личность нетронутой кому-то пришла в голову идея проверить, что будет, если обнаружить основополагающий набор инстинктов, который в конечном итоге формирует личность, и попробовать воссоздать по нему личность. Но для этого требовались подопытные. Мы полагали себя высшей расой, следовательно, существовали низшие. Доктор замолчал, позволяя Кларе догадаться самой. — Хорошо… — задумчиво ответила она. — То есть Ньюгрейндж — это экспериментальная лаборатория по поиску инстинктов. — Не только, — ответил Доктор. — Возвращаясь к Энье: она прошла через этот… экспериментальный процесс. Ее единственным инстинктом в тот момент было одно — защитить своего ребенка. Машина стерла ее личность, перестроила ее организм и стала ждать результатов. — Перестроила организм? Зачем? — Потому что ваши человеческие жизни слишком короткие. А Энья хотела всегда быть рядом со своим ребенком и иметь возможность защитить его. — И сколько она прожила? — ахнула Клара. — Она прожила больше двух тысяч лет, — медленно ответил Доктор. — И она живет до сих пор. Собственно, ты даже знакома с ней, в некотором роде. Клара замерла, складывая в голове кусочки мозаики. — Кайли… — прошептала она. — Это Кайли, я слышала, как ее мать называла ее Энья. Но я не понимаю, как? Откуда у нее мать? — Клара, она связана с Ньюгрейнджем. Связана непрерывно и постоянно. Эта связь… Она позволяет ей манипулировать временными потоками, в некотором смысле. Она, не задумываясь, создает себе новые жизни — заставляет людей верить в то, что является их дочерью, матерью, кем угодно. Но даже это не самое страшное. Страшно другое: эксперимент провалился. Она не сохранила свою личность. Я не знаю, как именно это случилось — сразу же, или в какой-то момент в ее прошлом, но начала меняться. Создавать саму себя. Так появилась Кайли, которая в той же мере настоящая, как и ты — она прожила свою жизнь как Кайли. Я думаю, что именно на Кайли система дала сбой. Кайли стала понимать, кто она такая, и металась между попытками создать собственную жизнь и окончательно ее разрушить. И тут в дело вступает Энья — не как живое существо, а как результат эксперимента. Она пытается защитить Кайли, защитить себя саму, это вшито в нее основным инстинктом, искаженным до неузнаваемости. Но инстинкту требуется точка приложения. Искаженный генетический код не позволяет Энье иметь детей; Энья отчаянно стремится любить и защищать собственного ребенка, который умер две тысячи лет назад. Она привыкла прятаться за оболочкой чужих личностей, но личность трещит по швам. Как ты думаешь, что она делает? Клара задумалась. Она изо всех сил пыталась представить себя на месте Эньи, хотя бы как-то — и не могла. Это было слишком чужим для нее, слишком непонятным. — Она решает создать себе то существо, о котором сможет всегда заботиться, — отвечает за нее Доктор. — У нее — две тысячи лет опыта и знаний, великолепная лаборатория под рукой и при этом, в некотором роде, она все та же Энья из далекого прошлого, которая верит в переселение душ и богов. Так что она занимается собственными экспериментами, предварительно попытавшись закрепить Кайли в более-менее стабильном состоянии, сделав для нее ту самую ловушку для кошмаров. Она же — эта ловушка — используется в ее… экспериментах. Помнишь фотографии жертв? Представь ее же, но немного больше. — О нет… — прошептала Клара. — Все это время — это была она? Кайли? Она расследовала убийства, которые сама же совершала?! — Не забывай. Это делала не Кайли. Это делала Энья. Клара тряхнула головой. — Я не понимаю. Это же один и тот же человек. — Это один и тот же человек. И две разные личности. И вот это тебе нужно очень хорошо сейчас понимать, потому что мы должны принять очень непростое решение. — Ты можешь как-то… вернуть все? — Что именно здесь можно «вернуть»? Я могу стереть две тысячи лет памяти Эньи, но она останется по-прежнему бессмертной женщиной во власти единственного инстинкта. Я не могу переписать обратно ее генетический код. Я могу сделать так, чтобы личность Кайли осталась на поверхности. Но ты уверена, что желаешь Кайли вечной жизни? Я могу не делать ничего, и Энья закончит свой эксперимент. Судя по последней жертве, у нее наметился прогресс. — Я могу с ней поговорить? — спросила Клара. — Если смог я, то сможешь и ты, — пожал он плечами. — Ты точно этого хочешь? Клара задумалась. Она понимала, почему Доктор не принял решение без нее, но не была уверена, что сможет смотреть не на Кайли, а на то самое немыслимое существо, которое две тысячи лет живет среди людей. — Да, — ответила в итоге она. — Я должна попытаться ее понять. Доктор кивнул и встал со ступеньки. Клара задержала взгляд на коте, по-прежнему нежившемся на солнце. Мусорные мешки, пожухшие цветы, неухоженный газон, старый дешевый дом — это жизнь Кайли, которую она может зафиксировать. Но сколько она проживет в ней? Не обрекает ли она ее на нечто худшее, чем смерть? Они вернулись в комнату, где на диване по-прежнему без сознания лежала женщина — то ли Кайли, отличный детектив с изломанной жизнью, то ли Энья, бессмертная женщина-убийца, которая отчаянно хочет любить и заботиться. Клара вжалась в стену, неспособная отвести от нее взгляд. — Готова? — спросил Доктор, и Клара едва заметно кивнула. Он осторожно коснулся висков Кайли — Эньи? — и закрыл глаза. — Энья? — позвал он, и она открыла глаза. Клара смотрела на нее, не отрываясь: это была все та же Кайли, но что-то в ней неуловимо изменилось. То ли выражение лица, то ли осанка, то ли взгляд — это, действительно, была совершенно другая личность. Энья смотрела темными оливковыми глазами на Клару, и в ее взгляде не было ни страха, ни злобы, ни чего-то еще, что однозначно определило бы ее как нечто темное, злое, страшное. — Прости, — сказала вдруг она. — Я не желала тебе зла. Клара приподняла брови. — Ты не должна была стать частью эксперимента. Это получилось случайно. Я не могла знать. — Ты имеешь в виду мой страх? — догадалась она. — Этого больше не повторится, — уверенно ответила Энья. — Если, конечно, ты не решишь сохранить рисунок на память. Хотя вышло довольно любопытно. — Ты убивала людей ради своего эксперимента, — сказала Клара, не вполне уверенная, какого ответа ждет. Она посмотрела на Доктора, ожидая какой-то помощи, но тот только улыбнулся, и Клара отвернулась, не понимая причины улыбки. — Я никого не убивала, — ответила она. — Все эти люди уже были мертвы. Клара недоуменно посмотрела на нее. — Спроси у своего бойфренда, — равнодушно ответила Энья. — Он мог бы догадаться с самого начала. — Она забирала людей перед их смертью, — подтвердил Доктор. — Каждый из них должен был умереть. Ньюгрейндж позволяет ей немного манипулировать временем. Но догадаться об этом я не мог. — Значит, об этом догадалась твоя машина, — предположила Энья. — Браслет. — Она знает про ТАРДИС? — удивилась Клара. Доктор кивнул: — Контакт работает в обе стороны. Ну и она в целом довольно умная. Энья рассмеялась. — Вы забавные. Пытаетесь понять недоступное и судить меня за несовершенные преступления. Мальчик, который бежит от ответственности за свои поступки, пытаясь исправить невозможное. Девочка, которая так сильно пытается контролировать свои чувства, что падает на самое дно океана и не может дышать от страха. Доктор, не хочешь рассказать Кларе о том, что было бы с тобой? Что я увидела бы, сняв шелуху твоих личностей? Или ты слишком боишься этого — боишься самого себя? — Клара, ты хочешь спросить ее еще о чем-то? — холодно поинтересовался Доктор. — Или ты видела достаточно? — Тебе так нравится решать за других, — продолжила Энья, не обращая на него внимания. — Тебе так нравится быть хотя бы немножко богом. Из тебя получился бы хороший бог: добрый и справедливый, умеющий наказывать и награждать. Отпусти себя. Позволь себе все. Столько лет, и разве ты не научился принимать правильные решения? Кто, если не ты? — Клара? — снова повторил Доктор. Но девушка только смотрела на Энью и не могла оторваться. Она ощущала себя лишней в этом разговоре, как будто и Энья, и Доктор знали, о чем идет речь, а она изо всех сил пыталась понять, что должна сейчас спросить. — Та самая точка, — сказала вдруг Энья. — Доктор. Сделай все правильно. Я помогла тебе. Ты поможешь мне. Доктор сглотнул, понимая, о чем она говорит. Он повернулся к Кларе и взял ее за руки. — Послушай… Я, наверное, действительно не совсем тот, кем ты меня считаешь. Я делал ужасные, невозможные вещи. Одну. Один поступок. Я уничтожил миллиарды. Понимаешь? — Значит, у тебя не было выбора, — тихо ответила Клара. — Ты — именно тот, кем я тебя считаю, и я знаю тебя. Не нужно. Не рассказывай. Если не хочешь, не рассказывай. Ты прожил больше тысячи лет — ты, правда, думаешь, что я не понимаю этого? Не понимаю, что у тебя может быть собственное темное прошлое? У каждого человека оно есть, но я знаю тебя таким, какой ты есть сейчас. Не слушай ее. Я доверяю тебе. Она манипулирует нами сейчас, ты разве не видишь? Она пытается выжить. — Спасибо, — выдохнул Доктор. — Клара Освальд, совершенно невозможная Клара Освальд… Энья снова рассмеялась — мягко, глубоко, почти нежно. — Вы такие молодцы, — искренне сказала она. — Я бы могла заботиться о вас. Клара скривилась от одной мысли об этом. — Я устала, — сказала вдруг Энья чужим голосом. — Я, правда, устала — я не хочу больше жить. Клара посмотрела на нее, и увидела уже не Энью: на диване, совершенно определенно, сидела Кайли. — Я все знаю, — прошептала она. — Это ужасно. Это невыносимо. Две тысячи лет боли и безумия. Я должна остановить ее. Я могу? Доктор покачал головой. — Я не знаю. — Я могу, — уже уверенно повторила она. — Оставьте меня одну. Я остановлю ее. Я знаю, чего она хочет. Она тоже устала. Нам обеим хватит сил все это закончить. Клара вдруг поняла, о чем она говорит, и обняла Кайли. — Тебе необязательно это делать, — прошептала она. — Ты ведь понимаешь, что необязательно? — Скажи мне, Клара — я ведь прожила настоящую жизнь? — спросила Кайли. — Самую настоящую, со своими ошибками и успехами. — Самую настоящую, — ответила ей Клара. — Тогда уходите, оба. Оставьте меня одну. Клара стояла у консоли ТАРДИС и пыталась сдержать слезы. — Ты ей веришь? — спросила она. — Верю, — ответил Доктор, не поднимая взгляда на Клару. — Я был готов помочь ей, на самом деле. Может быть, я мог бы помочь ей разобраться в ее эксперименте. Но ведь дело не в том, что она убивала тех, кто уже, по сути был мертв. Дело в том, что она убивала. — Она убивала, потому что ей необходимо было кого-то защищать… — вздохнула Клара. — Это как-то совершенно невозможно и очень печально. Как можно обратить во зло такую вещь, как материнский инстинкт? — Все можно обратить во зло, — ответил Доктор. — Возможно, именно поэтому мы предпочли забыть о странном эксперименте. Понять, что составляет основу твоей личности, свести это к одному инстинкту и многократно усилить — это страшно. — Человек — не набор инстинктов, — ответила Клара. — Я не знаю, что это, но это, совершенно точно, не набор инстинктов. Эта лаборатория… Она еще работает? — Если Эньи не станет, то система запишет провал эксперимента и закроет проект. — А что со мной? Этот гормон… Это так и останется? — Она сказала правду. Реакцию запускает знак, и я не думаю, что ты его когда-нибудь еще увидишь. Эксперимент прекратился. Твоему организму больше незачем его вырабатывать. Клара кивнула и заметила, что Доктор поднял с пола знакомый серебряный браслет. — Неужели нельзя было донести свою подсказку каким-то более понятным образом?! — воскликнул он, обращаясь к ТАРДИС. — «Клара Освальд. Беги» — как я должен был прийти к правильному выводу?! Разумеется, ТАРДИС молчала. И Доктор вдруг подумал, что, возможно, она сыграла во всей этой истории гораздо большую роль, и дело было вовсе не в расследовании. — Она тебе все-таки нравится, — сказал он. — Она тебе все-таки нравится! Клара! Ты ей нравишься! Клара вопросительно посмотрела на него, но он промолчал и спрятал браслет в карман. — Где мы сейчас? — спросила она. — Где-то в космосе, — пожал он плечами. — Могу назвать точные координаты, но они вряд ли тебе что-то скажут. Мне просто хотелось быть подальше от всего этого. — Отвезешь меня домой? Доктор застыл на месте. Конечно, она должна была попросить об этом. Он не мог и надеяться, что после всего, что ей пришлось пережить, она захочет остаться. — А потом? — неуверенно спросил Доктор. — Если ты решишь на этом все прекратить, то я пойму — я, правда, пойму. Вселенная полна страшных тайн, и я на самом деле не знаю, что еще нас ждет впереди. И я не знаю, смогу ли защитить тебя в следующий раз. Я уже почти промахнулся в этот. Клара молчала. Она никогда раньше не задумывалась об этом всерьез — как будто у сказки обязательно должен был быть хороший конец. Она полагала, что это и есть доверие — то безграничное доверие к Доктору, на котором расцвело со временем другое чувство. Но, возможно, доверие — это нечто другое. Доверие — это оставаться рядом, что бы ни случилось. Доверие — это позволять друг другу иметь секреты. Доверие — это иногда не чувство, а усилие. — После того что мы видели, ты считаешь, что здесь я была бы в безопасности? — вместо этого ответила она. — В мире происходят страшные вещи. Всегда и везде. И никто не знает собственного будущего. И иногда самое главное — пройти остаток своей дороги с тем, кого… Она замолчала. Она не знала, как закончить эту фразу. Она знала о нем слишком много — и одновременно слишком мало, чтобы даже попытаться предсказать его реакцию. — Я просто хочу остаться с тобой навсе… — попыталась она заново. Он бросился к ней и прижал палец к ее губам. — Не говори этого. Эта фраза… — он тряхнул головой. — В ней как будто что-то сломано, она никогда не работает. — С фразой все в порядке. Просто ты не хочешь принимать то, что у тебя другое «навсегда», — печально ответила Клара. — Тебе стоит об этом хорошенько подумать, если хочешь и дальше путешествовать с людьми. Они оба замолчали. Доктор думал о том, что знает, как собиралась закончить свое предложение Клара. Он знал — он уже слышал это, тогда, на темной улице, в будущем, которое не случилось. Он понял это, когда она отказалась рассказать ему о том, что случилось в квартире Кайли. И, как всегда, он не знал, что на это ответить. Он будто боялся, что если однажды скажет, то сломает и эту фразу. Клара думала об остатке своей дороги. Она была уверена, что готова остаться с Доктором навсегда — но как именно, она не понимала. Сумасшедший инопланетянин с машиной времени, который проводит жизнь в слепом поиске приключений — кем он может стать для нее? Но при этом они давно перешли ту грань близости, к которой люди зачастую не успевают даже подобраться за всю жизнь. Может быть, нужно просто оставить все как есть; может быть, она тоже просто не хочет принимать тот факт, что они — разные. — Можешь меня поцеловать? Прямо сейчас? — вдруг попросила Клара. — Зачем?! — недоуменно воскликнул Доктор, и Клара рассмеялась. Что еще он мог ответить? — Я хочу кое-что понять. Для себя. Доктор неуверенно посмотрел на Клару. — Мне точно необходимо это делать? — Совершенно точно, — очень серьезно ответила Клара. — Отнесись к этому как к научному эксперименту. И сделай все очень тщательно. Доктор кивнул и нерешительно провел пальцем по щеке Клары. Она ободряюще улыбнулась. Он чуть наклонился и коснулся ее губ своими — осторожно, совсем легко, позволяя ей передумать и отстраниться. Губы Клары оказались неожиданно мягкими, а еще они были одновременно кислыми и сладкими, как запеченное с медом яблоко. Он не удержался и лизнул ее верхнюю губу, опасаясь перейти ту грань в их отношениях, за которой оставаться вместе ей станет неловко; проклиная себя за то, что не может — нет, не хочет — контролировать себя сейчас. Понимая, что ему будет очень сложно отпустить ее, если она решит уйти — а она обязательно, непременно решит уйти, его невозможная Клара, потому что зачем иначе она так целует его сейчас, отчаянно и как будто в последний раз. И он уже не может оторваться от нее, и только пытается успевать фиксировать в памяти всплеск ощущений: как она проводит теплым и немного шершавым языком по его губам, как он пытается расшифровать сложное сочетание вкусов и запахов, сладких и терпких, таких знакомых и в то же время новых, которые в конечном итоге складываются просто в Клару. Он уже не замечает, как обнимает ее и прижимает к себе; как рисует пальцами у нее на спине абстрактные узоры, и почему-то чувствует не ткань, а кожу — горячую, немного влажную кожу Клары, и каждое касание отзывается искрами нервных импульсов. Он держит ее в руках, растворяясь в ней без остатка, не желая отпускать и не позволяя ей отстраниться, потому что у него вовсе нет всего времени и пространства под рукой — есть только здесь и сейчас, и очень скоро все это закончится, и ему придется отпустить ее — отпустить и улыбнуться, и позволить ей уйти, потому что у него нет выбора, у него, на самом деле, никогда нет выбора. Он чувствует, как Клара упирается ладонью ему в грудь, едва заметно отталкивая, и понимает, что все — время вышло, его время вышло — и отпускает ее, последний раз мягко целуя в лоб. Ее блузка смята, а волосы растрепаны; глаза прикрыты, полураскрытые губы припухли, и он едва удерживается от того, чтобы поцеловать ее снова, ощутить снова ее вкус, ее запах, раствориться в Кларе. — И что, каков результат твоего эксперимента? — вместо этого поинтересовался он, отворачиваясь и изображая неподдельный интерес к выключенному монитору ТАРДИС. — Кстати, мы уже в Лондоне. — Удовлетворительный, — улыбнулась Клара. — Вполне возможно, что однажды я решу его повторить. Или даже усовершенствовать. Может быть, не сейчас. Но точно не никогда. А затем она взмахнула рукой на прощание, отмечая в памяти его удивленное, одновременно встревоженное и обрадованное, выражение лица, и подмигнула, прощаясь: — Завтра в пять, Доктор! И не вздумай опоздать!