Тиндомерель

Иногда каждому может показаться, что он ни на что не годен – тогда, когда в минуту душевной слабости ты размышляешь о том великом, что не смог бы сделать. О том, насколько ты жалок. О том, чей меч ты обагришь своей кровью. В минуту такой тоски скажи себе: «Это ложь». Поднимись и верь в то, что наступит твой час и даже если на мир падет ночь, ты не посрамишься. Даже если после того, как твой меч покраснеет от крови врагов, ты и сам падешь от чужой руки – знай, ради чего. Знай, что ты достоин. Знай, что ты способен на все, пока сердце твое бьется. Тиндомерель стояла, когда послышались шаги. Она ощупала свое лицо, понимая, что оно выглядит по-прежнему опухшими и, вероятно, цветет всеми оттенками синего. Девушка подняла подбородок выше, глядя на дверь в ожидании. Она помнила легенды о тех великих воинах, что и видя Врага, не испытывали страха. Их сердце билось ровно, словно они совершали променад, а руки не потели и не дрожали, сжимая рукоять клинка. Возможно, все дело было в клинке? Имей Тиндомерель сейчас хотя бы маленький ножичек, что в былые времена леди прятали в корсаже, она чувствовала бы себя намного увереннее. Хотя девушка и старалась придать лицу безразличное выражение, стук ее сердца отдавался во всем теле, и будь он чуть громче, а потолок – чуть выше, гуляло бы сейчас по стенам камеры эхо. Но эхо не появилось. Потух шелест за окном, и заскрипела за дверью опасная, злая тишина. Шаги приблизились, остановились и скрежетнул замок. Дверь подалась беспрекословно, словно отворилась сама, впуская черную стынь в маленькую камеру. Тиндомерель захотелось нырнуть на свободу прямо сквозь стену, но у нее получилось только выдохнуть, и белое облачко на секунду образовалось в воздухе. Холод пробежал по полу, как умелые пальцы по струнам, заледенил и без того мерзлые камни. Тиндомерель выпрямилась, сложив руки за спиной и нервно играя пальцами. Она молчала, и за дверью стояло жесткое и раздумывающее молчание. Наконец, что-то колыхнулось в проходе и, точно мрак бесконечной ночи вплыл в камеру, вошел назгул. Он лязгнул шпорой о порог, точно ему были велики сапоги, и только. Шаги его были бесшумны, и бесшумно стлался плащ за его спиной. - Что же ты не кричишь мне, что не бывать мраку? – спросил он, исторгая из своего бесплотного рта слова вперемешку с сиплым шипением. - Меча-то при мне нет, - мявкнула Тиндомерель, надеясь, что она не выглядит жалко. - Жало ты свое не забыла, - почти по-человечески парировал назгул. - Не забыла. Что тебе нужно? - Мне ничего не нужно. Моему господину нужны карты, планы, что есть в твоей голове. Он скоро будет здесь, и ты все скажешь ему. Назгула больше не окутывал белесый туман, как в лесу, но стынь по-прежнему плыла перед ним. Реальным было его одеяние, но оно не облекало плоть. Складки черного плаща струились по телу, но оно было лишь иллюзией, что обрела форму. Из-под капюшона смотрела сама пустота. - Нет, - Тиндомерель покачала головой. Куда бежать отсюда? Нечего пытаться выиграть время, она все равно ничего не скажет и все равно далеко не убежит. Жутко было сознавать это. Тиндомерель попробовала бы что-нибудь сделать – у нее даже была ложка. Ложка с заостренной ручкой! Она стерла руки в кровь, пока точила конец ложки о камень, но оно того стоило. Однако бросаться на назгула с ложкой – все равно, что нападать на мумака с карманным ножиком. - Он умеет спрашивать, - сказал назгул, потеряв интерес и вроде бы собираясь уходить. - Ты уходишь? - странно было вообще разговаривать с назгулом. - Я должен был убедиться, что мой господин будет допрашивать не безжизненное тело. - О, ты много знаешь о безжизненности! – язык развязался окончательно. Назгул ощерился, бросаясь на нее и одной рукой поднимая за горло в воздух. Бесплотность не помешала бы ему придушить девчонку. - О, да! Я даже могу показать тебе, что это! - Даже если и так. Но ты все равно навсегда останешься жалким юнцом под золотой маской! - прохрипела Тиндомерель, слыша свой голос так, словно она была под водой. Дернувшись, как рыба на крючке, она попыталась вонзить свое импровизированное оружие в держащую ее руку. Острие со всего маху воткнулось в черную ткань, но она лишь колыхнулась, обнаруживая под собой пустоту. На мгновение руку пронзило холодом, но он пропал вместе с ощущением реальности происходящего. Тиндомерель пыталась ухватиться мыслью хотя бы за шелест листьев за окном – хоть за что-нибудь, но сознание уплывало. Падая в темноту, Тиндомерель чувствовала такой жар, точно перед ней раскинулось обжигающее море желтого песка, какое она видела на коврах из Харада. Все вокруг было бесцветным от нестерпимой яркости солнца, а потом Тиндомерель увидела человека. Он упал на колени, а потом и вовсе съежился на песке, сворачиваясь в клубок. Он плакал, но слезы не лились из его глаз. Он кричал, но пересохшее горло издавало лишь сипение. Она сразу поняла, что это – тот самый Кхамул. Такое понимание часто приходит во сне, но разве происходившее было сном? Кхамул горел. Горел, как песок под лучами раскаленного солнца. Он рассыпался на части и кричал от нестерпимой боли, но крик его тонул в подступающей со всех сторон тишине. Его золотая маска – его прекрасная золотая маска, что скрывала его лицо в сражениях, словно приросла к лицу и неистово жгла его кожу, словно ее золото расплавилось. Кхамулу казалось, что металл стекает по его щекам, шее, он чувствовал, как жгучие капли падают на спину. И он кричал вновь, но ответом ему было лишь эхо. Тиндомерель не могла смотреть на него. Она бросилась к этому человеку, коснулась его израненных рук, чтобы помочь встать, но не смогла. Девушка с криком выпустила его опаленные ладони, чувствуя, как злой жар поднимается по ее коже. Кхамул горел, и она теперь горела вместе с ним. Тиндомерель упала на колени, обхватив себя за плечи. Нечаянные слезы потекли по щекам, но они не могли унять этой боли, и ей казалось, точно золото плавится внутри нее. Тиндомерель закричала, но ветер унес ее крик, опалив своим горячим дыханием. Все закончилось так же, как началось. Невидимый огонь точно вымывался из нее так, как вода стекает по камням. Девушка все еще сидела, дрожа, когда безликая пустыня стала пропадать, будто она вновь засыпала. И новое видение было другим. Площадь, полная народа, была холодна. Пронизывающий ветер дул со всех сторон, минуя стены и навесы. Люди сновали вокруг деловитой, пестрой толпой. Они были одеты так легко, словно и не замечали холода. Кхамул стоял посреди площади. Он был тем же юношей, но одновременно с этим был совсем другим. Он будто бы истончился, потемнел, как бумага, к которой поднесли огонь свечи. Кхамул замерзал. Ветер пробирал до костей, от него немели руки, и губы не в силах были даже прошептать мольбы о помощи. Но к чему была эта мольба, если никто не видел его? Все проходили мимо. Женщина с большой корзиной, из которой торчал рыбий хвост, задела его плечом и удивленно обернулась, посмотрев сквозь него. Кхамул взвыл, но молчание было ему ответом. Тиндомерель больше не хотела ему помочь, не протягивала ему своих рук, но холод настиг ее сам. Она свернулась калачиком там, где сидела, но не могла согреться. Онемели даже мысли, а слезы замерзали на щеках мгновенно, обжигая кожу. Девушка закрыла глаза и, встав наощупь, поползла куда-то вперед. Колени царапали острые льдинки. Тиндомерель упрямо опиралась на ладони, но уже не чувствовала, когда они касались земли. Она ползла, пока не потеряла сознание. Локти подогнулись, и девушка упала лицом на мерзлую землю, но уже не почувствовала этого. А Кхамул упал в темноту, как в небытие, точно до этого стоял в бездне одной ногой, а потом упал туда целиком, захлебнувшись темнотой безвременья. Когда он пробудился, ему показалось, что прошли сотни лет, и теперь над миром встало новое солнце. Опасное и жгучее, как в первый раз, когда его лучи чуть не сожгли его дотла. И теперь Кхамул больше не мог видеть дневное светило. Но и звезды, что взошли над белеющими шапками гор, тоже были другими. Они казались факелами, и были яркими и жгучими. А потом на небо выплыла луна, что все росла, затмевая своим светом небо от края до края. Тиндомерель очнулась в новой грезе. Она отличалась от двух предыдущих. Не было ни холода, ни жары. Здесь стояла тишина и безмолвие. Над головой светила полная луна, а темные волны реки лениво накатывали не берег. Неподалеку послышалось движение, и девушка, затаившись, подняла голову. Но таиться было незачем – человек, идущий к кромке воды, не замечал ее. То снова был Кхамул и казался он совсем другим. Он шел к воде скрючившись, словно обжегся мягкими лучами желтой луны. Кхамул закрывал ладонью глаза, слепящиеся ее светом, и решил окунуть поврежденную кожу в реку. Она несла свои мутные воды медленно и величаво, плавно наступая на песчаный берег. Но лишь волны коснулись его ног, как Кхамул бросился назад в безотчетном ужасе. Он бежал прочь, а темные валы восставали из глубин, готовясь обрушить на него всю свою мощь. Тиндомерель видела, как волны облекались древними витязями на могучих конях. Кони хрипели, яростно направляясь в галоп, а могучие всадники потрясали копьями. Их наконечники серебряно взблескивали в свете луны. Девушка не боялась их. Впервые в ее сегодняшней грезе она не почувствовала того, что ощущал Кхамул. Прилив накатил на берег, коснувшись ее босых ног. Жар, холод, далекое ощущение боли отступило, лишь вода омыла ее раненую кожу. - Вы – эльфы? – спросила она у могучих всадников, но они уже возвращались назад. Река успокаивалась, но вдалеке, перемежаясь с плеском волн, вдруг послышался ответ: - Нет, Тиндомерель. - Нет, Тиндомерель! – это не было криком, это не было шепотом, это было лишь мыслью, плеснувшей в уме эльфийского короля. Он ворвался в открытую дверь темницы, безошибочной найдя ее в лабиринте серых и холодных коридоров Дол Гулдура. Тиндомерель лежала на полу, прижав руки к груди в защищающемся жесте. Глаза ее были закрыты, и разметавшиеся волосы упали лицо, остро оттеняя своей темнотой бледность кожи. Назгул, нависавший над ней, обернулся, ощерившись. Он протягивал к ней свою длань, и латная перчатка взблескивала серебром в дрожащем свете факела. Эльфам ведом истинный облик всего сущего, и Трандуил видел не антрацитовый плащ, ниспадающий с бесплотных плеч назгула, не доспех и не маску, скрывающую пустоту за ней. Белесая, призрачная ладонь касалась лица Тиндомерель, что казалась все бледнее и бледнее. Но назгул отпрянул, узрев короля эльфов. Пламя факела нещадно чадило, исторгая едкий дым, но горело ярко, обжигая своим светом и ослепляя. Неожиданно оставив свою жертву, назгул бросился вперед. Порыв жгучего холода колыхнул пламя, загасил его, словно факел ткнули в снег. В павшей темноте посланник Мордора бросился прочь, стремясь затеряться в черных ходах Дол Гулдура. Трандуил скользнул внутрь маленькой темницы, и за ним следовал Лаурендил, вновь зажегший свой факел. Огонь, разгораясь, пустил оранжевые отблески по каменным стенам. Тени скользнули по лицу короля, искажая его черты. В его светлых глазах полыхнул страх, когда он склонился над Тиндомерель, но девушка была жива, хотя и была бледна – или это неверный свет искажал все вокруг? Половина лица была припухшей - огромный, фиолетово-синий кровоподтек расползся по ее скуле, щеке. Трандуил почувствовал, как неконтролируемая ярость вновь накатывает на него. За спиной еле слышно охнул молодой эльф, возвращая его к реальности. Все верно, не время для отмщения, не время. - Надо уходить, - приказал Трандуил, снимая плащ и укрывая им Тиндомерель. Он поднял девушку на руки, старательно укутывая в теплую ткань, скрыв под ней ее грязное и разодранное платье, укрыв ее замерзшие босые ноги. Тиндомерель, словно раненая лисица, прильнула к нему, бессознательно роняя голову на его плечо. Король наклонился, касаясь губами ее волос и на секунду закрывая глаза. - Пора, - Трандуил следом за Лаурендилом вышел в коридор, прижимая к себе драгоценную ношу. От края до края раскинулся древний лес. Древесные исполины тянули свои ветви-руки к темному небу, силясь прикоснуться к его мерцающему звездному убору, а над ними проплывали белесые облака. Точно обрывки паутины, точно потерявшиеся привидения - неуловимые, тонкие, клочьями тумана они цеплялись за пальцы протянутых ветвей, а потом продолжали свой путь. Рассвет еще был далек, и искристая синева неба не подернулась еще его млечной дымкой. Смело и ярко сияли звезды, указывая путь всем тем, кто заблудился в ночной темноте. А далеко внизу, там, где под сплетенными ветвями мир погружался в вязкую черноту, двигался отряд эльфов, странно и легко покинувший черную крепость. Дол Гулдур, оставленный далеко за спиной, молчал, острым зубом врезаясь в мягкую антрацитовость неба.