Тиндомерель

Бэргиль всегда был невыносимым модником и болтуном. - Если бы я не стал архитектором, - вещал он, по обыкновению откинувшись на стуле и закинув ногу на ногу, - я сделался бы менестрелем, обзавелся бы лирой или гитарой, и колесил бы по всему миру. Мои баллады стали бы известны даже за Морем, а прекрасные дамы теряли бы сознание, лишь заслышав о моем прибытии в их городок. - Твоя страсть к болтовне была бы удовлетворена! – невнятно ответила Тиндомерель, зажавшая в зубах карандаш и чертившая что-то на большом листе. - Не только, - мечтательно повел глазами Бэргиль, - еще и страсть к вниманию женского пола. - Да я не устаю запирать двери в мастерскую, лишь бы твои подруги не попортили чертежи! – почти возмутилась Тиндомерель, - неужто в Дол Амроте не хватает женщин? Это было истинной правдой. Бэргиль пользовался успехов у дам – молоденькие девушки вздыхали по нему звездными ночами, а зрелые женщины, что иногда наведывались в мастерские по тому или иному делу, поправляли пышные прически и бросали заинтересованные взгляды на молодого архитектора, который работал непременно на виду. При этом он обязательно несколько раз небрежно убирал за ухо русые, почти пшеничные кудри, а потом, ненароком поймав взгляд посетительницы, обаятельно улыбался, и вокруг его синих-пресиних глаз лучиками собирались морщинки. Бэргиль от этого делался до того хорош, что только ледяная женщина устояла бы перед ним. - Хватает, конечно, - рассудительно молвил Бэргиль. – Но ведь сколько на всём свете прекрасных женщин! - Они, конечно, ждут твоего появления, - Тиндомерель весело уставилась на архитектора. – Что же заставит тебя остановиться? - Нет предела в поиске прекрасного! Я запечатлею образ каждой в своем сердце. - Если бы ты не ранил их сердца при этом, то сделал бы большое одолжение всему женскому полу Средиземья. - Да я ведь не хочу ничего дурного для них! Я влюбляюсь в них искренне – пусть всего на час, на день, на год. Но я хочу, чтобы они знали, что я сам подобен морю, у которого родился. Я переменчив, сам того не желая. Зачем тягостное молчание в память об ушедшей влюбленности? Поэтому я ухожу. - Они не знают об этом, Бэргиль! Не знаю, стану ли я останавливать следующую девушку, которая бросится рвать твои наброски и чертежи. - Я говорю им об этом, Тиндомерель. Я не лгу им. Я говорю, что не готов. Что мой удел – свобода, море, новые замки и поиск лучших растворов для фундаментов. Что я не могу найти жену и не хочу остепеняться. - Ты серьезно считаешь, что они слушают то, что ты шепчешь им меж поцелуями? Они думают о вечной любви. И еще о домике с садом, о детях с твоими синими глазами. Это не нарочно даже. Считают, что ты предал их, исчезнув в ночи. Это ведь очень на то похоже. - Все они? - Не все. Но и не только те, что изорвали твои работы и тот новый лиловый камзол. - С кружевами из Южного Харада! - Да, его было немного жаль. Хорошо, что ты теперь прячешь завершенные работы за шкафом. Я тоже свои туда убираю, когда слышу женский голосок на лестнице. Одна, представляешь, решила что я – твоя новая подруга. Крик подняла. - Она из Лоссарнаха приехала. Не местная, к тому же очень экспрессивная. Прекрасная натура! Я хотел рисовать ее – уже покрыл тоном лист, нашел уголь. Не вовремя появилась соседка. - Очень экспрессивная, это верно. Я вывела ее, отправила восвояси. Эта вряд ли захочет еще раз с тобой поговорить. Обиделась уж очень. А ты если еще раз кому скажешь адрес мастерской, окажешься в корыте с глиной, обещаю тебе, - Тиндомерель, оставившая чертеж, уже стояла у этого самого корыта, погрузив руки в глину по локоть и выбирая наиболее пластичные комья. - А ты разве не думала об этом когда-нибудь? - О любви что ли? - Да. Или даже о замужестве. - Ну… - Тиндомерель замерла над глиной, задумалась, упершись руками в дно и вглядываясь в бурую жижу. – Это вовсе не плохо. - Исчерпывающий ответ, - резюмировал Бэргиль. - Знаешь, я раньше считала, что человек, в которого я могу влюбиться, должен быть совершенно необыкновенным, - девушка оперлась на край бадьи, выпрямив спину и, позволив ей отдыхать, продолжила, - то есть абсолютно из ряда вон. В хорошем смысле. - Так это я! – восторженно воскликнул мужчина. - Ну, про непостоянство, подобное морской волне, в моих мечтах ничего не было, - Тиндомерель запустила комочком глины в архитектора.– Но это все ерунда. Ведь на самом деле важны лишь те качества, которые делают нас настоящими людьми – смелость, доброта, благородство, ум. - А внешность как же? – Бэргиль поправил воротник нового камзола и белозубо улыбнулся. - Важна, но в меру, - девушка рассмеялась, раскладывая на мокрой тряпке комочки глины, предназначенные для небольшой скульптурки, - я слукавлю, если скажу, что не важна. Но мне вот что интересно: ты ведь не собираешься вечно бежать от одной девушки к другой? - Думаю, что нет, - улыбка архитектора стала еще шире, а потом он покосился на дверь – нет ли кого. – Я ведь не совсем пустоголовый. Однажды мне встретится та, от которой я не смогу убежать. Верю я в это или нет, но такое случается. Возможно, я засмотрюсь на ее локоны, или на ее тонкую талию, или в ее взгляде найду отражение чего-то загадочного и манящего. А быть может, я так и не смогу ответить на вопрос о том, что же в ней так манит меня – но даже тогда я буду любить ее всю, от кончиков ресниц до привычки ругать меня за разбросанные бумаги. Он добавил это уже тише, так, как говорил в минуты высокого вдохновения. Безмятежная гладь зеркала отражала темную синеву неба. Она переливалась через края чаши, струилась шелком, становясь все антрацитовее и зажигая в своей глубине огоньки. Туманности в небесах разливались млечными озерами, а в них высверкивали звезды, похожие на камни в прозрачности вод. Кроны деревьев шумели в вышине, шелестели в прохладе подступающей ночи, а вдалеке им вторили волны Нимродели. Лес накрывал туман. Он тянулся у подножия деревьев, бледными руками овивая стволы, вскарабкиваясь по ним выше и выше. Лился молоком, укрывал травы и цветы. Тропинка все бежала вперед, а потом вдруг потерялась в непрозрачной пелене. Безмолвно и грозно плескали ветви деревьев. Но тот, кто прокладывал путь, не останавливался. Он вступил в туман, увлекая за собой. Он уверенно шел вперед, словно знал дорогу. Иссохшие ветви деревьев, почти черные в подступающих сумерках, протягивали к нему свои извилистые пальцы. Они угрожали и запугивали, требовали вернуться назад, но не могли дотянуться до путника, а он все шел, не склоняя головы и не оборачиваясь на шорохи и скрипы за тропой. И тогда туман стал отступать. Он спадал все ниже, уползал по корням деревьев, прятался в низкой повлажневшей траве. Лес посветлел, сбрасывая сонное оцепенение, и серый сумрак сменился золотистым предутренним свечением. Обрывки паутины, липко поблескивавшие на ветвях в темноте, жалко и бледно обвисли в утреннем свете. А путник, загадочно укрывшийся под плащом, вдруг откинул капюшон. Он обернулся, глянул лукаво и весело. Тиндомерель узнала себя. Зеркало, что так хрустально отражало звезды, так же легко показывало другие картины. Одни видения были ярки, другие – туманны, некоторые – совсем непонятны, но каждое из них таило в себе ответ или вопрос. Пусть возникали они в глубине зеркала, но рождались они не там. Зеркало и в самом деле было зеркалом – оно лишь отражало то, что находилось рядом. Ведь все, что мы знаем или не знаем, на самом деле находится в нас. Мы – источник того, что было с нами, что с нами есть и того, что с нами будет. То, как мы строим наше сегодня, откликается в нашем завтра. Чаша Галадриэль не была простой, а потому отражала не всякое. Могла показать и то, чему не суждено случиться, и то, что, казалось бы, слишком далеко от нас, чтобы иметь какое-либо отношение. Но может ли кто-то оставаться от мира в стороне, являясь при этом его частью? Клубок образов и идей, что выхватывало зеркало, был таким, каким был – неожиданным, странным, непонятным на первый взгляд. Но в правильном вопросе уже содержится ответ. Она учила задавать вопросы. Потом чаша вновь помутнела. Подернулись рябью ветви деревьев, отраженные в воде, и остались лишь звезды. Они все светлели, пока не пропали совсем, впуская в мир золотистую зарю. А под молодым небом поднялись парапеты и переходы Дол Амрота. Белый их камень почти светился, а флаги трепетали на ветру, и серебряные нити вышивки мерцали в вышине – над цветущим городом, над безбрежным синим морем. Над гладью волн проносились чайки, звонко что-то выкрикивая своими птичьими голосами. А взгляд все парил в утренней прохладе, пока впереди не показалась главная площадь города. Она зеленела свежестью окружавших ее садов, благоухала мириадами ярких цветов, розово, оранжево, ало выглядывавших из густоты трав. А в центре тянулись к самому небу самые прекрасные деревья среди всех, что мог бы увидеть человеческий глаз. Возвышаясь над зданиями, вытянувшись выше колоколен и сторожевых башен, стояли среброствольные меллирн. Гладкая их кора точно светилась, а ветви тянулись к встающему светилу, словно бы желая одарить его золотыми цветами, что не прятались в зелени листьев, а пламенели в лучах солнца, медленно поднимавшегося над Дол Амротом. Тиндомерель подняла голову, а перед взглядом еще стояли прекрасные деревья. Ей все чудилось, что тонкий аромат цветов меллирн смешивается с солоноватым запахом моря у стен Дол Амрота. - Меллирн быстро входят в рост, - сказала Галадриэль. - Но ведь люди пытались уже посадить их. Ничего не выходило. - Ты получишь мое благословение, и мэллирн в твоем городе поднимутся выше крепостных стен. И ваши сады зацветут ярко, и прекрасные цветы станут благоухать в них. - Но могу ли я просить об этом? - Не ты просишь, я предлагаю тебе это. Ты сказала свое слово, теперь мой черед. - Если я найду то, что ищу? - Да, Тиндомерель, именно так. Потому что лишь ищущий находит пути. - Не только Дол Амрот расцветет в эти светлые дни, - молвила она. – Зеленолесье воспрянет ото сна вместе с ним, а птицы разучат новые песни. - Ты видела это в Зеркале? - спросил Келеборн. - Да, - улыбнулась Галадриэль, - но еще больше мне сказала сама Тиндомерель. Утро трепетало. Солнце прочерчивало светлые дорожки по полу, пробегало по легким циновкам на полу, заглядывало Тиндомерель через плечо, отражаясь в зеркале и бросая яркие отблески на стены. За окном по стене сочным гобеленом поднимались гибкие побеги плюща. Молодые листочки уже зеленели на подоконнике, собираясь забраться в комнату и пуститься по каменному полу, овить ножки кровати, столика и даже кресла. Подлокотники кресла были отполированы, позолота сошла с них, открывая светлое дерево – кто-то часто бывал в этой комнате. Тиндомерель перед зеркалом прибирала волосы. Темные пряди округлыми завитками ложились на плечи, мягко поблескивая в утреннем свете. Девушка с удовольствием касалась своих волос, иногда задумчиво касалась пальцами деревянного гребня. Потом вдруг бросила его на столик, закружилась на цыпочках, протянув руки вверх и закрыв глаза. Длинный халат-мантия лилово закружился вокруг нее, широкие рукава опали на плечи, оголяя руки, все также тянущиеся вверх – к яркому небу, к золотому солнцу, к свежему ветру в верхушках деревьев. В это утро она проснулась веселой и здоровой. Это было первое пробуждение после череды глухих и топких кошмаров, в которые она упала, словно в серое и безвременное болото. Морок назгулов силен и страшен. Слуги Саурона, однажды вступившие на путь зла и не сумевшие вернуться обратно, не знают пощады. Они ведомы его темной волей, и склоняются пред ним, и ведут его тропами тех, кто встал на их пути. Они затягивают в лабиринт, желая преломить сопротивление тех, кто сражается с ними, и выбраться оттуда непросто. Блуждания среди теней еще помнились Тиндомерель, и потому она как никто другой радовалась безмятежности утра, что в самый ранний час зашумело морем и криками чаек, расцветилось бликами на быстрых волнах, а потом вдруг затрепетало зеленой листвой и яркими лучами солнца на коре деревьев и согрело объятиями короля эльфов, чей взгляд все так же был полон теплоты и нежности. Губы его вновь улыбались, когда он говорил «Доброе утро, прекрасная Тиндомерель» все также ласково и немного напевно. Голос его был чуть хрипловат, а теплые руки обнимали плечи девушки – не смыкая глаз и не проронив ни слова, всю ночь король просидел на кровати, а Тиндомерель спала, положив голову на его плечо и ощущая, как осенними листьями пахнут волосы короля. На губах его больше не было слез и в глазах больше не было утихшей бури, а в молчании короля не было затаенной печали. Лишь щемящая нежность поднималась в его груди, когда он убирал с лица Тиндомерель упавшую прядь волос, когда касался ее руки, когда просто смотрел в ее светлые глаза. И тогда Тиндомерель улыбалась, и удерживала в своих руках шершавые и огрубевшие ладони Трандуила, и в глубине его эльфийского сердца рождался покой и уют, что был неведом ему многие века. - С добрым утром, король Трандуил, - пропела Тиндомерель, кружась в каком-то своем солнечном танце. Невесомые золотые лучи струились в ее летящих волосах, звенящими пятнами света ложились на складки тонкой ткани, обволакивающие ее фигуру. Она танцевала, словно не касаясь босыми ногами пола, а эльфийская мантия вилась следом, закручиваясь, точно морская волна. Тиндомерель и сама сейчас была подобна тем девам, что пели песни, сидя на скалах, выступающих из моря подобно остаткам древней дороги, что еще могла привести на Заокраинный запад. Ее темные кудри разметались по плечам, ниспадали на спину, золотились в утренних лучах. Ресницы ее трепетали, бросая тень на еле заметные веснушки на светлой коже. Руки ее словно касались голубого неба с барашками молодых облаков, а пальцы трепетали так летяще, словно играли на невидимой флейте. Девушка все кружилась, поднимая к небу руки и тихо что-то выпевая себе под нос, а король не смел прервать ее торжества, и стоял в дверях, безмолвно глядя на ее танец. И вот Тиндомерель остановилась. Опустив голову, прикрыв глаза, она все вела свою мелодию, тихо и тонко выпевала эльфийские слова. А потом подняла глаза и улыбнулась весело и дерзко, и кошкой бросилась к королю. - Добрейшее утро, Трандуил! - воскликнула она. Глаза у нее стали совершенно зеленые, как морская вода на глубине – там, где еще достает солнце, а водоросли колышутся в такт прибою, и стаи серебристых рыб мерцают меж них, похожие на серьги знатных дам. Маленькие ее прохладные руки коснулись лица короля, бегло обвели контур губ, заправили за острое ухо прядь волос. - Доброе утро, прекраснейшая Тиндомерель, - восторженно и хрипловато молвил король, глядя в ее сияющие глаза неотрывно. И король поцеловал ее так, как никогда раньше не целовал, и бушующее море в его глазах поглотило все сомнения и печали, оставляя решимость, и нежность, и так давно желанное умиротворение, возникшее в нем, точно росток молодого цветка по весне. Больше трех тысяч лет Трандуил жил в Зеленолесье, зная его пределы и не стремясь покинуть их, но он не знал пределов своего сердца. Не ведал, что так долго ждал тепла, улыбки, нежных рук на своих плечах. Думал, что ему нужен лишь меч да верные воины. Все, что было лично с ним когда-либо, не имело большого значения. То, что тревожило его, что угнетало и печалило, прожигало его грудь, а потом пеплом оседало во взгляде. Со временем боль утихала. Силы, отнятые войной, вновь возвращались. Радость сменялась сосредоточенностью, разбавлялось делами, как вино водой. Годы и столетия иногда казались дождем, что шел и шел, завесой становясь между воспоминаниями и сегодняшним днем. Грядущее стучалось в окошко, как крупные дождевые капли, упруго и звонко отражало меняющийся мир. Трандуил принимал новые дни со всем почтением, но не погружался в ощущение новизны, и был лесным королем, чьи долгие годы правления были похожи на листья деревьев. Тогда, когда эльфы ступили под сень Зеленолесья впервые, Трандуил был еще юн. Потом пришла война – жестокая и неумолимая. За ней пришел мир, унося скорби и смывая зло, но оставив одиночество. У эльфов слишком много дел и забот, чтобы печалиться о том, что они не встретили возлюбленных, и чем больше проходило лет, тем реже король вспоминал об этом. Пусть у него не было наследника и некому было вложить свою руку в его, но Зеленолесье не знало зла и отчаяния, росло вместе с каждым новым цветком и шумело, как бурный поток у врат королевского дворца. Трандуил правил так, как должно, и подданные любили и чтили его. Он не знал, что однажды здесь появится Тиндомерель. Что пройдет по его лесу мягкими и неслышными шагами, что залечит его рану и коснется самой его души своими осторожными пальцами. Что успокоит его тревогу и излечит страх, лишь только улыбнувшись и посмотрев в глаза. Он целовал бы ее колени, и плечи, и пальцы, и непослушные круглые кудри, и смеющийся рот, и зажмуренные глаза с улыбчивыми морщинками. Он удерживал бы ее в своих объятиях вечно, и вокруг них лето сменяла бы осень, а за зимой приходила бы весна. Отцветали бы цветы и расцветали вновь, ветер срывал бы листья с деревьев, уносил бы их к горам, покрытыми снеговыми шапками, но за метелями вновь возвращалось бы тепло, и капель звенела под окнами дворца, а реки вырывались бы из ледяного плена каждый раз, словно впервые. Король и верил, и не верил в реальность происходящего. И сейчас, осязая Тиндомерель, чувствуя ее реальность, он сильнее притянул ее к себе и прошептал в ухо: - Я принес тебе травяной напиток. И булочки с ежевикой. Трандуил сказал это таким заговорщическим тоном, словно по-мальчишески влез в кухню и украл лакомства. * Мэллирн - множ. число от слова "мэллорн"