Тиндомерель

Легче нападать в темноте, и стращать в темноте легче. Когда ночь сворачивается вокруг дворца, черным беззвездным хвостом обнимая галереи и переходы, каждый шелест приобретает собственное эхо. Чуя страх, тьма в укромных углах начинает шептать громче. Беззубым, бесплотным ртом она воет, нагоняя ужас, трещит сломанными ветками под шагами неизвестного, хлопает крыльями неведомых существ над самым ухом. Набравши воздуха, со свистом задувает слабые огоньки свечей и заставляет колыхаться факелы в безветренных коридорах. Тьма, что гнется и стонет в затхлых норах ясными днями, что бежит, гонимая светом, выпрямляется во весь рост, когда человек не может заснуть, вглядываясь в бесцветность дождливой ночи и страшась неведомых зверей, что скребутся под окнами. Когда Тиндомерель легла спать, за окном уже стемнело. Луна не вышла, а небо заволокли темные тучи, и лес медленно погружался в черноту. В разрывах облаков еще виднелось посеревшее небо, но потом и оно скрылось за пеленой бледных облаков, стремящихся вперед, словно стылые призрачные пальцы. Вдалеке сверкнула молния. Она разрезала небо холодной синей вспышкой, а в каплях уже выпавшей на листьях росы отразилась ее тонкая ломаная нить. Гром прогрохотал не сразу. Прошло почти полминуты, когда раздалось его глухое утробное рычание – далекая гроза проходила стороной. Однако мир затих и, потемневший, лишь зябко вздрагивал под порывами задувавшего ветра. Похолодало. Приходил Трандуил. Тиндомерель еще не спала и рассматривала чертежи. Король постучался в дверь, по-кошачьи скользнул внутрь, когда девушка сказала «Войдите». Он принес целую охапку свечей и принялся расставлять их по подсвечникам, словно вовсе не был королем. Тиндомерель тогда еще оторвалась от свитков, заметив, как король зажигает свечи, как подпаливает их снизу, чтобы укрепить в подсвечнике. Толстые восковые свечи горели ярко, и в свете пламени казалось, что они совсем желтые. Теплый оттенок охры еще оставался у самого основания, там, где свеча уходила в подсвечник и где отблески пламени еще не оставляли своего следа. В мягком свете волосы Трандуила вновь стали совсем золотыми. Он убирал их за острое ухо, продолжая свою работу. Тени ложились на его лицо, делая его совсем молодым, и казалось, точно прихотливая рука художника управляет ими. Король казался совсем мальчишкой, и сейчас, когда он был одет в легкую рубашку и простые штаны, казалось, точно он сбежал из дворца в темный ночной лес - навстречу приключениям, взяв с собой лишь свечку да огниво. Он пожелал Тиндомерель доброй ночи – вновь сбился на синдарин, тщательно выговорил ее имя – точно выпевал строку из песни. Задумчиво убрал с ее щеки темный завиток волос, коснувшись теплыми пальцами кожи. Глаза его вновь улыбнулись, словно солнце скользнуло во взгляд. А потом Трандуил, как будто нервно поведя плечом, оглянулся на окно. В темноте за ним не было видно даже очертаний деревьев, тревожно плещущих ветвями. В открытую створку задувал холодный ветер, он чуть не погасил несколько свечей и взъерошил бумаги на столе. Король выглянул в окно, потом покачал головой и закрыл его, задернул штору. Повернувшись к Тиндомерель, сказал: - Пусть окно останется закрытым, - в глазах его плеснуло волнами посеревшее, предштормовое море. На мгновение он показался Тиндомерель обеспокоенным. Потом девушка легла спать, уютно свернувшись под одеялом, которое легко шуршало при каждом движении, словно травы у реки. Тиндомерель погасила половину свечей. Она хотела погасить все, оставив одну, у кровати, но что-то не дало ей. Тиндомерель проснулась в полной темноте. Она вскочила, ощупывая вокруг себя руками и пытаясь понять, где она. Под руками были прохладные, скользкие камни пола. На колени ей был наброшен отсыревший камзол – она узнала его грубую ткань сразу, а потом пальцы ее нашли маленькие крючки, служившие застежками. Здесь было холодно – так же, как и раньше. В липком воздухе витали запахи сырости и грибов, влажного мха и гнили. В зарешеченное окно под самым потолком лился тусклый, синеватый ночной свет - должно быть, над лесом взошла далекая, маленькая луна. Ее скудные лучи освещали лишь покореженные прутья, да редкие листья, что дрожали перед самым окном. Тиндомерель ощупала себя – на ней была лишь тонкая ночная рубашка, заботливо одолженная эльфами. Босые ноги холодил каменный пол. Девушка вздохнула глубже, успокаивая нарастающую панику, а сердце уже неслось, точно заяц, попавший в западню. Как же она вновь оказалась здесь? Она ведь заснула в теплой постели, в эльфийском дворце. Или это был только сон? Может быть, все эти несколько дней ей лишь приснились, и она все еще остается в Дол Гулдуре, в тесной камере? В припадке ужаса хотелось закричать изо всех сил, расплакаться, сжаться в комок и спрятать лицо в ладонях. Все тело сковало, страх холодными мурашками пробежал по спине, кольцами сворачивался вокруг. Тиндомерель закрыла глаза, глубоко вздохнула. Как бы ни было ей жутко в этой непроглядной темноте – даже если освобождение ей приснилось, она больше не пустит страх в сердце. Назгулы и все прочие темные твари только и ждут этого. Трандуил, даже если его слова почудились ей, сказал ей много важных вещей. Испуганным человеком легче завладеть, а страх и сомнение сломят любую волю, откроют дорогу мраку в любое сердце. И девушка провела руками по лицу, убрала назад растрепавшиеся волосы, словно этим жестом сбрасывая липкие тенета зла. Стало немного легче, и воздух будто посвежел – за окном почудилось дуновение ветра, принесшее еле слышный запах леса. Тиндомерель перекинула косу через плечо, а волосы вдруг странно теплым прикосновением легли на кожу. Здесь ведь все было холодным и влажным, так почему волосы, прикасавшиеся к стене, так теплы? Девушка понюхала их, уткнувшись носом в косу – она пахла свежо и приятно, травами, что эльфы добавляли в свои шампуни. - Я ведь несколько дней здесь, - пробормотала Тиндомерель, нюхая рукав. Ткань была сухой и пахла просто чистым бельем, - в сырости и грязи. Не может этого быть. Она встала, желая наощупь добраться до окна, где сквозь прутья лился слабый свет. Холодный пол странно пружинил под ногами, а потом вдруг оборвался. Тиндомерель потеряла равновесие и рухнула куда-то вниз. Она ударилась и плечом, и коленями, и даже почти коснулась пола лбом, а когда смогла принять сидячее положение, поняла, что проснулась. Проснулась полностью, покинув вязкую нереальность полусна, когда напугать кого угодно гораздо легче, чем в любое другое время. Она сидела на полу у кровати, вытянув ноги и глядя в окно, где сквозь неплотно закрытую штору в комнату проникал холодный голубой свет поднявшейся над Зеленолесьем луны. Ей пригрезилась темница. Напуганное, ошарашенное сознание дорисовало ее облик до конца – и холодный пол, и влажный затхлый воздух, и решетки на высоком маленьком окне. Тиндомерель уже собиралась вернуться обратно в кровать, когда поняла, что не горят свечи, которые она оставила зажженными. Край луны поднялся над зубчатой кромкой леса наполовину – была середина ночи, они не могли догореть. Девушка медленно встала, зажав подол рубахи на уровне колен и выпрямив спину. Шагнула к столу, быстро схватила с него тяжелый подсвечник и прижалась к стене, пытаясь оглядеть комнату. В неверном свете предметы меняли очертания, а длинные тени причудливо изгибались, ползли, словно пытались сбежать от своих хозяев. За окном гнулись ветви, и листья дрожали, то скрывая за собой луну, то вновь впуская ее лучи в комнату. Все словно двигалось, бежало, то скрываясь в темноте, то являя себя в своем трепещущем полуночном виде. Вновь стал нагнетаться страх. Он накатывал волнами и лизал голые ноги Тиндомерель, а ей казалось, что в комнате кто-то есть. Невидимый и бесплотный, он передвигался тенями, дышал холодом. Не вспыхивали металлом латные перчатки, не звенели, когда он перебирал пальцами. Он молчал, запахнувшись в свой антрацитовый плащ, и медленно подбирался к Тиндомерель. - У тебя нет власти! – крикнула девушка, тыкнув подсвечником в сторону темного угла напротив. В окно заскреблись ветви, но все быстро стихло. Тиндомерель не видела в темноте ничего, лишь поблескивавшие поверхности предметов в лунном свете. В руке приятной тяжестью наливался подсвечник – его витая ножка была удобной, словно меч в бою. В комнате по-прежнему было холодно – это был тот холод, что стлался за назгулом, как рваные полы его плаща. Но Тиндомерель проснулась окончательно. - У меня нет страха пред тобой, - спокойно молвила она. Зашептала в углах темнота, заскреблась сотней маленьких крыс. Что-то ринулось на Тиндомерель порывом леденящего ветра. Девушка взмахнула подсвечником, рассекая поплотневший воздух со свистом, крикнув: - Прочь! Дверь распахнулась. В комнату ворвался Трандуил с горящей свечой в одной руке и мечом – в другой. Но что-то невидимое и объемное, обдав их смрадным дыханием, уже бросилось в окно. Стекло разбилось, осыпавшись на пол тысячей мелких осколков, а вдалеке, за темной грядой леса, раздался еле слышный вой. Тиндомерель осторожно поставила подсвечник на стол. Три его бронзовых зубца, предназначенные для свечей, а не для битв, были согнуты в сторону. - Я в порядке, - предупреждая вопросы Трандуила, сказала Тиндомерель. - Ista, ista, melamin,* - сбиваясь на синдарин, пробормотал растрепанный король, привлекая ее к себе и зарываясь пальцами в ее наполовину расплетшуюся косу. Тиндомерель обняла короля в ответ, ткнувшись лбом в его грудь. Она чувствовала, как горяча кожа короля, как вздымается его грудь в обеспокоенном, быстром дыхании. Ощущала привычный, притягательный и при этом очень эльфийский запах его тела. Замечала, как тонкая рубаха пахнет свежими листьями и почему-то – старой бумагой. И когда Трандуил прошептал «melamin», Тиндомерель улыбнулась, подняла голову, вглядываясь в светлые, вновь затревожившиеся глаза короля. И сказала: «melamin, Thranduil». За окном наступила тишина, и успокоился ветер, заблудившийся в густых кронах. Луна поднялась выше, осеребрив макушки деревьев, и любопытно таращилась в окно, прочерчивая светлые дорожки по полу и отразившись на полированных изгибах погнутого подсвечника. синд. * Melamin - Моя любовь Ista, ista, melamin - знаю, знаю, моя любовь