Симфония боли

- Ну что ж, салага, – Мошня многозначительно, с оттенком уважения даже, хлопнул Гриша по плечу, – теперь ты в нашей команде. Добро пожаловать во Второй Отряд, так сказать! За гостеприимно открывшейся дверью казармы оторопевшего новобранца ждала «поляна»: разлитая по стаканам наливка, чей-то домашний вишнёвый компот, тарелки с нехитрой закусью. В воздухе пахло жареным луком и мочёным чесноком – уютно, как в его родной деревне. - Так! Так, так, что у нас тут?! – послышался голос Безумного Марка; тот торопливо зашёл в комнату и заозирался: – Что празднуем? – И тут же, забыв, о чём говорил только что, возопил: – Кру-уш! Маленькая ты сучечка, вот ты где!.. – напролом бросившись к молодому толстенькому бойцу с хохолком. - Опять этот дебил вернулся! – в отчаяние взвыл Крушка. – Успокойте его, уберите, а то я за себя не отвечаю! Никто, впрочем, мер не принял, сидевшие просто чуть подвинулись в сторону, когда чокнутый здоровяк с энтузиазмом большого безмозглого пса накинулся на Круша и начал прессовать его за прижатые к груди руки, втискивая спиной в кресло. - Ай, Марк, угомонись!.. Прекращай! - Ты! Моя сучечка! – объяснял тот, пытаясь втереть аккуратно залаченную Крушкину голову в спинку кресла. – Маленькое… пушистое… Ы-ых! Гриш вытаращился на происходящее с искренним непониманием: что за идиотизм, взрослые же дядьки, за что он его так?! - Рот прикрой, а то мухи без тормозов летают, – добродушно пробасил «пенсионер» Парус. – У нас тут постоянно эти гейские манцы происходят. Да не смотри так, остальные нормальные более-менее… Кроме Кируса. Безумный Марк тем временем дико заорал от боли и отскочил от встрёпанного Крушки; запричитал, бегая по комнате, над своими пальцами – то ли укушенными, то ли выкрученными. - Так, Маркела, прекращай истерику, – не выдержал Мошня. – У нас тут поляна вроде как накрыта, нового бойца встречаем! - Нового… бойца-а? – безмерно удивился Марк – с таким энтузиазмом, что Гриш небезосновательно забоялся его внимания. – Где новый боец?! - Ай, придурок, каша в голове! – махнул рукой Ноздря. – Садись, Марк, садись, всё нормально, никаких новых бойцов, просто шлифанёмся. И ты садись, салага, чего встал? Гриш осторожно примостился на край затёртого кресла между двоими сослуживцами; Безумный Марк покрутился на месте, досадливо махнул рукой каким-то своим мыслям («Ай!») и тоже сел. Крушка (с уже поправленной причёской), держась подальше, погрозил ему кулаком. - Ну что, успокоились, мать вашу?! Накатим, ребят, за пополнение! – объявил Кирус. Ёмкости с наливкой, кажущиеся такими маленькими в лапах болтонских молодцев, звонко сдвинулись над столом – в том числе и стаканчик Гриша: «Один из них, я теперь один из них…» - Инструктаж ты у нас за эти дни прошёл, – молодецки хлопнув первую порцию, начал серьёзный Кога, – осталось тебе узнать всякое по мелочи, что в нашем отряде знать полагается… Ну, чтоб не облажаться больше. Гриш навострил уши, усердно жуя бутерброд с икорным маслом. - Чего вылупился? Спрашивай! – ободрил Кирус. – Сегодня будем тебе честно отвечать, без всяких там манцев. У Гриша аж глаза разбежались от таких перспектив – а может, и от наливки, крепко давшей в голову с первого глотка. - Я спросить хотел… С первого дня ещё… – несмело начал новобранец. – Про Вонючку. Кто он, если серьёзно? Почему от него подальше все держатся, он же это… не воняет вроде! - А-а-аххах, скажешь тоже, не воняет! – расхохотался Мошня, хлопнул себя по коленям. – Ты это, завязывай его нюхать! Вонючка – игрушка господина Рамси. Не секретарь никакой и не помощник, а вроде ручного зверька и боксёрской груши. Вот уже лет шесть как. Шеф его и пытает, и гладит, и возится с ним, как с собакой. А почему подальше все держатся… Давняя история и не особо красивая, но раз уж обещали… Дрогнем сперва, ребят. Опрокинув в себя стакан, Гриш спешно вгрызся в бутерброд. И заметил, подняв взгляд, что все смотрят на Кируса – тяжело и выжидающе. Будто говорить должен был он и никто другой. - Видишь, мы тут все одного возраста примерно, – поморщившись, словно проглотив что-то намного горше наливки, начал украшенный шрамом здоровяк. – Только двое – Круш и Кога – помладше, салагами вроде тебя недавно были. А те, вместо кого они пришли… В общем, случилось это года четыре назад, может, пять – когда шеф Вонючку из подвала вытащил. Не все к нему хорошо отнеслись сразу, сам понимаешь. Мы люди военные, с детства за шефом вышлифовываем, знаем его лучше, чем собственный папаша, а тут вдруг, видишь ли, толчётся возле него какая-то херота бесполезная, зашуганный доходяга. Вонючка тогда ещё плюгавее был, чем сейчас: без зубов, кривой-хромой, трясся постоянно – тьфу, тошноты обступают, так и просится пнуть! Кто-то терпел ещё кое-как, а кому-то он прям о-очень не понравился… - Это называется «ревновать внимание», – прокомментировал Гриш, согревшийся и осмелевший от спиртовых паров. - Чего? Не-е хами старшим, – предупреждающе рыкнул Кирус и, помолчав пару секунд, продолжил: – Тех двоих звали Казя и Лаш. Шутники были те ещё – вроде Безумного Марка, только мозгов чуть побольше. А хотя – как посмотреть… *** Эти двое – душа отряда, шумные, общительные – невзлюбили Вонючку сильнее всех. Началось всё с того, что шутники то ли случайно, то ли нарочно устроили «крысёнышу» скоростной спуск с лестницы кувырком (всего-то шуганули в нужный момент), а господин Рамси – тогда ещё тринадцатилетний пацанёнок со всё той же злой нахальной ухмылкой – облил их за это супом из Вонючкиной миски. Холодным и мерзким, на глазах у всех остальных бойцов. «Никто не смеет издеваться над моими вещами, – пояснил свой поступок болтонский сынок. – В следующий раз будет больно». И лучше бы Казя и Лаш тогда поверили на слово, успокоились… Но нет же – затаили злобу. Их бесил не столько жалкий вид Вонючки, сколько его раболепие: убогая тварь будто не представляла даже, как уважать себя, а значит, и чужого уважения была недостойна. А ещё Вонючка смотрел на господина Рамси как собачонка, хоть и боялся при этом до усрачки. Это было ещё одним поводом презирать его и смеяться за спиной: пидор, что ли? А что если под него бабу подложить – на судороги выйдет или от ужаса коней двинет? Так и придумался их план – то ли мести за унижение, то ли забавы, то ли эксперимента. Пару дней будто невзначай они обсуждали в зоне слышимости шефа: что же это, неужели Вонючка нормальный парень – на служанок заглядываться начал! А потом приплатили одной недалёкой девице, чтоб заманила «крысёныша» в комнату господина Рамси, пока того нет, и завалила на кровать, а там уж как пойдёт. То-то распсихуется мелкий говнюк, когда его койку осквернит поганый Вонючка со шлюхой! Казя и Лаш щедро поделились своим «цирком»: позвали весь Второй Отряд посмотреть, «как малолетнего гомосека правильным вещам учить будут». Болтонские молодцы обсели дежурный пост у комнаты шефа, притворились для маскировки, что играют в карты, и принялись наблюдать. И зрелище не заставило себя ждать. *** - Вонючку заманить проще простого – всего-то сказать, что хозяин звал. – Фразы Кируса становились всё более тяжёлыми и отрывистыми – и вовсе не из-за наливки, которой он мог и два больших «снаряда» в одно рыло высосать. – А скрутить – ещё легче: он не дерётся, не сопротивляется. Ну то есть вообще. Пока хозяин не прикажет. Сцапала его девица – только вякнуть и успел. Да так хитро завалила, чтоб под ним оказаться, ну типа Вонючка сверху, понимаешь. Сдирает с него шмотьё, а он только барахтается в ужасе и сползти с неё пытается, а она его ногами обхватила, к сикелям своим жмёт, вот такая хохма. Эти двое ржут – и не засекли сразу, как шеф идёт… Потерял, видишь ли, игрушку. Слишком быстро хватился. В комнату зашёл – и тут уже нихрена не смешно стало. Гриш таращился на рассказчика во все глаза, даже дышать забыл. - Ещё по одной надо шлифануть, – объяснил паузу Кирус и опрокинул стакан; остальные болтонские молодцы выпили вслед за ним – молча, не чокаясь. – Девицу господин Рамси убил на месте, – глухо, с деланным равнодушием продолжил здоровяк. – Стащил за волосы на пол и нож по рукоять в висок. Жалко даже дурёху: что Вонючка безобидный, ей сказали, а что у него хозяин есть – не дотумкала. А потом начало-ось, будто с катушек слетел шеф: лупил Вонючку ногами, пока не устал – молча, сопел только; по всей комнате пинками возил, топтал, чуть не прыгал по нему. Хорошо, не в говнодавах своих был с железом в носах, а то трында бы убогому тут же. Вонючка наконец тявкнул что-то, за штанину его цепанув, – только тогда шеф перестал. И ходу из комнаты, а мы поперёд него, ясное дело, рванули – в казарму к себе, типа не при делах. *** Эти слова были – «Хозяин, пожалуйста!..» Вонючка впервые назвал Рамси хозяином. Не милордом, не господином – хозяином, будто говорящий пёс. И вместе с мольбой о пощаде – это было так… пронзительно-остро и болезненно-сладко-грустно. Просто до невыносимости. И эти переполненные болью глазищи, избитая в мясо бледная мордашка, обтекающая кровью… Самое красивое, что можно себе представить. Самая мерзкая тварь, в очередной раз предавшая. Все эти минуты, вычерненные слепой яростью и слившиеся в один поток, Рамси со жгучим злым удовлетворением ощущал под ногами хруст костей. Он не думал ни о чём, он просто изо всех сил молотил чёртова раба, сбросив с кровати на пол, – даже когда сам уже хрипел от усталости, даже когда отбил ноги в лёгкой домашней обуви. По голове, по корпусу, по рукам, которые Вонючка судорожно жал к телу в беспомощной попытке защититься. Когда он скрутился клубком, уткнувшись носом в пол, – Рамси продолжал бить этот дрожащий тощий комок. Но после сдавленной мольбы, после отчаянно-бездумного жеста доверия – просто развернулся и ушёл. Потому что всё стало уже слишком. Слишком остро, слишком красиво, слишком больно. И отомстить нужно было изощрённее… *** «Волчий Хер, закажи двух шлюх», – скомандовал Рамси с порога, явившись в казарму своего отряда. «Э-э… Каких, шеф?» – добродушный бабник слегка обалдел: пацанёнок до этого не проявлял никакого интереса ни к противоположному полу, ни, впрочем, к своему – и вдруг такие предъявы… «Любых, которые не погнушаются Вонючкой». Телохранители переглянулись, а тот, к кому обращался Рамси, понимающе хохотнул: «О, шеф решил зверюшку развлечь?» «Да, – неожиданно широко заулыбался болтонский сынок, только глаза остались застывшими, ненавидящими. – В последний раз». «Убьёте, что ли?» – не на шутку удивился Парус. «Нет. Просто лишу его возможности так… р-развлекаться. – Мальчишка говорил короткими рублеными фразами, нахмурясь и тиская рукоять ножа. – Шлюхи его разогреют как следует и пообещают помочь сбежать. А когда он соберётся употребить их, приду я – и ему нечем станет их употреблять!» Балисонг крутнулся и лязгнул; Рамси усмехнулся коротко и зло и защёлкнул лезвие. *** Вонючка должен был спрятаться. Сквозь боль, сквозь страх её продолжения – он физически ощущал потребность в укрытии над головой. Заползти хоть в какой-то угол, исчезнуть… Хозяин и раньше, бывало, мучил его до потери сознания, но сейчас было по-другому, страшнее: сейчас он ощущал повреждения не на коже, а глубоко внутри, ощущал, как они его убивают. Вонючку тошнило от головокружения, каждый вдох отдавался резкой болью в груди, живот жгло изнутри, как расплавленным металлом. И дышать становилось всё труднее. Едва волоча тяжёлое и неловкое тело, загребая под себя пол единственной уцелевшей рукой, он заполз в ближайшее укрытие – под хозяйскую кровать. Скорчился там, у самой стены, прижал кривую распухшую руку к переломанным рёбрам и затих. *** - И тогда я решил: нет, это уже перебор. – Кирус, до этого ссутуленный и мрачный, распрямился со сжатым в кулаке пустым стаканом – решительный, ожесточённый в своей правоте. – Пусть крысой последней буду, своих сдам, но сами ведь уроды виноваты, мать их так! Меру надо знать. Чтобы живому пацанёнку хер отрезали ни за что, из-за чьей-то дебильной подставы… Нельзя так. Встал я и сказал всё шефу, как было. А он посмотрел на Казю и Лаша отмороженными своими глазищами и говорит: «Связать и в подвал их». Спокойно так, чётко… А руки трясутся. Мерзко было, конечно, своих же крутить. Казя даже и не поверил сразу: «Ребят, вы чё?» Но шеф – он же Болтон всё-таки, сын лорда, пусть и всего четырнадцать лет ему. Надо выполнять. Напились мы все молча в тот вечер – так паскудно на душе, одной командой были, как-никак. А через пару дней господин Рамси два ободранных трупа велел вывесить на ворота. Да, у обоих отрезаны были, если что. Да и вообще изуродованы были так, что мать родная не признает. Явно ещё живьём, что пережили они – и в седьмом пекле не приснится. Так что ты это, салага… Не трогай Вонючку. Всерьёз, я имею в виду. А не со Святейшеством этим… Гриш всухую сглотнул и молча взял наполненный стакан. *** Когда Рамси вернулся из подвала, Вонючка уже не вылез на его зов. И да, они всё-таки нарушили наказ отца: изгадили кровью пол. И ковёр, и дубовый паркет: широкий размазанный след вёл под кровать. Чтобы отодвинуть её – древнюю, резную, тяжеленную, – юному Болтону пришлось упереться ногами в стену. Скорченное тельце игрушки для пыток, вжавшееся в пыльный угол, казалось неживым, как сломанный манекен («Вонючка, подъём!» – угрюмо, отводя взгляд). Оно и было переломано: когда Рамси, присев на корточки, нетерпеливо потормошил за тощее плечо, пальцы ощутили неестественную податливость и хруст сместившихся отломков. Вонючка не двигался, только часто хрипло дышал – и это было неправильно, досадно, раздражающе… Рамси Болтону было чуждо понятие собственной вины. Невозможно мыслить такими категориями, когда уже шесть лет пытаешь и казнишь людей, не тратя времени на обдумывание того, насколько они это заслужили. Ошибка, промах – вот что случилось с Вонючкой. Ошибка, на последствия которой так неприятно теперь смотреть, так хочется оказаться подальше и больше не вспоминать… Хуже, чем тот убитый о стену котёнок с пузырящейся кровью на стёсанных ноздрях. Мальчишка бездумным протестующим движением отодвинулся от покалеченной игрушки, натолкнувшись спиной на край кровати. Неподалёку скрипнула открывшаяся дверь. *** - Нет, мы попытались их спасти, конечно… – нахмурясь, продолжил свой рассказ Кирус. – Зарулили всем отрядом к шефу под двери (шлифанувшись для храбрости, да) за этих двоих просить… Думали, поиграл уже немного, отвёл душу – может, отпустит, хоть покалеченных… А он на полу за отодвинутой койкой сидит, на Вонючку таращится. Ну, то есть как «на Вонючку» – на Вонючкин полутруп, от побоев чёрный. Повернулся к нам – бледный, страшный – и ясно стало: нихрена он никого не помилует. «Нужно в больницу, – говорит. – И так, чтоб отец об этом не узнал». Ну что, допёрли мы быстро: отвлекли обалдуев за камерами слежения, Вонючку в машину, на выезде сказали, что молодой господин желает в городе развлечься. И помчали, трассу распугивая… *** Всю дорогу Рамси сидел, отодвинувшись подальше от сломанной игрушки. За свою долгую, с младших классов, «карьеру» он, конечно же, привык к крови и увечьям и давно уже ничем не брезговал. А трогать израненного Вонючку, снимая с дыбы, было и вовсе сплошным удовольствием. Но сейчас прикоснуться к результату своих трудов было мерзостно до дрожи. Вонючка раздражал его каждым неровным икающим вдохом, каждым выдохом, переходящим в механически скрипучий стон. А больше всего бесило то, что в любой момент эти звуки могли прекратиться. Вонючка не смел сдохнуть вот так, из-за чьих-то поганых шуток! Рамси нехотя прикоснулся к нему, придержал, только раз: когда на крутом повороте бестолковая кудластая башка начала безвольно сползать с сиденья. *** В центральной больнице ближайшего городка болтонские наёмники были нередкими гостями: пострадавшие на разборках здоровяки в чёрной униформе порой появлялись в коридорах целой сворой, перерыкивались, будто крупные псы, зажимая кое-как перемотанные раны. Не принято было их разглядывать сверх необходимого, расспрашивать и тем более запоминать; даже регистрировали их под кличками-позывными, которые они называли сами. На то, что привезли в джипе под болтонскими флажками на этот раз – сам лордов сын привёз, лично! – тем более не следовало пялиться. А пялиться было на что. Тощее детское тельце в отрепьях, въезжающее в кольцо компьютерного томографа, было изуродовано сплошь и целиком: бесчисленные кровоподтёки поверх множества старых шрамов, покалеченная левая кисть без мизинца, ввалившийся по-стариковски рот без передних зубов, бесформенная распухшая правая рука… Этот измочаленный кусок мяса, казалось, вообще не мог принадлежать Болтонам, отбиравшим в свою армию и ко двору только лучших. «Охренеть, он под грузовик попал, что ли?» – приподнял очки молодой рентгенолог перед сдвоенным монитором компьютера. «Тихо! – одёрнул его заведующий приёмным отделением. – Лет семь назад один умник снимки болтонского сынка точно так же комментировал – нашли в канаве через неделю». *** «Много тяжёлых травм». Маленький Болтон – темноволосый мальчишка в поношенной футболке и вытянутых домашних штанах (державшийся так, будто был разодет в золото и увешан оружием) – не удовлетворился таким ответом. Продолжал требовательно пялиться стылыми прозрачно-голубыми глазищами, глубоко и близко посаженными, как у хищного зверя (говорят, у них у всех такие, доминантная мутация в роду); пришлось пояснить, хоть и без расчёта на понимание: «Перелом свода и основания черепа, пластинчатая субдуральная гематома, множественные переломы рёбер с обеих сторон, двусторонний гемопневмоторакс, около полулитра крови в брюшной полости, многооскольчатый перелом правого предплечья и ключицы. Надо срочно брать на стол по жизненным показаниям. Вы готовы оплатить операцию?» «Без проблем», – голос у наследника мафиози оказался резким, почти детским, но таким же уверенно-спокойным, как его сытая низколобая физиономия. «А последующее пребывание в клинике?» «Пока в сортир сам ходить не начнёт. В Дредфорте под себя не гадят». «Мы вынуждены вас предупредить, мистер Болтон, о возможном неблагоприятном исходе операции и лечения в целом. Травмы серьёзные, организм истощён». «Уверен, вы сделаете всё возможное», – без всякого сомнения сообщил болтонский сынок. *** У Вонючки оказалась разорвана печень – швы удалось наложить лапароскопически, через три прокола в животе. С рёбрами и ключицей ничего делать не стали, только поставили дренажи с обеих сторон – четыре трубки в грудь сверху и снизу, подключенные к вакууму. Переломанную руку тоже не трогали – сложили в гипс как есть. «Халтура, – нахмурился Рамси, критически оглядывая опутанное проводами и трубками тело – самая толстая из них торчала из горла, запотевая в такт ритмичному шуму аппарата, который дышал вместо Вонючки. – Срастётся лишь бы как – заново ломать будете?» «Первый этап операции – только чтобы остановить внутреннее кровотечение, спасти жизнь, – терпеливо, подбирая слова, объяснил заведующий реанимацией: общение с сынишкой мафиози он взял на себя как самый опытный – и не только из-за мрачных охранников, ходивших за юным Болтоном по пятам. – Пациент не выдержал бы более долгого наркоза и травматичного вмешательства. Кости конечностей мы сделаем следующим этапом через некоторое время, если он доживёт». «Если?» «Если». Мерзкое раздражающее чувство – не вины, конечно, а брезгливости и досады – так и не дало мальчишке дотронуться до игрушки, которая совсем не казалась подлатанной, скорее, ещё больше изувеченной и совсем неживой. Трогать наверняка было нельзя, хотя Рамси Болтону и не посмели бы запрещать. Но он не хотел. «Я вернусь завтра», – прозвучало именно тем, чем и являлось: угрозой. *** «Ты окончательно тронулся умом?! – холодно удивился отец, когда узнал. – Игрушку для пыток – в больницу? Ты что же, закономерно угробил его, а потом передумал?» «Просто погорячился, – невозмутимо объяснил Рамси. – Я ещё не закончил с ним». «Идиотизмом занимаешься. Ну да дело твоё. – Русе чуть скривился, будто даже смотреть в сторону сына ему было омерзительно. – Трудно ждать поведения истинного Болтона от ублюдка, которым жалкая жертва ощенилась по недосмотру».