Симфония боли

- Кто там на ночь глядя? – донеслось из коридора реанимации – за спиной медсестры, открывшей Второму Отряду дверь. - В форме какие-то! – обернувшись, крикнула та. – Ищут своего, две недели назад, говорят, привезли! - В какой форме, хорнвудской?.. - Где он?! Живо! – рыкнул, подавшись вперёд, Кирус. Они бросились к указанной палате с гулким топотом, наперегонки – будто чуя, что могут не успеть. И успели: мелкий парнишка в простыне как раз спешно лез к окну, волоча упавшую капельницу. - А ну стой! Свои! – крикнул Кога, вбежавший первым, и пациент затравленно обернулся: запавшие карие глаза со следами кровоподтёков, горбатый нос, повязка на голове… - Гриш, – потрясённо выдохнул, ввалившись следом, Ноздря. – Ты как сюда попал, салага?! Болтонские молодцы заполнили палату: топотом, гомоном, чернотой бронированных курток; на соседней с Гришем койке, ворча, накрылась до подбородка старушка с кислородной маской. - Вы… вы что, не взорвались тогда на вилле?.. – мечась взглядом по сослуживцам, новичок неловко полез вниз – его подхватили, усадили обратно на кровать: по-птичьи лёгкий, худющий, рука в гипсе… - Слух распустили специально, чтоб не ловили нас, – признался Волчий Хрен – и тут же, плюхнувшись рядом, начал сыпать вопросами: – Что с тобой-то было? Где попался? Как так вышло, что тебя за господина Рамси приняли? - Они, наверное… просто не знали точно, как он выглядит, – замялся Гриш. – Ну и… так вышло, что я сам им назвался. *** Обезумевший шеф с ножом не гонялся за помощником долго. Забившись в сугроб за капотом фургона, Гриш видел, как он метнулся вправо, влево, а затем шатко побрёл в лес. Болтонского молодца колотила нервная дрожь – ручка водительской двери не сразу поддалась пальцам. Он с ногами забрался на сиденье и обхватил колени: здесь было не так холодно и страшно, не так давила со всех сторон темнота. О том, чтоб уехать, бросив шефа, не было и мысли, закрыться в кабине – тоже не выход; оставалось ждать: или пока он протрезвеет и опомнится, или… Вот только дождался Гриш совсем не шефа. «Где он?! Где Рамси Болтон?!» – выкрик и свет фонаря в лицо – Гриш заполошно вскинулся: задремал, не заметил, как подъехали! Вооружённые люди: южный акцент, хорнвудский герб на нашивках – «Вот и всё, вот и попался», – заметалось в бестолковой со сна голове, да зацарапался в горле кашель от порыва холода… Гриш просто сидел и оторопело таращился снизу вверх, не в силах издать ни звука: шеф мог вернуться в любой момент, и тогда конец обоим… «Обыскать окрестности!» – крикнул кто-то поодаль. Героические моменты, моменты самопожертвования обычно не планируешь – они случаются сами собой, не оставляя места мыслям, что можно поступить иначе. Гриш осознал вдруг с обречённой ясностью: это именно тот момент. И, вымучив ухмылку навстречу автоматным стволам – весь застывший от ужаса, – выдавил: «Я – Рамси Болтон». Его выволокли из кабины и швырнули в снег – с бранью, которую перекрыли вопли омерзения и ужаса: должно быть, заглянули в фургончик. Кто-то громко блевал. Гриш рванулся из рук, выскользнул из попятнанной кровью форменной куртки – его поймали и били ногами. И, кажется, прикладами. «Ублюдок, ублюдок, какой же ублюдок!..» «Спалить здесь всё к херам!!!» Дальше Гриш помнил уже урывками сквозь боль: дурнотная тряска, то тепло, то снова холод. Звуки перестрелки. Чьи-то руки ворочали его голову: «Этот, что ли?.. Да он и близко не похож! – наплывали откуда-то сверху голоса. – Господин Рамси больше был в полтора раза, и мордатый, и нос не такой шнобель… – Чужие пальцы бесцеремонно разлепили веки, глаза резануло светом. – Во, другие совсем…» «Ишь, как отделали, жалко пацана! Надо в больницу его, пока не помер…» А потом затошнило и стало совсем-совсем темно. Очнулся Гриш уже в реанимации, без одежды и с трубкой в горле, и, конечно, не помнил новый номер шефа и не мог связаться с ним. Но где-то в кармане, кажется, лежала бумажка… *** Новобранец закончил свой рассказ в полной тишине. Несмело огляделся – на него смотрели, будто… то ли призрака увидели, то ли выигрышный билет на целое состояние. И под всеми потрясёнными, неверящими, обалдело-счастливыми взглядами Гриш болезненно сжался от укола совести. Так обнадёжив сослуживцев, он не знал, хранится ли в больнице его униформа, на месте ли бумажка с номером шефа, а главное – совершенно не был уверен, что тот до сих пор жив… *** В темноте – мир иной, чем днём. Рамсин мир – мазня силуэтов: деревья, аттракционы. Шаги – тяжёлые – по гравию дорожки. Боль – пульсирует в такт, через один. Заглушена. Таблетками: он съел все, что в машинной аптечке. Со скоростью полусдохшей машины убийств – знакомым путём – к месту встречи. Старк явится с охраной – пусть. Взрывчатка под курткой. Детонатор в руке. Тело годится теперь для одного – отправиться в седьмое пекло. С компанией. *** Вонючка брёл в стылую темноту парка. Будто всё глубже в прошлое – беззаботное, безвозвратное, – и ткань реальности таяла перед ним, по мере того как проступали всё ясней очертания скалодрома. Реальность плыла, истончалась – и вот он, затаив дыхание, уже видел впереди, как сгущается из теней фигура хозяина… Это, конечно, не могло быть правдой, но, даже если это было предвестьем смерти, хоть бы и седьмого пекла, – Вонючка, всхлипнув, бросился ему навстречу. В чёрной униформе болтонских молодцев, нереально худой и измождённый – хозяин стоял, застыв на полушаге. И, натолкнувшись на его пустой – неузнающий! – мёртвый взгляд, Вонючка потерянно замер в двух ярдах. Подавился судорожным вдохом. И, моляще вперясь в образ своего погибшего божества, как подкошенный рухнул перед ним на колени. Рамси смотрел. Неподвижно, оторопело. Палец закостенел на кнопке детонатора. Нервно дёрнуться – и разнести всё это в клочья: голую, в шрамах от ошейника, шею, рукописный бейдж – «Теон Грейджой» – пониже заходящихся пульсом хрупких жилок… Всё то, что хуже надругательства над трупом. Хуже издёвки, недоразумения, по которому этот… человек стоял теперь на коленях. - Встань. Ты… Теон, верно?.. – Рамси не узнал свой голос – свистящий тихий хрип, – да и слов-то своих не узнал тоже. – Не п-пёс больше, да и я теперь… уже всё, и ты… не принадлежишь. Всё закончилось, так что… я просто шёл мимо. Из дрогнувшего, как под ударом, Вонючкиного тела будто разом вышибло весь воздух. Всю кровь от похолодевшего лица. Волной ледяной дрожи, осознанием: это просто гипноз. Побег, парк, воспоминания, убийственные слова хозяина – всё проделки Этих, превзошедших себя в подлости. Вонючка терпел от них многое, но теперь… - Зачем? Зачем вы меня мучаете?! – он стиснул себе голову – с отчаянной силой, будто пытаясь раздавить; не устоял на коленях, опал жалким комком. – Хватит! Я Вонючка! Навсегда, навеки! – срывающийся вой – искорёжен, перебит рыданиями. – Это ненастоящее, это часть лечения, мой лорд никогда не сказал бы так!.. Рамси онемел, таращась на одетое в чужую одежду (чужое?) тело, что скорчилось на земле в беспомощном плаче. И, прерывисто вдохнув, вдруг ощутил его боль: ноюще-тягучую, сводящую серединки ладоней. Свою. - Бля, – выдохнул едва слышно, пошатнувшись в попытке сделать шаг. – Вонючк… Отчаянно больно, отчаянно сладко и нереально, и руки в обтрёпанных чёрных рукавах уже тянулись вперёд, к этой нереальности. К чужой-собственной боли. Тянулись, дрожа, – беззащитно, неверяще – к несмело приподнявшейся светло-русой голове, к глядящим снизу вверх глазам – больным, отчаянным, мокро блестящим… - Х-хозяин? – сдавленный голос упал до переполненного ужасом шёпота – и вскинулся в мольбе. – Хозяин!.. И Вонючка, покрыв расстояние одним рывком, бережно подхватил протянутые руки – будто хрупкую святыню; с тихим стоном уткнулся, внюхался в ладони: кровь, металл, взрывчатка… И родной, драгоценный запах кожи, который не подделать. Упиваясь им жадно и обожающе, Вонючка задел носом заскорузлый от крови рукав – и взгляд царапнуло что-то чужеродное: ремешок. Мягкий, клёпаный – намотан на болезненно тощее запястье… - Ошейник… – пролепетал он, отшатнувшись; попятился едва ли не ползком. – Забрали… П-потому и не пёс?.. Н-не исполнил приказ, не… - Ты лежал как мёртвый, – перебил Рамси сипло, монотонно, не отводя неподвижных глаз; казался бы равнодушным, если бы не пробивавшаяся то и дело мелкая дрожь. – Я приказал слишк-ком поздно, – подавившись словами, он шагнул вплотную и склонился. – Забрал ошейник с собой… чтоб… до конца чувствовать… Еле гнущиеся пальцы со следом подошвы неловко возились с застёжкой, и плевать было на «пояс смертника», мешавший согнуться, и что глазам тяжело и больно, и так сдавило их уголки, будто Рамси сейчас разревётся, как в детстве (как над трупом Вонючки)… И даже это было уже не важно, потому что тельце в чужой одежде (своё?) стало снова невесомо-бескостное и послушное рукам, и покорно приподнялся подбородок, под которым Рамси, застыло чокнуто таращась, застёгивал ошейник своего погибшего пса. - Мой лорд… – Вонючка распрямился, осторожно тронул подарок, – спасибо, спасибо!.. – и, блаженно прижмурясь, припал губами к замершим пальцам. Рамси смотрел всё так же потерянно, и руки его почти не чувствовали прикосновений языка, смывающих с пальцев грязь под тихий нежный скулёж. Ползли только заторможенные, неповоротливые мысли: «Настоящий?.. Надолго?.. И вправду мой?.. Проснусь?..» Запоздало-нелепое «Притравится!..» – и где-то в куртке запиликала стандартная мелодия звонка. Отдёрнувшись, Рамси выпутал дешёвый «кирпич» из кармана: - Шеф, шеф!!! – в трубке всплеснулись голоса – смутно знакомые и далёкие, из прошлой жизни, – взволнованно перекрикивая друг друга. – Шеф, это мы! Вы где, в Норсбруке?! А ведь номер этого телефона был только у Гриша… В раздавленном мобильнике, оставшемся возле фургона, где шеф его казнил. Рамси слушал молча, не меняясь в лице – и всё ясней понимал, что происходит. Хорнвуд придушил его, бил головой об пол… С достаточной силой ударить в каротидный синус было невозможно. И всё это теперь – просто видения в последние секунды агонии: Вонючка на коленях, лижущий ему руки, и «ублюдковы собаки», наперебой передающие привет друг от друга и от Гриша. Их новости вольно текли сквозь сознание – которое, конечно, само же всё и генерировало: группировка болтонских войск стоит в Пайре, собирались идти на Дредфорт, но заглянули в Эйл за Гришем; сейчас выдвинутся на Норсбрук, успеют к утру… - Держитесь, шеф, ждите нас, вместе мы ух!.. …А на самом деле Рамси издыхает сейчас на полу в своей пыточной башенке, с заклинившим ножом в руке и с Вонючкиным ошейником на запястье. Будто ища опоры, он тронул затылок замершего питомца – иллюзии питомца, – и слабо сжал короткие волосы. И произнёс в трубку хрипло и монотонно: - Хорнвуды мертвы. Скоро мы все будем вместе. – И, падая всё дальше в нереальность, потянул за ошейник вверх: – Идём. Куда-нибудь. Пока это не закончилось. - Милорд, я знаю куда… – начал было Вонючка, послушно поддавшись рукам – только бы не вжаться в хозяина прямо здесь! Спрятать, дать отдышаться, беречь! – и осёкся, когда вдалеке послышалось: - Теон! Вздрогнув, он сорвал с себя бейдж, будто ядовитую тварь, и забросил в кусты. - Родственники Теона меня ищут! – лихорадочно дёргая молнию куртки, Вонючка метнул перепуганный взгляд на хозяина. – Знают, как одет! Меня вывезли, чтоб отдать им, милорд… Механически-размеренными движениями Рамси снял верх от униформы – вокруг пояса, поверх рубашки, были обвязаны ровные брикеты взрывчатки. - Дистанционный детонатор, – выронил он в ответ на перепуганный Вонючкин взгляд и забрал камуфляжную куртку, протянув свою: – Надевай. И капюшон. - Эй! Вот же он!.. – к ним бежали напрямик между деревьев – отряд с десяток человек; блуждающий Рамсин взгляд поймал обветренные лица, кожаные куртки, темноволосую девушку впереди… - Теон!.. – крикнула она и резко остановилась – должно быть, увидев лицо того, кто в камуфляжной куртке. Двое или трое отвели взгляды: неподвижные «мертвячьи зенки» – не то, на что обычно хотят пялиться, но девушка – смотрела. Глаза её были строгие и тёмные, с приподнятыми, как у Вонючки, уголками, скулы так же чётко очерчены… - Вы обознались, – ровно ответил Рамси. – Так не зовут ни меня, ни… моего телохранителя. Опустив голову в капюшоне, отвернув от пристальных взглядов лицо – Вонючка так и затрепетал от счастья. Как только разминулись с чужим отрядом, он завороженно вцепился в отвороты болтонской униформы, погладил пальцем край броневой пластины… Хозяин сказал «мой телохранитель»! Такая глупая и крошечная мечта по сравнению с желанием, чтобы он был жив, – да и то, считай, исполнилась… - Теон! – окликнули за спиной ещё раз, наудачу – но Вонючка не дрогнул. *** - Заваруха с Хорнвудом подошла к финалу, босс. Он мёртв. Пейтон Крэгг мог ходить уже на приличные расстояния; сегодня местом для вечернего доклада он выбрал сквер при больнице – куда более безлюдный в предзимнюю пору, чем коридор возле его палаты, где кто угодно мог подслушать. - Болтон? – коротко осведомился голос в трубке. - Да, его рук дело. И он, к сожалению, пока жив, – извиняющимся тоном добавил Крэгг. – Наши люди нашли труп Хорнвуда по маячку – в болтонском логове посреди леса, ещё тёплый: рука частично ободрана, пара пулевых ран… Там же были трупы, очевидно, его жены и дочери, в разной степени подгнившие. - Плохо, – тяжеловесно выронил наркобарон. – Нельзя допустить слухов, что это сделал Болтон. Нельзя допустить в войсках мыслей, что он жив. Они должны узнать всё, что надо, от нас: что Хорнвуд давно свихнулся, тайно порешил свою семью, а потом покончил с собой. Избавьтесь от ненужных улик и сфотографируйте трупы так, чтоб не было видно следов свежевания. Завтра же утром проведёшь показательное построение в Норсбруке с участием прессы, с трансляцией на все остальные базы – покажешь снимки и сообщишь о смене владельца фирмы, но не руководства армии! Все сомнения надо пресечь на корню. - Ещё кое-что, босс… – запнувшись, вставил Крэгг. – Судя по переписке в телефоне Хорнвуда, он сообщил, что Болтон жив, Роббу Старку. Это старший сын Хранителя Севера. Повисла тревожная тишина; Крэгг замер, не шевелясь – и, дождавшись мрачного «Власти теперь в курсе», – услужливо возразил: - Необязательно, босс. У Робба на ублюдка большой зуб, он не меньше нас заинтересован в его бесследном исчезновении. И я знаю, как подогреть этот интерес ещё больше… При помощи фотографий его бывшей невесты из болтонского логова! - Психующий юнец – ненадёжный инструмент, – в голосе наркобарона слышалось раздражение. – Вы разжились данными о семьях элитных болтонских бойцов? Вот и воспользуйтесь этим так, чтоб они сами прикончили своего сопляка-лорда. За работу! Дождавшись, пока босс положит трубку, Крэгг поковылял к больничному корпусу. Работа действительно предстояла немалая. *** Когда пришли в тесную квартирку на третьем этаже, Рамси был всё такой же застылый, одеревеневший – как неживой. Как будто так и не смог поверить. Или как будто уже поздно было возвращать потерю и что-то в нём необратимо сломалось, умерло. - Ты живёшь теперь здесь? – спросил он с той серьёзностью, с какой говорят с галлюцинацией о других галлюцинациях. - Квартира чужая, милорд, – сообщил Вонючка негромко и так же серьёзно; сняв с хозяина куртку и обувь, он занял привычное место у ног – перед разложенным диваном. – Но тем лучше: она на время, а живу я с вами. Где наш новый дом? – взгляд снизу вверх – чистый и искренний до боли, кольнувшей где-то под рёбрами. - Н-наш новый дом… – повторил Рамси растерянно, прерывисто выдохнув. – Наш новый дом, конечно, будет прекрасен. Такой, какой я себе придумаю. Похожий на Дредфорт, наверное, – пальцы прерывисто гладили в такт словам кудрявую воображаемую макушку. – Там будут Крушка и Марк, и другие, кто… – Рамси осёкся; невидяще расширенными глазами он таращился на Вонючку, на преданно прильнувшую к хозяйским коленям голову. – Там будешь ты. Даже если ты жив на самом деле и даже если давно уже не Вонючка. Там со мной будешь выдуманный ты, вот такой… Лихорадочно-неловко, подрагивающей ладонью он огладил лицо питомца – поверх изогнувшихся бровей, поверх шокированно моргающих глаз, поверх тёплых губ, приоткрывшихся в попытке заговорить… Чего-то не хватало – чего-то привычного, какой-то части образа – будто брешь в красивом узоре иллюзии, вокруг которой поползли трещины; Рамси осознал только сейчас: за всё это время Вонючка ни разу не мурлыкнул. - Тарахти, – выронил он растерянно, почти беспомощно. – Ты почему не тарахтишь?.. Вонючка встрепенулся: как можно было забыть?! Вдруг хозяину станет лучше от этого, вдруг опомнится? Послушно распрямив шею, он хрипнул, скрипнул в попытке выдавить нужный звук… Вскинул перепуганный взгляд – разучился! – хрипнул ещё раз, клокотнул, сипло нелепо пискнул… И наконец мурлыкнул. Неловко и прерывисто, как в первый раз, потом снова и снова. С упоением ощутил на шее, под ухом, тёплую аккуратную ладонь, затем ещё одну – они будто бы грелись, напитываясь вибрацией… И вздрогнул, запнувшись, когда хозяин резко, всё тем же осоловелым тоном сообщил: - Надо мыться. *** В старенькой ванне с отбитой эмалью, под струями воды – тёплыми, наконец-то тёплыми – Рамси стоял всё такой же оторопелый и прямой, механически водя по телу мыльной мочалкой. Не повернулся даже на полный ужаса скулёж, который издал Вонючка при виде его тела: выпирающие кости, плохо заживший расковырянный бок да светящие сквозь пену синяки. И когда питомец, выпутавшись из одежды, влез к нему и встал на колени – непривычно смелый, привычно ласковый, едва не плачущий от чужой боли, – Рамси, всё так же потерянно таращаясь, слепо потянулся навстречу. Он осязал свою болезненно-прекрасную иллюзию самыми кончиками пальцев: аккуратные бархатные ушки, углы крепкой челюсти, впалые щёки, выступающие скулы… Обожающий солнечный взгляд снизу вверх. - Я здесь, хозяин, я рядом! – взмолился Вонючка хрипло – будто пытаясь разбудить. – И вы тоже… Живы! Живы! Теперь никуда не уйду, даже если прогоните – не уйду… - Не уйдёшь, – согласился Рамси монотонно, и только дрожь накатывала волна за волной вместе с горьким осознанием нереальности. Подставив ладони прерывистому дыханию, он уже не мешал Вонючке податься ближе – и рвано выдохнул, когда шёлковый тёплый язык прошёлся по груди и по животу – по контуру свежих синяков. Тихо поскуливая – не в силах сдержаться – Вонючка невесомо, бережно собирал с хозяина капли воды, каждым касанием стремясь убедиться: живой. От тихого восторга так и заходилось сердце, колотилось под самым ошейником, и пена, которую он слизывал, будто священнодействуя, совершенно не казалась горькой. Ведь хозяин подрагивал под лаской всё сильнее, и приютил на его волосах растерянную ладонь… И, запнувшись, сипло шепнул: - Н-нажрёшься мыла… Вонючка глянул с искренним недоумением: и что? Но послушно поднял забытый на дне ванны душ. После пары секунд перерыва, всё смыв – он приник к тёплой коже ещё отчаяннее, жадно, будто тонул: внутри расползался огонь, тягуче стекая по позвоночнику. Это хозяин. Вонючка вылизывает хозяина – от этой мысли внизу стало тяжело, словно бы там был свинец. Давя желание вжаться, вплавиться, – он, горячо сопя, нежно зализывал свежие бордовые синяки. Заскулил жалобно от спазма нетерпеливой дрожи, без тени мысли о том, чтобы помочь себе руками, замершими на весу: это мог сделать только хозяин! Рваный вдох – под упоёнными пёсьими поцелуями коротко дёрнулись выступы рёбер. Опустив взгляд на питомца – так откровенно и беспомощно возбуждённого, – Рамси задышал глубже, чаще, заводясь и сам… Распухшие неловкие пальцы вплелись Вонючке в волосы над ухом – и тот тепло выдохнул в непривычно впалый живот, с замиранием принимая знакомый сигнал. Языком – по остриям зубов и вдоль ложбинки посередине пресса… Мурлыкнув, Вонючка поднял восторженно-умоляющий взгляд: можно? Правда можно? Рамси завороженно смотрел ему в глаза – почти забыв, что питомец нереален: по телу растеклась жаркая тяжесть, и, казалось, он чокнется сейчас, если Вонючка к нему не притронется… А если притронется – тем более. Скованный кивок – и в ответ на первое робкое касание, издав наконец звук – хриплый всхлип, едва ли похожий на стон, – Рамси ополз по ледяной стенке на дно ванны, и за ним – влюблённо курлычущий Вонючка. Курлычущий, трепетный, чокнуто-кайфный – настоящий?.. Реальнее, чем вспышки боли, которыми огрызались то потревоженные рёбра, то живот… Рамси дышал часто, неровно – подёргиваясь всем телом; стиснув горячие бока питомца коленями, едва-едва касаясь волос дрожащими пальцами. Шалея от бесконечно нежных касаний, от того, как благоговейно обхватывают его дрожащие от урчания губы… Это не заняло много времени: Рамси стиснул ошейник, костлявое плечо, выгнулся весь – мощно, как раньше, – и задавленно, почти беззвучно взвыл. С таким неверящим, потрясённым кайфом, который с каждым стоном переходил всё дальше в восторг… Облизнувшись, Вонючка вскинул сияющий счастьем взгляд; возбуждённо урча, осмелев – осторожно потёрся о сползшую по дну ванны ногу, упустил короткий стон… Рамси дёрнул его за плечи выше, к себе – крепко стиснув, держал и смотрел… Смотрел потрясённо, будто разглядел только сейчас, смотрел с ужасом потери и всё ещё неверием в обретение. Ощущал его тепло теперь уже всем телом: то, как бесстыдно-твёрдо и уязвимо он упёрся и как едва-едва заметно подрагивает, не смея ёрзнуть сильнее. Подавившись коротким вдохом, Рамси порывисто притянул питомца ещё ближе – и лизнул: всю щёку от подбородка до глаза, широко, опалив горячим выдохом. И ещё, и ещё – вцепившись Вонючке в ошейник, весь дрожа, Рамси упоённо вылизывал его лицо, уши, шею… Всё тёплое, кайфное, беззащитное, бесконечно родное! Живой, живой, живой… Рамси уткнулся носом между ошрамованных ключиц – будто найдя наконец убежище – и с коротких задыхающихся всхлипов сорвался на рыдание. - Х-хозяин?.. – сипнул Вонючка беззвучно, одеревенев в руках; Рамси зализывал его дальше, лихорадочно и ненасытно – ощущая языком каждый выпуклый рубец, не в силах надышаться, пропитаться насквозь – и плача взахлёб… Едва слышно сопя, Вонючка трепетал в суеверном ужасе – от которого наслаждение становилось ещё острее, – готовый принять любые пытки за то, что увидел и услышал. Они были бы благом, были бы милостью, потому что хозяин, хозяин… Вонючка заскулил, вжался – и хрипло взвыл, выгнувшись, когда горячий язык с нажимом скользнул по соску. Рамси сжал пружинисто бьющееся тело питомца с последним упоённым всхлипом, впитывая каждый его звук: кайф этого существа всегда как свой… Перекрыл ладонью панически-невнятные извинения, – так, что приятно вдавились в кожу острия зубов. Вонючка нарушил запрет, без приказа осквернил лордову тушку до самой шеи – а вместо возмущения было только умилённое «Так соскучился, так понравилось, что не выдержал»… - Я думал, что больше никогда… – вытолкнул Рамси глухо, глядя в широко распахнутые, ошалелые от обожания глазищи – нереально лазурные, надо же, только теперь заметил: цвет моря у песчаного берега… - Я думал, что больше никогда… – завороженно повторил Вонючка – и взмолился хрипло: – Пожалуйста, не оставляйте меня больше, мой лорд!.. Живого не оставляйте… - Не оставлю, – заверил Рамси; его лицо, всё ещё мокрое от слёз, было наконец-то живым. *** «Свой человечек» из Норсбрука позвонил, когда Второй Отряд остановился на обочине трассы: Парус запросился «на горшок». Кирус отошёл с телефоном подальше от галдящих сослуживцев: его потряхивало, не мог их больше слушать, не мог сосредоточиться… Закуривая последнюю сигарету из недавно купленной пачки, он принимал новости: утром будет показательное построение с пресс-конференцией, назревает какой-то серьёзный движ, в курилке только и разговоров, куда делся Хорнвуд… В торопливую речь «своего человечка» вплелись короткие гудки: параллельный звонок. Быстрый взгляд на экран – и Кирус до хруста вжал зелёную кнопку: - Любана!.. – и закаменел весь, услышав из трубки мужской голос. - Здарова, «Мушш»! Известный также как Кирус… Это руководство дредфортской базы. Твоя баба у нас. Она брюхатая, нос курносый, кольцо у неё с печаткой, а подмышкой слева шрам, если вдруг не веришь. Отклеившись от пересохших губ, под ноги упала тлеющая сигарета. Визгливая трепотня Вареши, бубнёж Паруса – остались вдруг далеко-далеко, в другом мире, а в этом – был только давящий на уши гул крови. - Пусть что-нибудь скажет, – выдавил Кирус мёртвым голосом. - Обойдёшься! Пореши Рамси Болтона и предоставь труп любому из наших людей. Иначе даже не представляешь, что с ней будет. Начнём, пожалуй, с принудительных родов! - Пусть что-нибудь скажет!!! – рявкнул Кирус чокнуто, срывая голос, но в трубке уже повисли гудки. *** Сил осталось только доковылять до кровати и рухнуть. С приятной усталостью пришла и боль: в распухшей стопе и во всём избитом теле, – но Рамси только тихо улыбался, прижмурясь. Боль не значила ровным счётом ничего, как и то, что постель была чужая, и полотенце, которым он вытер, искупав, питомца и себя, – тоже кем-то пользованное… В его мире, выстроенном заново из кусочков, пока не было места брезгливости, была только прохлада простыни и упоительное тепло Вонючкиного тела, льнущего к рукам. Счастье и запредельный уют: прижаться каждым дюймом кожи и пропитываться насквозь, ни о чём не думая… Ближе, ещё ближе. - Потрогай меня, – приказал Рамси глухо, уткнувшись переносицей, лбом, зажмуренными глазами в горячую жилистую шею. - Как, мой лорд?.. – с испугом поразился Вонючка; он жался всем телом, но руки так и лежали беспомощно распрямленными: одна под боком хозяина, вторая поверх. Незыблемое правило: не цапать лапами! - Руками. Обними. И, дрогнув едва заметно в первую секунду, Рамси с глубоким вдохом вытянулся всем телом – ощущая кожей ошрамованные запястья, тёплые широкие ладони, подушечки каждого из девяти пальцев, прижавшихся робко и неверяще. Тревоги не было. Не было ни духоты, ни неудобства, ни загнанного глубоко в подсознание панического страха. Только тихое-тихое завороженное мурлыканье – тепло, уют, тягучее упоение… А ещё – нелогично и невероятно – защищённость. Он был теперь в безопасности. И будто признавая поражение, будто поверяя самую постыдную тайну, самую горькую слабость, Рамси выдохнул возле Вонючкиного уха – едва слышно, обречённо: - Я тебя люблю. Вонючка замер. Даже дышать, казалось, забыл. Восхищённо всхлипнул… «Я тоже! Тоже, больше жизни! Жизнь за вас отдам!» – Рамси видел это в Вонючкиных глазах. Слышал в сдавленном, безумно счастливом пёсьем скулеже. Любовь-благоговение – в этом и был весь Вонючка, и ответные слова его были необязательны. Обязателен был только он сам. Рядом. Всегда. - Завтра будет бой. Рамси взял онемевшего питомца за голову – крепко, обеими руками, прижал большими пальцами тонкие хрящики ушей, потёр – никак не натрогаться. Глаза в глаза – до сладкой боли растворяться в обожании. - Я разрешаю тебе применять насилие к кому угодно, разрешаю навсегда, – твёрдо, раздельно произнёс он, упираясь лбом в Вонючкин лоб. – Я разрешаю тебе говорить с кем угодно. Ты не погибнешь из-за блоков. Никогда больше. - Спасибо, мой лорд… – севшим голосом шепнул Вонючка. – Я… счастлив буду защищать вас… И сохранить жизнь вашему ценному имуществу! – он просиял и прижался ещё ближе, ещё сильнее, всё так же влюблённо таращась. – А трогать вас мне тоже всегда будет можно? – выдал опьяневшим от счастья голосом – и, извиняясь всем видом и за нахальство, и за слишком явный рельеф своего тела, беззащитно заморгал. Рамси прижмурился в ответ на прямой сияющий взгляд. Каким далёким казалось теперь прошедшее утро – какой-то другой жизнью, не-жизнью, что ли: всё то отчаянье и отвращение, когда Рамси, увидев по телевизору свою «вылеченную», «бывшую» игрушку, подумал, что это уже не Вонючка… И внезапным ярким осознанием, вспыхнувшим за какую-то секунду, – он понял: даже если это Теон Грейджой – непривычно болтливое и даже нагловатое существо, – то в этом нет катастрофы. Пока это существо смотрит с таким обожанием, ловя каждый звук, пока прикасается так, будто в этом счастье всей жизни, – вообще ничего больше не важно. - Не обтрогайся при людях до неуместных эффектов… – благодушно буркнул Рамси и легко перевернул питомца на спину – тот всё так же невесомо-бескостно подчинялся каждому движению, и все сомнения были смешны. Обхватив его, уложив голову на ошрамованную грудь, на перекрестье выжженного железом рисунка дыбы, Рамси успокоенно прикрыл глаза. Пропитываясь теплом и глухим ритмичным стуком. Счастьем… И выдал отчего-то вслух: - Чёрт знает, смогу ли когда-то уснуть, не слыша, как у тебя сердце колотится. - Вы для меня весь мир, – шепнул Вонючка неловко, сумев наконец облечь своё обожание в слова, но хозяин уже спал. *** - Ну здравствуй. Убьёшь меня снова? – Русе Болтон усмехался легко и тонко, самоуверенно – будто знал наверняка, что даже мёртвый будет причинять боль ещё столько ночей, сколько выдержит его сын, прежде чем сам издохнет. - Да, – отозвался Рамси, глядя прямо и безмятежно, потому что иначе и быть не могло. Он не видел, но чувствовал, как собралась за его плечом бархатно клубящаяся темнота и стекла вниз, ласкаясь к ладони. Он распрямил всего один палец, указав вперёд, – и из-под его руки что-то метнулось на отца, обретая в прыжке песочный окрас и покатую собачью голову. Огрызки ушей – широкие лопатки – хвост – пёс обрушился на Русе, как выплеск воды, и от короткого всхрипа Рамси блаженно прижмурился. Он не чувствовал боли, наконец-то не чувствовал боли… К нему повернулась залитая кровью морда – клинки зубов, тяжёлая челюсть – собачья улыбка, полная обожания. Глаза пса были широко расставлены и лазурны. - Прощай, отец, – шепнул Рамси, принимая тьму обратно под ладонь.