Качели

      Летя в самолете, я старался не вспоминать об этих двух днях, которые я провел в собственной камере пыток. Я не выходил из номера отеля, ничего не ел – лишь лежал на кровати, свернувшись, зажимая руками свою невидимую глазу кровоточащую рану, кровь из которой окрашивала мой мир в черный. Юнхо, не переставая, звонил мне, писал сообщения, которые я пачками удалял, не читая. Я позвонил Кю – своему лучшему другу, и попросил его сказать Юно, что со мной всё в порядке, пусть он едет на встречу с семьей и не ищет меня – я скоро сам приеду, хотя вопреки своим словам я боялся даже думать о возвращении в эту агонию.       Я не мог уснуть, потому что мысли роились в голове, не переставая жужжать, отчего голова болела, виски сдавливало и начинало тошнить. Я пил снотворное, чтобы хотя бы немного урвать спасительного сна, но, несмотря на это, я снова погружался в свои кошмары, которые меня не отпускали. Я просыпался в поту и с криком на губах, путая реальность и сон. После такого «отдыха» я не чувствовал никакого облегчения, наоборот, мне становилось всё хуже и хуже с каждой минутой: я был выжат, даже высох от этих переживаний. Казалось, что я и вовсе не спал. Поэтому весь полет я делал всё что угодно, лишь бы не возвращаться в воспоминания об этом коротком, но для меня бесконечно длинном и болезненном промежутке времени.       Прибыв в аэропорт и выйдя в зал, я сразу попал в крепкие объятия Филиппа. Он будто вырос из-под земли и окутал меня своими руками, как теплым пледом. Я облегченно выдохнул ему в плечо, прикрывая на миг глаза. Именно сейчас я в полной мере ощутил, насколько сильно устал, как мне не хватало простых объятий и поддержки. Фил шептал мне на ухо о том, как он скучал, как рад меня видеть, а я лишь молча принимал его радость, не имея сил и желания на них отвечать, хотя понимал, что поступаю подло. Он отстранил меня за плечи, чтобы взглянуть в лицо, и улыбка с его губ медленно сползла, когда он увидел, в каком состоянии я нахожусь. Он слегка неверяще смотрел на меня, пробегал глазами по всему моему лицу, отмечая любые изменения в нем, и с каждой секундой его глаза наполнялись волнением, тревогой и болезненным пониманием. Он набрал в легкие воздуха, приоткрыл рот, чтобы что-то сказать, а может и спросить, но сам себя остановил, прикусывая нижнюю губу и смиренно выдыхая.       – Пойдем, тебе нужно отдохнуть, – лишь проговорил он вместо этого и мягко обхватил мое запястье, легко соскальзывая с него к моей ладони. Этот мимолетный жест показывал, насколько Фил боится сделать что-то не так: что-то, что может мне не понравится или расстроить. Он не мог взять меня сразу за руку, опасаясь, что я выдерну ее из его хватки, поэтому так своеобразно, но он достиг своей цели, а мне не хотелось сопротивляться, потому что эта ладонь хоть немного меня согревала, хотя казалось, что я уже полностью оледенел и не смогу уже ничего почувствовать.       Я молча следовал за Филиппом, а он постоянно оборачивался ко мне, следя за моими эмоциями, и в его глазах плескался отголосок страха: страха за меня. Это открытие приятным шепотом обдало мое тело, что я чуть сильнее сжал пальцы в его ладони в ответ. Я видел, как Фил удивился, бросая быстрый взгляд на наши руки, а затем его губы дрогнули в улыбке, и он отвел глаза, чтобы меня не смущать. Я был благодарен таким мелочам.       Фил привез меня в отель, забронировав перед этим два соседних номера. Приехав туда, он, в первую очередь, проводил меня до него, несколько раз переспросил, устраивает ли меня номер, хочу ли я его поменять, может, хочу есть, пить – он задавал вопросы обо всем, лишь бы понять, как я себя чувствую. Я лишь сухо отвечал, что мне всё нравится, и мне ничего не нужно. Сделав вид, что его устроили мои ответы, он подошел поближе ко мне и замер, переминаясь с ноги на ногу. Я перевел взгляд на него, ожидая его слов.       – Если что-нибудь понадобится, я в соседнем номере, – сказал он, но я чувствовал, что это совсем не то, что он хотел сказать изначально, – Чанмин, – снова попытался он и замолчал, вглядываясь в мои глаза, – ты можешь на меня полностью рассчитывать, – закончил он, робко касаясь кончиками пальцев моей руки и проводя по ней, вплоть до моих пальцев. Это прикосновение было нежным, пропитанным тревогой за меня, что я даже забыл, что кто-то может беспокоиться обо мне. Оказывается, это приятно. Но не так, когда это Юнхо.       Я снова вернулся к мыслям о нем, сам того не желая, но мы давно проникли в души друг друга, впитались в их стенки, что невозможно вытащить, кроме как вырвать вместе с самой душой.       Я кивнул в ответ на слова Фила и постарался улыбнуться, чтобы его приободрить, но, судя по его взгляду, мне этого не удалось. Он еще секунду настороженно смотрел на меня, а затем покинул мой номер, перед этим последний раз обернувшись ко мне возле двери, бросая обеспокоенный взгляд.       Оставшись наедине с собой, я снова упал в пучину своей бездны, которая укачивала меня на своих руках, обещая, что падение будет не таким болезненным, как весь этот полет. Мне хватало этих пустых обещаний.       Я достал документы, чтобы просмотреть их перед завтрашней конференцией, пытаясь сосредоточиться, но это плохо получалось. Перед глазами неизменно был Юнхо, его улыбка, что постепенно меркла, превращаясь в оскал; его лучистые глаза, что гасли и уже не смотрели на меня с былой любовью и нежностью; его руки, что обычно бережно меня сжимали в объятиях, становились грубыми, объятия – болезненными, вплоть до хруста костей, а затем и они ломались под напором этих рук. В моем сознании Юнхо вновь и вновь ломал меня, заставлял исчезать, задыхаться и умирать. Я снова думал о том, что не усну сегодня. И усну ли теперь вообще когда-нибудь более или менее спокойно?       Ближе к вечеру, когда мне казалось, что стены комнаты сужаются, собираясь меня раздавить, раздался стук в дверь. Я не отвечал, даже не повернул головы в ту сторону, хотя предполагал, что это Фил. Ему сложно со мной. Не понимаю, зачем он вообще всё это делает…       Мне нравилась тишина, одиночество и мрак комнаты – это стало для меня родным и отражающим меня самого. Не хотелось никого впускать в этот безликий, разрушенный мир, с его неприкрытыми уродливыми останками, он был лишь моим.       Снова раздался стук, а затем дверь немного приоткрылась. В проем протиснулась голова, и моя догадка о том, что это Фил, подтвердилась. Он сощурился, пытаясь привыкнуть к темноте, а я продолжал цепляться за остатки своего одиночества и мрака, не желая выходить на свет.       Фил вошел в комнату и неуверенно приблизился к кровати, где лежал я. Он замялся, не решаясь сделать следующее действие, но всё же опустился рядом со мной на постель, держа допустимую для меня дистанцию.       – Ты поспал? – спустя длинную паузу, спросил он, понимая, что я не собираюсь ничего говорить. Я едва заметно покачал отрицательно головой, продолжая смотреть в потолок. Там появлялись и исчезали огни города, проезжих машин, скользили по поверхности, исчезая из поля моего зрения, что наводило меня на мысль, что я также упустил из виду свой брак. У меня были всевозможные цвета и краски, которыми мы раскрашивали вместе с Юнхо нашу жизнь, наши отношения и чувства, создавая новые цвета, что никогда не существовали. А теперь же у меня была лишь черно-серая краска, которую я небрежно размазывал по полотну своей жизни, пачкая руки, и когда я взмахивал ими, неаккуратные кляксы падали на картину наших чувств, уродуя их некогда чистые цвета.       – Ты что-нибудь хоть поел? – с нарастающим волнением спрашивал Фил, а меня душила эта забота, потому что я не мог дать ничего взамен. Я прикрыл глаза и снова покачал головой. Мужчина разочарованно выдохнул и замолчал, позволяя тишине окутать всю комнату. От этого мне становилось привычнее, и я снова окунулся в свои мысли, которые не отпускают меня ни на секунду уже несколько дней, а когда я пытаюсь их игнорировать, они скребут и бьются о стенки сознания, заставляя его трескаться и причинять физическую боль.       – Может, ты поделишься тем, что тебя терзает? – неуверенно тихо спросил Филипп. Даже с закрытыми глазами я ощущал его взгляд, наполненный тревогой, что внутри скручивался узел. Мне хотелось бежать от него, от Юнхо – от всего, чтобы никто из них не мог вызывать во мне всполохов боли, хотя и таких разных. Я повернулся набок, оставляя Фила за своей спиной, не желая продолжать никакого общения.       – Прости, Филипп. Я не думаю, что это хорошая идея, – хрипло от долгого молчания проговорил я в ответ. Я знал, что он с болью смотрит на мой силуэт, и его раздражает собственная беспомощность. Но он действительно ничего не сможет исправить, пока мы с Юнхо сами к этому не придем. Правда, я сомневался, что мы это сможем. Я старался гнать от себя мысли о своем возвращении. Мне становилось страшно, как в детстве, когда я смотрел ужасы по телевизору, а потом всю ночь кутался в одеяло, боясь высунуть хотя бы руку или ногу. Сейчас я также прятался в этом номере, в этом городе, лишь бы не дать монстрам меня схватить и обескровить. Хотя я понимал, что с ними нужно встретиться лоб в лоб, но оттягивал этот момент, как мог.       Фил наклонился ко мне, упираясь лбом в мое плечо, выражая свое бессилие.       – Я вижу, что ты хочешь побыть один. Сегодня я предоставлю тебе эту возможность. – тихо, но уверенно говорил он, – Но завтра после твоей конференции мы пойдем гулять по городу. – закончил он, а я ничего не говорил в ответ. Он поднял голову и посмотрел на мое лицо, слегка улыбаясь от того, что я не стал спорить с его словами. – Не закрывайся от меня, Мин, – на грани шепота добавил он, поцеловав меня в макушку, и покинул номер. Я продолжал лежать, так и не сдвинувшись ни на миллиметр, и ощущал, как тихие просьбы Филиппа наносят новые тонкие порезы на мою душу, еще больше ее мучая. Они не так сильно кровоточили, как раны от предательства Юнхо, но саднили и жгли не меньше, приправленные вдобавок чувством вины.       Ближе к ночи я закутался в одеяло, подобно кокону: не вставая с кровати, я лишь ухватил один край и натянул его на себя. У меня не было сил подняться и расправить как должно постель, да я даже не удосужился раздеться, продолжая лежать в одежде, в которой прилетел. Надеюсь, я смогу поспать хотя бы полчаса.

***

      Конференция прошла удачно: я даже смог сконцентрироваться на своем выступлении, на ответах из зала, чем заслужил завуалированную и скупую похвалу в конце мероприятия, но даже она была на весь золота, ведь в этих кругах подобное было не принято. Темы этой встречи были достойны внимания, отчего я усиленно пытался на них сосредоточиться, абстрагируясь от своих переживаний, что у меня даже ненадолго получилось: я задал несколько вопросов по самым интересующим меня докладам, отметив их идеи и обещая себе, в них позже разобраться – в общем, в принципе, я был доволен результатами этой конференции.       После нее Фил встретил меня в холле на первом этаже, сразу беря в оборот: сначала ресторан, как сказал Филипп: «чтобы восстановить силы юного гения», чем вызвал у меня немного болезненную, но искреннюю улыбку; затем была какая-то выставка, которая, стоит отдать ей должное, была удивительно подходящей моему настроению и состоянию внутреннего мира. Может, именно поэтому она нашла глубокий отклик во мне, что я с интересом рассматривал каждую картину, видя в них свое счастливое прошлое, истерзанное и разъедающееся настоящее и мрачное будущее. Было странно смотреть на свой мир вот так, со стороны, видеть в нем ужасные кляксы, неаккуратные пятна, и понимать, что я – творец своих полотен души, которые превратились в нечто отвратительное и убогое по моей вине. Это открытие было неприятным, но честным.       И, наконец, была вечерняя прогулка по Токио. Удивительно яркий, необычный, пленяющий сердца и умы город, но который в этот момент был для меня лишь фоном. Фил что-то говорил, я мимолетно его слушал, иногда кивая или вставляя свои сухие реплики, когда хотел что-то дополнить или спросить в его рассказах, а он открыто радовался моему интересу к его жизни.       Я стал обводить взглядом здания, всматривался в людей, снова думая об их судьбах, их тяготах и радостях, о любимых людях в их жизнях, когда мои глаза резко распахнулись, замирая на месте. В толпе я увидел знакомый силуэт, и мое дыхание моментально сбилось. Я начал судорожно хватать губами воздух, не веря в происходящее. «Юнхо» – прошептал я, и сам услышал, как мой голос задрожал при звуках этого имени. Я видел, как родная макушка спускается вниз по улице, и внутри меня будто что-то взорвалось, подталкивая догнать, остановить, выяснить, почему он здесь, что вообще происходит, что осталось между нами. Я сорвался с места, не отрывая взгляда от макушки, боясь потерять ее в толпе. Я сталкивался с людьми, машинально извинялся, и продолжал бежать. Нагнав его, я протянул руку к его плечу и резко развернул к себе, собираясь высказать всё, что у меня накопилось на душе. Я приоткрыл рот, впиваясь пальцами в чужое плечо, и только слова достигли моих губ, как я столкнулся с совершенно незнакомыми черными глазами, и все мои мысли встали у меня поперек горла, вызывая лишь беспомощный хрип. Я опешил от такого поворота. Я смотрел на этого мужчину и не понимал, как я мог увидеть в нем Юнхо: моего Юнхо, которого я знал до мельчайших деталей. Неужели я схожу с ума?       – И-извините, – неверяще прошелестел я, отшатываясь от него. Мужчина что-то возмущенно говорил, но я не слышал его слов, ощущая, как я провалился куда-то, оказываясь в объятиях леденящей душу пустоты. Мне казалось, что я нахожусь подо льдом, бью руками по нему, пытаясь позвать кого-нибудь на помощь, чтобы мне дали возможность вдохнуть воздуха, но никто не слышит моих ударов по глухому льду, моих молитв – поэтому никто не приходит.       Рядом возник запыхавшийся Филипп, который начал быстро извиняться на японском, объясняя ситуацию и не переставая кланяться, а я продолжал смотреть на мужчину, в котором увидел Юнхо, и в сотый раз не понимал, как я мог так обознаться. Неужели я так сильно жажду его увидеть, найти, остановить и понять? Мои глаза заслезились, и я отвел их, до сих пор находясь в шоке от своих чувств, от своих желаний. В ту секунду, когда я его увидел, мне казалось, что мир остановился ради нас, чтобы мы наконец-то, поговорили, и я подсознательно чувствовал, что должен его догнать, должен еще раз посмотреть в любимые некогда глаза, чтобы понять... Понять что? Я настолько утонул в себе, что не сразу понял, что Фил обхватил ладонями мое лицо, и что-то непрерывно говорит. Его взволнованный взгляд проникает в меня, он вглядывается в мои глаза, пытаясь найти отзвуки моей связи с реальностью.       Кажется, кто-то услышал мои молитвы и удары по льду, прорезая небольшое отверстие в нем, потому что сейчас я мог слышать, что мне говорят и вдыхать долгожданный воздух.       – … Чанмин, прошу, скажи что-нибудь, – умолял меня Фил, а я не сразу понял его слова, читая по губам.       – Юнхо, – снова непроизвольно и беспомощно вырвалось из моих губ. Я слышал, что мой голос звучал как у плаксивого ребенка, но не мог себя успокоить после случившегося.       – Его здесь нет, Мин, – пытался вбить эти слова мне в голову Фил, – здесь только я, Чанмин, только я: здесь, с тобой, – умоляюще говорил он, поглаживая большими пальцами мои скулы и пытаясь смотреть в мои глаза, не теряя контакта, – Только мы.       Мои глаза наполнились слезами от его простых и правдивых слов, но каждая их буква вонзалась в мои внутренности и медленно вела своим лезвием вниз, разрывая мою плоть и наслаждаясь моими внутренними криками. Я часто заморгал, чтобы избавиться от слез, но возникшие мысли о том, что Юнхо здесь нет, что он не ищет меня, что я ему не нужен, уже запустили механизм моего уничтожения. Две скупые слезы сорвались из глаз, но Фил их смахнул своими пальцами, не давая им обжигать мою кожу.       – Чанмин, давай уедем, – неожиданно предложил мужчина, а я удивленно распахнул глаза, когда спустя длинные секунду до меня дошел смысл его слов.       – Что? – недоуменно прошептал я, не веря в услышанное.       – Давай уедем на Окинаву, – нервно улыбаясь, продолжал Фил, боясь моего отказа, – Море, пляж, солнце – самое то, чтобы забыться на мгновение.       – Нет, Фил, это же… – я не мог подобрать слов, чтобы описать, насколько глупым и несвоевременным было его предложение, но он лишь сильнее обхватывал мое лицо, вглядываясь в мои глаза, пытаясь донести свою уверенность.       – Всего день, Мин. – умолял он, – Как бы сильно, я не хотел тебя оставить рядом с собой, я обещаю, что оттуда я посажу тебя на самолет до Кореи.       Я сомневался, но мысль о том, что Фил своим внезапным порывом заставил все мои мысли исчезнуть и сосредоточиться на возможной поездке, была удивительной. Я молчал, не зная, что должен ответить на этот взгляд, полный надежды, и лишь коротко кивнул, решая кинуться в омут неожиданных решений, чтобы хотя бы на иллюзорный миг почувствовать себя живым и свободным.

***

      Прилетев на Окинаву и устроившись в номерах, мы сразу пошли гулять на пляж по инициативе Фила. На улице припекало солнце, его лучи сверкали в голубых водах океана, заманивая к себе в его глубины. Повсюду были счастливые, беззаботные люди, на которых я хотел хотя бы немного походить.       Фил отправился поплавать, а я устроился на песке, ощущая его тепло, подставляя свое тело лучам солнца, чтобы хотя бы оно меня согрело от того льда, что затаился внутри. Филипп эффектно нырял, иногда махая мне и ярко улыбаясь, плавал разными стилями, дурачился, вызывая у меня непроизвольную улыбку, но она всё равно была какой-то ненастоящей, вымученной. Но я понимал, что этот мужчина был моим спасением в бушующем море, когда корабль моей жизни попал в шторм: его бросало из стороны в сторону, чуть не переворачивая, но появлялся Фил, и море ему подчинялось, успокаиваясь, и лишь немного колыхало мой корабль на своих волнах.       Когда Филипп вдоволь накупался, а он и меня заставил зайти хотя бы немного в воду, мы гуляли по окрестностям Окинавы, а я не уставал удивляться красоте этого места, свободе, что здесь гуляла, жизни, что здесь цвела. Жаль, что это всё проходило мимо меня, но я мог, как сторонний наблюдатель, оценить ее по достоинству.       – Мин, – внезапно позвал меня Фил, отчего я перевел удивленный взгляд на него, ожидая продолжения, а он замялся, не решаясь его озвучить. Мы остановились друг на против друга, и я продолжал на него смотреть. Он опустил взгляд на землю на секунду, а затем пронзительно посмотрел мне в глаза, отчего я ощутил важность для него последующих слов. – Ты мне очень сильно нравишься.       Я не знал, что должен был сказать в ответ. Эти слова не должны были стать для меня неожиданностью, потому что я видел его чувства, ощущал на себе, но услышать их я не был готов.       – Фил, – начал я, пытаясь правильно подобрать слова, – ты знаешь меня чуть больше недели. – Пытался я донести до него смысл того, что не логично чувствовать такую сильную привязанность к малознакомому человеку. Тем более, к такому закрытому как я.       – Мне это не мешает влюбляться в тебя всё сильнее, – стоял на своем Фил. Его уверенность в собственных словах поражала, а то, что он говорит о влюбленности в меня, заставило кончики моих ушей покраснеть. Я и раньше получал признания в любви, но верил я только Юнхо, слышал только его слова, его голос, что их произносит.       – Это не то чувство, Фил. Это иллюзия, – продолжал я настаивать.       – Это мои чувства, Чанмин, поэтому мне виднее, – снисходительно улыбаясь, отвечал он, – Знаешь, я был женат. – Внезапно признался он мне, а я понял, что возможно, именно сейчас, я пойму этого мужчину немного лучше, пойму, почему он так привязался ко мне. – И я сделал ей предложение через неделю после знакомства. – Продолжил он, а я с искренним удивлением посмотрел на него, не веря. – Да-да, именно так. И она сказала мне «да», представляешь? – он коротко и грустно рассмеялся, а внутри у меня поселилось неприятное чувство последующих событий, но он молчал.       – Вы, видимо, хорошо подходили друг другу, – попробовал я вывести его на диалог. Он сморгнул наваждение, что нашло на него под влиянием воспоминаний, и уже осознанно посмотрел на меня, пытаясь понять смысл моих слов.       – Это точно, – согласился он спустя мгновение, хмыкая, – Я с первой встречи понял, что она – та самая, и не прогадал.       – Тогда… – я замялся, боясь продолжать, – что случилось потом? – я подумал, что, понимание, которое часто возникает в глазах Фила, когда он смотрит на меня, связано с тем, что он пережил развод, и теперь видит подобную ситуацию у нас.       – Она погибла, – ответил он, стараясь, чтобы его голос не дрожал и не выдавал его эмоций.       – Прости, – прошелестел я, не ожидая этих слов. Стало стыдно за свои мысли о их разводе.       – Всё в порядке. Прошло уже четыре года, – попытался улыбнуться Фил, чтобы сгладить разговор. – У меня никого не было с того момента. – Я молчал, не зная, что сказать в ответ на это. – Поэтому когда я тебя увидел, то понял, что ты – тот, кто снова вернет меня к жизни, – будто по секрету сказал он, а меня будто молнией поразило от этой фразы. Я неверяще смотрел на него, а на его губах всё шире проступала улыбка, а глаза снова начинали ярко сиять синевой. – Вы чем-то схожи с моей женой.       – То есть, тебе нравится во мне ее воплощение? – проговорил я, до сих пор не отойдя от шока, а еще больше в него погружаясь.       – Нет-нет, – зачастил Фил, боясь, что он всё испортил этими словами, – Я имею в виду, что в тот вечер, когда я увидел тебя, я ощутил схожие чувства. Твой взгляд пробудил что-то во мне. Так иногда смотрела моя Сара, – пытался объяснить свои чувства он, – Но этого мало для возникновения чувств, – между его бровей пролегла морщинка, – Ты мне нравишься, потому что ты – это ты, – тихо закончил он, а я совершенно растерялся, не имея в голове ни единой мысли. Фил обнял меня, пока я находился в оцепенении, вдохнул запах моих волос и губами остановился около моего уха, – Мне нравится именно Шим Чанмин. – Это был контрольный выстрел, после которого я не сказал ни слова, а ему и не нужно этого было. Он отстранился и ярко улыбнулся: наверно, он был рад, что рассказал о своей жене, что признался в чувствах, но я не разделял его эмоций – всё становилось запутаннее, сложнее, а, значит, и потом будет лишь больнее.       Мы продолжили гулять, выходя снова к пляжу, когда основная жара уже спала. Я не мог отделаться от мыслей об истории Фила и Сары. Было видно, что они действительно любили друг друга, это чувствовалось в каждом его слове, когда он говорил о ней, и это страшно, что судьба их так разделила. Но страшнее всего лично для меня было то, что Фил теперь видел меня объектом своего обожания, а значит, он будет еще сильнее страдать, когда я не смогу ответить на его чувства. Эта дилемма меня угнетала, причиняла боль и заставляла снова и снова прыгать с пик своих некогда блистающих небоскребов внутреннего мира и разбиваться об усохшую и растрескавшуюся землю моего потерянного я.       Мне в голову закралась мысль, что, может Фил смотрел на меня с пониманием не потому, что у нас похожие по факту ситуации, а потому что развод подобен смерти. Брак умирает, причиняя боль каждому из пары: кому-то больше, как правило, тому, кто сильнее любил; кому-то меньше. И сейчас мне казалось, что сильнее любил я, хотя раньше у меня не было сомнений, что Юнхо любит меня не меньше, а возможно даже больше.       Фил видел, как я страдал, как замыкался, как не хотел принимать никого, кроме Юно, и во мне он увидел прошлого себя, что переживал смерть любимой жены. В каком-то смысле это было так: прошлый Юнхо погибал в моих воспоминаниях, а его настоящего я не знал, я боялся и не понимал. Эта догадка была шокирующей, но спустя мгновение, она уже не казалось такой сумасшедшей и неправильной. Да, наши отношения умирают, но я старался вдохнуть в них жизнь, терпя фиаско. Что же теперь будет дальше? Неужели мы не сможем их спасти с Юнхо? Неужели нам нужно смириться с этой неминуемой гибелью?       За всеми этими мыслями я не заметил, как мы поднялись на небольшой, видимо, заброшенный пирс. Отсюда открывался потрясающий вид, и я неосознанно почувствовал, будто мои тяжелые, отравляющие меня изнутри мысли отошли на задний план, прячась во мраке моей души, пока я наслаждался этим видом, этим ветром, этой свободой.       Спустя время мы медленно брели назад, когда внизу на песке Фил что-то заметил. Он бросил фразу о том, чтобы я подождал на этом месте, а сам быстро кинулся вниз. Я недоуменно смотрел на его действия, а он, добежав до меня по песку, остановился и начал что-то в нем искать. Спустя несколько секунд он вытащил оттуда ракушку. Я непонимающе смотрел на него, а он так искренне радовался этой находке, что я непроизвольно улыбнулся от этой картины.       – Обожаю собирать разные ракушки, – поделился он со мной, рассматривая находку. Я оперся на перила, наблюдая за его эмоциями, сосредоточенным взглядом, и это вызывало во мне отголосок умиления. Фил широко улыбался, поднимая ракушку вверх, чтобы я ее получше рассмотрел. Его вытянутая рука доставала до места чуть ниже моего колена, поэтому я довольно неплохо ее рассмотрел, но не решился взять в руки, боясь замарать эту чистую радость своим грязным прикосновением моей души. Это была небольшая ракушка, которая вроде бы ничем не отличалась от сотен других, но смотря на такого восторженного Фила, я начинал чувствовать, что она особенная.       Затем Фил перевел взгляд на меня, серьезно смотря мне в глаза, а я не понимал столь резкой смены его настроения. Он протянул руку к моей ноге и бережно обхватил лодыжку, смыкая пальцы на ней, и смотрел на меня снизу вверх, запрокинув голову. Я опирался на перила, и смотрел на него в ответ, видя, как он едва заметно щурится от лучей солнца, что близилось к закату, окрашивая горизонт в медово-огненные цвета. Я попробовал аккуратно выпутать ногу из его захвата, потянув ее к себе, но он сильнее сцепил пальцы, не позволяя мне этого сделать. Я удивленно посмотрел на него, не понимая этого жеста, а он лишь с налетом нежности улыбнулся мне, ничего не объясняя.       – Отпусти, – как можно мягче проговорил я, чтобы его не обидеть своими словами.       – А что, если я не хочу тебя отпускать? – спросил он, вглядываясь в меня своим живым взглядом синих глаз, что заставлял меня теряться под ним. Я понимал, какой смысл он вкладывал в эти слова, и не знал, как я должен был на это реагировать. Я молчал, пытаясь придумать ответ, который бы устроил каждого из нас, но такого не существовало.       – Филипп, – начал я, собираясь с мыслями, – ты же знаешь, что я… – что я? Что я не люблю его? Что я не могу оставить Юнхо? Что я боюсь своего возвращения, но подсознательно об этом мечтаю? Что я должен сказать?!       Фил понял мое молчание, а в его глазах медленно угасал живой огонек, заставляя и что-то внутри меня погибать вместе с ним. Я растерял все слова, что могли бы его успокоить, забыл, что таковые имеются, беспомощно смотря на него. Он нежно перебирал кончиками пальцев по моей коже, обводил ими выступающую косточку лодыжки, но в каждом его жесте чувствовалась безысходность, и в этом мы были с ним похожи.       – Прости, Фил, – тихо проговорил я. Это было единственным, что я мог сказать ему. Он продолжал смотреть на свои пальцы, что до сих пор находились на моей лодыжке, и молчал. Я боялся нарушить эту тишину, интуитивно чувствуя, что сейчас Фил пытается принять мой ответ, смириться с ним, но ему больно. И в этом океане боли мы с ним также вместе барахтались, пытаясь выплыть на берег, но его воды заливали глаза, заставляя их слезиться, наполняя легкие так, чтобы мы задыхались – и этот океан был непреодолим.       Мужчина внезапно остановился в своих манипуляциях и едва заметно кивнул сам себе, будто соглашаясь, а затем поднял взгляд ко мне и попытался улыбнуться так, чтобы я не чувствовал своей вины. Но от этой попытки мне становилось еще хуже: мне хотелось вырвать свое сердце и разорвать его пополам, оставляя часть себе, чтобы выжить, а вторую – отдать ему, если его это сделает хотя бы немного счастливее.       – Я всё понимаю, Чанмин, – проговорил он и убрал руку с моей ноги, – Ты хочешь еще погулять или вернуться в номер? – спросил он, меняя тему, а я понимал, что сейчас он хочет остаться наедине с самим собой, чтобы успокоить свои чувства от моего отказа. Я понимающе взглянул на него, но он умело прятал свои эмоции.       – Лучше в номер, – ответил я. Я и сам хотел побыть наедине с собой, чтобы не видеть терзаний Фила, не чувствовать его боли, помноженную на собственную от своих жестоких слов; чтобы подготовиться к вылету, к своему возвращению в лабиринт своих страхов и сомнений. Эти остатки часов перед полетом будут самыми длинными и в то же время самыми короткими, отсчитывающими секунды до неизбежного – столкновения со своим личным миром, что сейчас стоял в руинах.       Я медленно собирал свой чемодан, стараясь оттянуть момент его закрытия, потому что вместе с ним я хотел закрыть и свою душу, заковать ее в доспехи, чтобы выдержать последующие удары, хотя был уверен, что они меня не защитят перед мечом реальности и предательства, что вновь и вновь будет вонзаться в мою грудь. Собрав чемодан, но не закрыв его, я сел на край кровати, обводя взглядом всю комнату, которая стала моим хрупким убежищем на один день.       Выйдя пораньше из номера, я оставил чемодан на ресепшене, а сам решил прогуляться в последний раз по берегу, впитать в себя воздух свободы, почувствовать дуновение ветра и понаблюдать за встающим солнцем из-за поверхности воды. Я бы хотел, подобно этому солнцу, воспарить над толщей воды моего океана боли и сомнений, и согреть свою душу, начиная смотреть вдаль, в будущее, которое еще возможно. Но, увы, я до сих пор находился на дне, и мог лишь сквозь мутную водную призму следить за этим волшебством, тянуть руку к лучам, ощущая горечь от понимания, что сквозь такую толщу лучи никогда не пробьются и не согреют. А я не мог выпутаться и подняться, продолжая молчаливо тонуть в этих водах.       Я, не моргая, смотрел на восход солнца, боясь пропустить даже секунду этого таинства и великолепия, осознавая, что в моей жизни в ближайшее время не предвидится рассветов – только мрак и неизбежность. Ветер дул в лицо, заставляя глаза слезиться, поэтому я, сдавшись под его напором, прикрыл глаза, ощущая его дыхание в волосах, а слезы, под силой его дуновения, скользнули по вискам. Сейчас я был открыт навстречу этому ветру и глубоко внутри себя мечтал, чтобы он стал для меня ветром перемен. Перемен к лучшем, свободному и безболезненному.       Я не знаю, сколько я так простоял, но очнулся я лишь от осторожного прикосновения руки в моему плечу. Я вздрогнул от вторжения в мое прощание с этим местом и повернул голову, чтобы посмотреть, кто это мог быть. Конечно же, это был Фил. Он удивленно заглянул мне в лицо, разворачивая меня полностью к себе и кладя вторую руку на другое плечо.       – Ты… плакал? – недоуменно спросил он, а мои глаза распахнулись. Я коснулся пальцами своих висков, почувствовав остатки влаги, а в голове вспыхнули воспоминания о том утре, когда Юнхо также удивленно смотрел на меня, когда я проявил свою слабость. Это был еще один удар, но мои доспехи в этот первый раз его выдержали, не позволяя достичь моего сердца.       – Это от ветра, – ответил я, а сам поймал себя на мысли, что я постоянно ищу отговорки на этот вопрос, хотя сейчас я и сам точно не знал, действительно ли это слезы от ветра.       – Красиво, правда? – спросил Фил, делая вид, что его устроил мой предыдущий ответ, и переводя тему.       – Да. Одно из самых красивых явлений, что я когда-либо видел, – признался я, снова поворачивая голову к рассвету.       – Я могу..., нет, не так, – стушевался Филипп, сам себя обрывая, – Я хочу тебе показать много других мест, которые бы тебя восхитили, – сказал он, смотря на мой профиль. Я не хотел поворачивать к нему головы, краем глаза видя надежду в нем - новую, но смирившуюся надежду. Он снова возвращал нас к прошлому разговору, причиняя боль себе и мне, и я его не понимал.       – Рассвет – это всегда начало чего-то нового, – снова заговорил он, спустя длинную паузу, осознавая, что я не смогу согласиться с его завуалированным предложением уехать вместе с ним. Я решился и посмотрел на него, ожидая продолжения его слов. – Я хочу, чтобы у тебя он также настал, и сделаю всё, чтобы его приблизить, – признался он. Я вглядывался в его глаза, не понимая его намерений, его обреченных попыток и их причин. И пока я пытался его понять, он быстро приблизился ко мне и, обхватив одной ладонью мой затылок, а второй – талию, поцеловал меня в губы, нежно лаская их своими. Я опешил от его действий, выпадая из реальности на несколько секунд. Его губы были мягкими и теплыми, и совершенно другими – не такими, к которым я привык, которые любил, которые помнил, о которых грезил.       Я надавил на его плечи, стараясь его отстранить, но он лишь ближе прижался ко мне, не желая отпускать. Я еще сильнее уперся ладонями в его грудь, разрывая поцелуй. Он тяжело дышал, смотря на меня с блеском в глазах. Я тоже часто дышал, пытаясь восстановить дыхание, и с шоком на пополам с укором смотря на него.       – Ты! – сорвалось с моих губ, – Какого черта ты делаешь?! – распалялся я, прикладывая тыльную сторону ладони к своим горящим от поцелуя губам.       – Я сделал то, о чем метал с момента нашей встречи, – спокойно, но искренне отвечал Фил, – И ты видишь, что я к тебе чувствую. Думаю, это не должно было стать такой неожиданностью.       – Это не дает тебе права целовать меня насильно, – со злостью говорил я.       – Не дает, – согласился он, а в его глазах проступила вина, – Но ты не видишь и не слышишь ничего, кроме своего мужа. Ты думаешь о нем, даже когда находишься со мной. Я хочу это изменить. Теперь и обо мне ты будешь думать тоже, – слегка улыбаясь, закончил он свое объяснение. Я потерял дар речи от его слов. Я хватал ртом воздух, не зная, что сказать. Я бросил на него раздраженный взгляд и, тихо чертыхнувшись, отправился к ресепшену, чтобы забрать чемодан и уехать в аэропорт. Не хотелось думать о том, что произошло. Я не невинная барышня, что смущается от поцелуев, но я тот, кто уверен, что поцелуи должны быть только когда есть взаимные чувства. Я не мог себе представить ни одного другого человека на месте Юнхо: только он мог меня касаться, целовать. Мы принадлежали только друг другу…       Мне самому стало смешно от этих слов, потому что Юн уже не разделял со мной моих мыслей и принципов. Он уже не принадлежал мне в ответ. Но я сам не мог переступить через себя. Я до сих пор состою в браке: Юнхо мой муж, мой мужчина, которому я давал клятву, и пока я в нее верю, пока она нас связывает, я не готов увидеть кого-то другого в своей жизни.       Мы в тяжелом, удушающе холодном молчании доехали до аэропорта. Фил пытался уверенно держаться, показать мне, что он не жалеет о своем поступке, но в его жестах угадывалась нервозность – он был встревожен тем, что обидел меня этим поцелуем и эгоистичным желанием и словами. И я не скрою, это было так, поэтому я не собирался облегчать его душу.       Пройдя регистрацию и направляясь уже на посадку, я повернулся лицом к Филу, чтобы попрощаться. На самом деле я был искренне благодарен этому мужчине за его присутствие, молчаливую поддержку, за непредсказуемые предложения и интересные беседы. Мне было с ним хорошо.       – Спасибо большое, Филипп, за эти несколько дней, – коротко проговорил я, но я чувствовал, что за этими сухими словами Фил видит мою искренность и благодарность. Он вглядывается в мои глаза, читая меня в этот момент, как открытую книгу, и его взгляд, как обычно бывает, когда он рядом со мной, наполнен заботой и волнением. Этот взгляд согревал меня на протяжении этих дней, не давая мне погрязнуть в зыбучих песках моих кошмаров и освещая путь во мгле моих мыслей.       – Это были слишком короткие моменты, – отвечал он с тоской, – Я буду безумно скучать. – И я знал, что его слова до болезненного правдивы. Я кивнул ему в ответ и развернулся, чтобы пройти на досмотр, но он остановил меня за руку, вынуждая повернуться к нему, и притянул меня к себе, крепко обнимая.       – Прости за тот поцелуй, но я не жалею о нем. Я буду о нем вспоминать до нашей новой встречи, – быстро шептал он мне на ухо, боясь, что я его остановлю, что покину его. – Мои чувства к тебе слишком глубоки, Чанмин, чтобы я просто от тебя отступился. Я буду бороться, – обещал он, а мое сердце ускоренно забилось. Я не знал, с чем это связано: боялся ли я, что Юнхо узнает о нем, или же оно забилось от трепета в надежде, что кто-нибудь его согреет, залатает и не предаст. Я, широко распахнув глаза, смотрел в никуда, слушая тихий шепот, что до сих пор раздавался у меня в голове. Я нравлюсь, за меня хотят бороться, за меня переживают – это были давно забытые чувства, и сейчас они возрождались благодаря Филиппу.       Он коснулся губами моей шеи и отстранился, последний раз смотря в мои глаза. Его взгляд был полон уверенности, сил и нового пламени, что разгоралось в нем. Я смотрел в ответ на эти изменения, и они меня удивляли.       – Отвечай на мои звонки и сообщения, прошу тебя, Чанмин, – с мольбой проговорил он, а я, не отойдя от его предыдущих слов, лишь машинально кивнул. Он лучезарно улыбнулся, а синева его глаз заполнила меня своей яркостью, и я, помахав на прощание, скрылся за стенами комнаты досмотра, продолжая возвращаться мыслями к его словам и обещаниям.       Весь полет я думал о Юнхо, о нашей предстоящей встрече, о том, что я ему скажу, и всё отчетливее понимал, что я не знаю, как себя вести и что говорить. Я чувствовал, что, чтобы я сейчас не придумал, всё это забудется в один миг, стоит мне его увидеть. Перед глазами промелькнуло воспоминание о его поцелуе с той девушкой, и меня передернуло от этого, а моя рана снова раскрылась, заливая своей черной кровью уголки моего мира, топя руины в себе. Я прикоснулся ладонью к своей груди, пытаясь унять появившуюся боль, но это не помогло. В голове вспыхнуло новое воспоминание о поцелуе с Филом, и мне стало стыдно перед Юнхо, хотя и не должно было этого быть. Он первым меня предал, первым изменил, так с чего я должен чувствовать это? Но вопреки этим мыслям, я ощущал, как это чувство наполняет меня, я представил, как буду смотреть в глаза Юнхо, при этом помня о поцелуе, и мне становилось неловко, но губы начинало снова припекать, будто Фил только что это сделал. Я снова прикрыл ладонью свои губы, пытаясь стереть эти воспоминания, ощущения, чтобы они никогда больше не возникали во мне.       Пока я ехал по знакомым улицам в такси, я всё четче ощущал, как боль вырывается наружу, заставляя меня задыхаться в ее петле, которую она накинула мне на шею и теперь медленно ее затягивает, наслаждаясь моими мучениями. Я закрыл глаза, чтобы не видеть очертаний приближающих меня к дому улиц, и считал про себя последние секунды моего обманчиво спокойного мира. Я чувствовал, как он вибрирует, как в нем уже возникают толчки к разрушению, но старался его унять. Я не хотел быть разбитым и беспомощным перед Юнхо – нет, я буду тем, кто спокойно примет все слова и решения своего некогда любимого человека. До сих пор любимого, но уже не настолько родного. Мы чужие друг другу, только я этого до конца не понимал.       Я поднялся на наш этаж, шумно выдохнул последний раз и открыл своим ключом дверь, каждый щелчок которой заставляло мое сердце сбиваться с ритма, умоляя меня бежать отсюда, лишь бы сохранить его оставшиеся после предательства клочки. Я вошел в квартиру, чувствуя прохладу: наверно, в квартире открыты окна. Стояла гробовая тишина, и лишь шуршание моей одежды и стук моего чемодана об пол были оглушительно громкими. Я захлопнул дверь и снял верхнюю одежду, принимаясь за ботинки, наклоняясь к ним, когда краем глаза заметил чужие ноги, что появились в коридоре. Я шумно сглотнул при виде них и прикусил губу, а в сознании появилась мысль, что мои доспехи не выдержат даже первых фраз, разлетаясь на осколки, что еще больнее вонзятся в мою плоть, сердце и душу.       Сняв ботинки, я выпрямился и уверенно посмотрел на Юнхо, и с моих губ непроизвольно сорвался выдох, а глаза с шоком распахнулись. Передо мной стоял мужчина болезненного вида, с мешками под глазами, с покрасневшими глазами и сухими потрескавшимися губами. Его взгляд потух, залитый волной вины и боли. Щеки впали, заостряя черты лица, щетина, которую не брили несколько дней – наверно, с того дня, делала его еще старше. Я быстро оглядывал Юнхо, не узнавая в нем прежде сильного, уверенного, веселого мужчину. Он стоял около стены, не зная, куда девать руки, как встать – он будто хотел исчезнуть в этот момент, лишь бы не быть таким сейчас передо мной: открытым, слабым, с обнаженными и отвратительно грязными пороками – и каждый из нас это ощущал и подсознательно понимал.       Я смотрел и не знал, что мы должны сделать, что сказать, чтобы стена, выстроенная между нами, из-за которой нам нужно вставать на носочки, чтобы видеть друг друга, хоть немного осела, не говоря уже о ее разрушении.       – Ты приехал, – раздался в нависшей тишине, пронзая ее, хриплый голос. Юнхо прокашлялся, чтобы вернуть себе прежний тон. – Я уже и не верил в это, – с обреченностью и болью, продолжил он.       – Рано или поздно я должен был вернуться, – ответил я, не отводя от него своего взгляда.       – Я скучал, – тихо признался он, и сам испугался своих слов, распахивая глаза, желая вернуть их. Я почувствовал, как сердце сделало кульбит на этих словах, а затем со шлепком ударилось о мою грудную клетку, вспоминая о реальности. Я поморщился от этих ощущений.       – Не говори этих слов, – с некой злостью сорвалось с моих губ, и мы снова замолчали.       – Чанмин, я… – только начал Юн, а я испугался того, что он сейчас скажет. Мне хотелось сбежать, подобно ребенку, заткнув уши и громко крича какую-либо песню, лишь бы не слышать их. Я понял, что не готов к этому разговору.       – Юнхо, – мы оба вздрогнули от того, что это имя прозвучало с моих уст: я – от того, что давно его не говорил, забывая, как перекатываются буквы в его имени, как ласкают слух; а он – от того, что не ожидал его услышать вновь от меня. Наверно, он думал, что я больше не назову его так: так привычно, как в прошлом. В счастливом прошлом. – Давай я переоденусь после дороги, и мы спокойно поговорим на кухне. – Сделав вид, что всё так, как и должно быть, и что не было заминки, и что я не заметил его реакции, закончил я. Юнхо кивнул на мое предложение и, поняв мою завуалированную фразу оставить меня одного, развернулся и скрылся за поворотом на кухню. Я выдохнул, пытаясь собрать себя по осколкам, чтобы выдержать предстоящий разговор. Я выбил себе несколько мгновений, чтобы сделать передышку, подлатать доспехи, выковать кольчугу и приготовить меч и снова пойти в бой – в бой, в котором не будет победителей.       Сейчас мне казалось, что Юнхо вернулся к качелям, на которых он оставил меня одного, и теперь с замиранием сердца и виной в глазах следит, что же я буду делать, прячась за стволом ближайшего дерева. А я видел его, чувствовал его взгляд и хотел ему показать и доказать, что и без него могу раскачать эти качели. Глупо и безрассудно, но это чувство наполняло меня. Но даже я сам не был уверен, что захочу качаться на них без него. Без моего Юнхо.