Тиндомерель

Могучими исполинами вытянулись деревья, к самым облакам протянули ветви. Дальше, чем мог увидеть глаз, простирался лес, где под зеленой сенью стоял дворец эльфов. Дворец, где хранилась память о покинутом Дориате, где в песнях и стихах звучали имена древних королей, где о серых волнах тосковали эльфы, не знавшие морских берегов. Шли века, точно блестящий шелк протекали меж пальцами золотоволосого короля. Он хранил в покое и безмятежности свой чертог, и цвела земля в эльфийских владениях. Годы полнились песнями и стихами, урожаями и празднествами, гонцы приносили вести, а ветер – облака и дожди, что щедро орошали землю древнего края. Оправляясь от ран, что нанесла война, эльфы укрылись в лесу, чьи древние силы еще напоминали им о начале времен, которое не видел ни один из них. Они встречали новые дни, и во славу мира блестела на зеленых листьях роса, пели звонкоголосые птицы и цвели крупные, душистые цветы. Осенью, когда забагряневший лист начинал осыпаться с дерев, эльфы собирали щедрый урожай: яркие, сладкие ягоды; грибы, пахнущие дождем; коричневые орехи. И вновь начиналось празднество. И сам король в короне из листьев, поздних цветов и круглых ягод восседал во главе стола – прекрасный и молодой. Вновь смеялись его серые глаза, а на золотых волосах расцветали алые блики от дрожащих факелов. Мягким, карминно-красным поблескивала его рубаха, драгоценным шелком ниспадая с плеч. Король первым отпивал вино из тяжелого резного кубка, провозглашая начало пира, и его губы алели от темного и пьянящего напитка. За осенью приходила зима, и когда перевалы в горах покрывал снег, начинал засыпать лес. Облетали хрупкие листья, желтели иглы, лесные звери сворачивались в своих норах до весны. А весна всегда приходила неожиданно. Ломая на закраинах лед, вырывалась из плена река, начинала шептать о своем пробуждении. Звенели холодные ручьи, а птицы выводили первые несмелые трели. Стихли отсветы давно отгремевшей бури. Горизонт, что полыхал рубиновым заревом, угас. Король Трандуил, забравшийся в глубину могучего леса, пытался унять рану, что выжгла в его сердце война. Он так надеялся, что злу положен конец! Мордор опустел, силы его были разбиты, враг пал. Но можно ли было положить конец злу? Трандуил тешил себя надеждами, но знал, что где-то в темноте и страхе все еще таятся лихие твари, ждущие своего часа. Он хотел оградить своих подданных от них, защитить свой край, что был скрыт лишь буреломами да ложными тропами. Король не боялся зла. Он готов был принять бой, погибнуть, защищая то, что у него осталось. Он боялся одного – что у него не хватит сил, что все, что создавалось, однажды поглотит тьма. Он уже видел это, и ему было мучительно думать, что все жертвы тех, кто пал во имя победы, пойдут прахом. Что зло, поверженное однажды, возродится вновь. Ему казалось, что он только на миг закрыл глаза – а по лесу поползла тьма, заглядывая в каждый уголок, будя лихих тварей, отравляя источники и деревья. Смрадный туман тянулся по лесу, губил травы и цветы, клубился у подножия башни Дол Гулдура. Черные пауки ткали свои тенета, липко опоясывая стволы загнивавших деревьев. Иногда королю казалось, что это только сон. Он видел, как зеленые, сочные листья шепчут в кронах деревьев, чувствовал, как сладко пахнет клевер, как терпки ароматы трав под летним солнцем. Он видел, как в глубине леса собираются молодые олени, чутко поводят ушами, готовые сорваться с места. Видел, как зайцы гложут мягкую кору тонких, стройных деревьев; как в запруде у реки выдры деловито выходят на берег, шуршат в траве. А потом он вновь отправлялся в лес, где он терял все сомнения в том, что нечто темное поселилось в лесу. Он боялся того, что сырость и мрак леса, расползаясь все дальше, постепенно захватят и его, пустят корни в его сердце. Но он выстоял. Он боролся с болезнью леса не год и не два на исходе сил и веры. Но потом вдруг пришла она. Случайно или намеренно, но она появилась здесь, мягко ступая по его эльфийским тропам. Король словно вдохнул свежего воздуха, как будто расступились узловатые ветви деревьев, открыв светлое небо. Она, быть может, сама того не подозревая, пришла на помощь. И ее ладонь в его руке оказалась помощью большей, чем закаленные мечи могучих витязей древности. В безмятежности мира, осиянной звездным светом, в тишине и темноте, зазвенела мелодия. Серебристыми нотами начинала она, точно холодный ручей ломал корочку льда на закраинах, и с каждым мгновением крепла, громче и звонче разносясь металлическим эхом, бурным речным потоком, звоном мечей над спящей равниной. Никому не была ведома она, и лишь король Трандуил слышал ее. - Слышишь? – спросил он, положив руку Тиндомерель себе на грудь. Она кивнула, молча и чутко вслушиваясь и чувствуя, как меж гулкими ударами сердца зарождается мелодия. Она ворочалась, словно огромный, добрый зверь, которому тесно и одиноко было одному. Зверь рос, но не заслонял собою света, а тихо сиял шерстяной шкурой, как будто окрашенный звездной пылью. Он мохнато и мокро ткнулся носом в ее ладонь, а потом заурчал, ласково и довольно. Зверь, так давно томившийся в одиночестве, вырвался на свободу, словно родился заново, и блистал длинной золотистой шерстью, и делился теплом, и утробным, густым рыком оповещал о своем присутствии. Тиндомерель обняла его, взяла в свои руки его большие когтистые лапы. И почувствовала, как обретает форму и то, что чувствовала она. Ее зверь был таким же большим и таким же звездным. На темной, припорошенной мерцающей пылью шерсти горели точки созвездий. Белые, точно созданные еще на заре мира, не потускневшие и не запыленные, молодые звезды помаргивали на теплой шкуре. Звери смотрели друг на друга, чутко поводя носами. А потом осторожно протянули навстречу огромные когтистые лапы. Коснулись друг друга, и снова заурчали, уже вдвоем. Они обнюхивали друг друга, иногда чихали, когда сияющие пылинки попадали им в нос. Золотистый зверь что-то рыкнул, низко и раскатисто, а темношкурая ответила ему. А потом, так же вместе, они постепенно стали растворяться. Они пропали из видимости, но все еще урчали. И потом, когда в темноте ночи лишь на небе остались горящие звезды, Тиндомерель и Трандуил почувствовали, как огромные звери, тщательно обнюхавшие друг друга, умиротворенно свернулись клубочками. Они не ушли и не исчезли, лишь, невидимые, довольно поглядывали друг на друга из-под полуприкрытых век. А за окном, высоко в темном небе ярко горели звезды Валакирки. Над морем зарозовело небо. Поднималось солнце, посылая первые лучи перед собой, как вестников своего приближения. Ветер несся над волнами, принося свежие и соленые запахи пробуждающегося мира, а темная рябь воды плавно колыхалась, разливаясь от горизонта до горизонта. Первые чайки посверкивали белыми перьями в вышине, кричали высокими голосами приветствие новому утру, а потом падали к самым бурунам, хватали что-то когтистыми лапами и вновь взмывали вверх. У кромки воды посветлела галька. Омытые прибоем камни вздрагивающе мерцали, отражая лучи поднимающегося светила, яркие, точно чешуйки сребробоких рыб с самой синей глубины. Наверное, морские девы сейчас тоже пробудились в своих домах из ракушек и водорослей и вот-вот поднимутся на поверхность, чтобы погреть бледную кожу под мягкими утренними лучами. Тогда на их щеках заиграет нежный румянец, и они затянут свою песню, что, говорят, льется каждое утро над морской гладью. Их песня переливчата, точно звук морской раковины, она течет, подобно прохладной воде и колышется, как свет на грани перламутровых завитков. Тиндомерель не слышала ее, да и в другой раз вряд ли бы поверила в отголоски древних сказок, что всплыли в ее сознании, но сейчас все показалось другим. Она сидела на берегу, и мелкие камешки опять царапали ее босые ноги, но что-то изменилось в тишине этого утра. Тиндомерель повела рукой, чтобы взять камешек и зашвырнуть его в море, но вдруг ладонь ее встретила препятствие. За спиной потеплело, и откуда-то издалека девушке почувствовался знакомый аромат – как будто сухой лист растерли в ладонях. Тиндомерель улыбнулась. Запрокинула голову, встретившись взглядом с Трандуилом. Его посветлевшие глаза улыбались так, как умел только он. В лучах восходящего солнца его волосы окрасились золотым. Не таким темным и плотным, как при свечах и коптящих факелах, не таким оранжево-красным, как при пляшущем пламени костра, а светлым, как прохладное утро. Тиндомерель сжала его ладонь в доброутреннем жесте. Она опиралась спиной на его грудь, оказавшись в объятиях короля, неожиданно ставших привычными. Это не было похоже на скачку в лесу, когда она, плавясь от неловкости, пыталась держаться прямо; это не было похоже на сон у костра, когда король укрыл ее своим плащом; это не было похоже на их поцелуй в лесу, когда трепетали даже листья деревьев над их головами. Впервые Тиндомерель почувствовала нечто иное. Точно мир вокруг стал больше и светлее, а голубая гладь воды не трепетала под порывами штормового ветра, словно деревья вытянулись ввысь, к самому солнцу. Словно она сама могла поднять руки и обнять весь мир. В гармонии происходящего Тиндомерель вдруг словно сама стала светлее и выше. Тиндомерель завозилась, устраиваясь поудобнее, а Трандуил, обняв ее за плечи, вдруг тихо сказал ей в самое ухо, почти касаясь его губами: - ‘Quel amrun, lirimaer Tindomerel.* Тиндомерель моргнула пару раз, оборачиваясь к королю, а синее море все зеленело вокруг нее, пока его волны не стали лесом, а шепот волн не превратился в шелест листьев. Они сидели на краю кровати, где просидели всю ночь, а солнце уже посылало потоки света в открытые окна. Они розовели золотисто и нежно, и посылали светлые крапинки на волнующиеся занавеси. Легкая ткань колыхалась прозрачно и невесомо, впуская прохладный утренний ветер. Комната полнилась ароматами росных трав и пробуждавшихся цветов, клейковатыми запахами молодых листков и сыростью зеленого мха. Тиндомерель сжала ладонь Трандуила в доброутреннем жесте. Она опиралась спиной на его грудь, устроившись в его теплых объятиях, подобрав под себя ноги. - Доброе утро, мой король, - сказала она, а он в ответ поцеловал ее улыбающиеся губы. (синд.) * - Доброе утро, прекрасная Тиндомерель.