Качели

      POV Юнхо       Возвращаясь мыслями назад, я не могу найти момента, когда всё пошло не так. Это не случилось одномоментно, что в одну секунду всё так изменилось – нет, всё было далеко не так, но даже несмотря на это, для нас это было неожиданно. Для меня неожиданно. Неожиданно больно.       Всё началось с небольших недомолвок, которые на первый взгляд были мелкими и никчемными, однако когда они накапливаются, они приобретают убийственную силу разрушения, подобно цунами, что мы и ощутили на себе впоследствии. Затем наши совместные вечера стали короче, потому что Мин уставал на работе, а потом они стали реже, потому что он задерживался в офисе допоздна, отдавая все свои силы и внимание работе. Я его понимал, я знал, насколько амбициозен Чанмин, и как его раздражает, что его приложенные усилия никто не оценивает по достоинству. Он будто бился в закрытую дверь, и что бы он не предпринимал, никто не хотел ее хотя бы приоткрыть, дать шанс войти, чтобы доказать, что он достоин быть по ту ее сторону. Меня это тоже выводило из себя, потому что я видел, как много он вкладывает в свою работу, как он не щадит себя, но не смеет жаловаться и беспокоить меня. Он пытался всё взвалить на себя, самому решить все проблемы, не хотел, чтобы я волновался за него… Как же я мог этого не делать, когда он медленно загонял сам себя. Иногда мне было страшно, что он просто рассыплется в моих объятиях от усталости, от безысходности, а я даже не смогу удержать и песчинки его существа в своих ладонях. В такие моменты я просто обнимал его, зарываясь носом в волосы и вдыхая его запах, боясь разжать пальцы и потерять его. Мне казалось, что стоит мне ослабить объятия, и он покинет меня.       В работе я и сам был таким. Я горел ею, рвался на нее, но в отличие от Чанмина, меня быстро заметили и я стремительно поднялся по карьерной лестнице, и теперь выполнял крупные, сложные проекты, которые кружили голову от восторга. Иногда, представляя себя на месте Мина, я невольно содрогался от мысли, насколько сильно вся эта ситуация задевает его самолюбие, его профессиональную гордость. Я видел, как он медленно теряет уверенность в себе, как отводит взгляд, заставляя внутри меня всё сжиматься от невозможности помочь. Я мог лишь его поддерживать, успокаивать и обещать, что его обязательно заметят, но он лишь устало мотал головой, прикрывая глаза, его губы поджимались на секунду, а затем он просил об этом не волноваться. Не волноваться… Снова. Я сжимал кулаки от своей бесполезности и сглатывал ком злости и обиды на его компанию, а он мягко поглаживал мои напряженные руки своими холодными ладонями в попытке успокоить, и мне становилось смешно от того, что в конечном итоге я был тем, кого поддерживали, а не наоборот.       Я обожал свою работу и поэтому понимал стремления Чанмина реализоваться, но я всегда знал, что она не станет ни в коем случае выше Чанминни. И верил, что и для него это является такой же непреложной истиной. После окончания любого проекта, когда я мог над ним сидеть сутками напролет, я обязательно выделял время, чтобы просто провести его с Мином: пусть в тишине, без болтовни и суматохи – просто обнять его, вдохнуть его запах, почувствовать тепло его кожи и наслаждаться его присутствием, наполняя свое сознание пониманием, что в этой жизни у меня нет ничего более важного, чем он, и мне казалось, так будет всегда, что мне будет хватать этих тихих уютных минут наедине, чтобы преодолевать любые препятствия.       Но даже такие, ставшие со временем редкими минуты стали прерываться, становясь короче, практически исчезая: в какую-то секунду Чанмин вздрагивал в моих объятиях, его глаза начинали азартно блестеть и он, торопливо объясняя, что у него появилась гениальная идея, убегал в свой кабинет, оставляя меня одного в пустой комнате. Я сидел в тишине, до сих пор ощущая тепло его тела в своих объятиях, запах его кожи, но его самого со мной не было, и я лишь сжимал в руках пустой воздух разочарования. В такие минуты я чувствовал себя покинутым и одиноким. Наверно, именно в этот период для меня Чанмин действительно начал рассыпаться, проходя сквозь пальцы, а я не мог его удержать.       Мин кричал мне из комнаты, что это не займет много времени, и чтобы я его подождал, чувствуя вину за свой стремительный уход. Перед глазами сразу вставал виноватый взгляд больших любимых глаз, который просил прощения и умолял выполнить его просьбу. И я ждал. Ждал, потому что мне казалось, что от этого зависит нечто большее, чем просто один вечер. Но зачастую это вынужденное одиночество растягивалось на полночи, и я засыпал либо там же на диване, либо, когда уже понимал, что он не придет, уходил в спальню, ложась с тяжелым сердцем, которое разочарованно ныло. Или ныло разочарованием? А ночью ко мне прижимался Минни, порхающими нежными поцелуями осыпал мое лицо, шепча слова извинения, и моя обида просто испарялась, а я сам себя убеждал, что теперь всё будет по-другому, что один пропущенный вечер – это не страшно.       Но ничего не менялось, даже становилось хуже, и один вечер неминуемо перетекал в следующий, повторяя сюжет предыдущего, и таких вечеров становилось всё больше, и я с ужасом понимал, что в какой-то момент их станет больше, чем тех, которые мы провели вместе. Я убеждал себя не следить за их бегом, не считать их, чтобы не перекручивать свою душу в отвратительное месиво снова и снова, но не мог себя остановить. Когда Мин снова покидал мои объятия, когда исчезал за дверью кабинета, у меня в мозгу будто включался счетчик: 226-й вечер. Ком сдерживаемых слез вставал в горле, кончики пальцев холодели от невозможности прикоснуться к родному теплу с прежними взаимными чувствами, и темнота комнаты будто поглощала меня, приглашая в свои владения, а я не сопротивлялся, потому что не хотел покидать ее, хотел дождаться Чанмина здесь. Наверное, мое ожидание на диване теперь перекинулось и в саму жизнь.       Мне всегда казалось, что мы с Чанмином идем вверх, в гору по длинной бесконечной лестнице. Мы преодолеваем ступень за ступенью, держа друг друга за руки, не позволяя другому остановиться или сойти с нее, как бы сложно нам ни было. Мы вели друг друга наверх, и с каждым шагом мы становились ближе, счастливее, и я верил, что наш путь ввысь будет длиться всю жизнь. Даже когда наши ноги будут не в состоянии преодолевать ступени также быстро как и сейчас, когда наши переплетенные руки, как и лица, покроются морщинами, мы всё равно продолжим взбираться наверх: медленно, не спеша, смакуя каждую новую вершину, каждый шаг, но правильно и вместе. Иногда мы будем останавливаться, чтобы перевести дыхание и, оглядываясь назад, мы будем наслаждаться видом пройденного пути, воспоминаниями, что в нем хранятся, за каждой ступенью, каждым поворотом, и от этого будем тепло улыбаться друг другу как и в первый раз, а у глаз будут собираться морщинки, которые будут свидетельствовать о наших частых счастливых улыбках на протяжении всей жизни.       Закрывая глаза, я даже сейчас вижу эту картинку: вижу Чанмина, стоящего напротив меня, близко-близко, что я чувствую его дыхание, вижу его смеющиеся глаза, в которых отблескивают лучи солнца, его губы, что изогнуты в мягкой улыбке, его волосы, которые треплет легкий ветерок, чувствую его ладонь в своей руке; смотрю налево и вижу бесконечно длинную лестницу, что уходит далеко вниз, смотрю направо – лестница продолжает идти вверх, теряя очертания, а меня ослепляет солнце, и я снова смотрю перед собой, а Чанмин не перестает улыбаться и не отводит от меня своего взгляда. Мы стоим на одной ступени – равные, свободные, любящие. Именно так я видел нас всегда.       Но моя мечта не получилась такой идеальной. В какой-то момент мы достигли пика и лестница перестала взмывать вверх, обрываясь, и теперь мы уже спускались вниз. Стремительно спускались, перепрыгивая через ступени, а за нами, начиная трескаться с оглушающим звуком, разрушалась наша гора, наша лестница и все воспоминания, связанные с ней: будто наше прошлое перечеркивалось, серело, теряя свою значимость. Спуск был настолько быстрым, что я даже не верил, что тот путь, что мы так долго преодолевали, выстраивали его день за днем каждым словом, жестом, взглядом и поступками, сейчас рушился за считанные дни, исчезал в клубах пыли, от которой резало глаза и забивались легкие, заставляя нас судорожно кашлять. Я боялся, что когда всё исчезнет, когда пройдут года, я не смогу с уверенностью сказать, что это всё было: и эта гора, и эта лестница, и эти воспоминания, и Чанмин… Что он был, был в моей жизни, моем сердце, что я не выдумал его, ведь всё исчезало на моих глазах, не оставляя в моих ладонях и песчинки воспоминаний. Я дрожал от этих мыслей, от этих чувств потери и пустоты, от картин разрушающегося счастья позади. Теперь каждый следующий шаг приближал нас к краху всего.

***

      Я видел, как Мин буквально жил на работе, а единственной отдушиной для него стало времяпрепровождение с друзьями с работы. Но не со мной. Я сидел дома, ждал его возвращения в тишине квартиры, чтобы не пропустить момента, когда ключ провернется в двери, чтобы мое сердце успокоилось. Теперь мое ожидание свелось не к концу его работы в кабинете, а к концу его встречи с коллегами в одном из баров. Сколько бы мы ни говорили, ни ругались по этому поводу, это не менялось. Мин просил понять его, что он хочет отдохнуть от этой суеты и загнанности на работе, и я это осознавал и пытался принять, раз за разом отпуская его к ним, но в ответ он не хотел услышать меня. Я хотел донести до него, что мы и вдвоем можем это сделать – можем отдыхать. Ведь раньше нам это удавалось. Нам никто не был нужен, когда мы были вместе, а сейчас…       Оставаясь в одиночестве, я много думал над нашими отношениями, причинами таких изменений, и пришел к выводу, что Мину действительно не хватало друзей. Еще в университете, когда мы с ним только познакомились, он мне признался, что у него нет по-настоящему близких друзей, и тогда я четко увидел, насколько он был одинок всё это время: нет, вокруг него всегда было достаточно людей, потому что он притягивал своей отстранённостью и замкнутостью, но он был одинок внутри, и я это ощутил вместе с его признанием. В те секунды мне хотелось его укрыть собой, спрятать и показать, что теперь у него есть я.       Начав работать, он обрел хороших друзей в лице Кюхёна и Минхо и теперь с ними наверстывал всё то, чего был лишен ранее, и сейчас у него уже был не только я. Головой я это понимал, но сердце непрерывно ныло, тело было напряжено до предела, начиная подрагивать, а глаза застилала пелена обиды и некой ревности: ревности ко времени Мина, которое он проводит не со мной. Если раньше это он ревновал меня к моим многочисленным знакомым и друзьям, с которыми я проводил довольно много времени, то сейчас всё кардинально изменилось: мне не хотелось так часто встречаться с друзьями, проводить время с малознакомыми людьми – я хотел проводить его с Мином, но наши приоритеты изменились, а я этого даже не заметил.       В определенный момент я отчетливо ощутил, как стою за толстым стеклом и смотрю как по другую его сторону Чанмин продолжает заниматься своими повседневными делами, копаться в себе, встречаться с друзьями и всё сильнее погружаться в работу – одним словом, он продолжал жить: жить без меня, даже не ощущая моего отсутствия. Понимание этого отравляло меня своей правдивой горечью, своим болезненным ядом моей ненужности и никчемности. Именно так я себя чувствовал, даже находясь рядом с ним. Я пытался разбить это стекло вновь и вновь, кричал ему, пытаясь достучаться до него, но он не замечал моих усилий, а, возможно, и не хотел этого делать, становясь в моих кошмарах всё более счастливым с каждым моим ударом и криком. Я просыпался в холодном поту, со сковавшим горло спазмом и слипшимися от выступивших слез ресницами, пытаясь восстановить дыхание и успокоить сердцебиение. Каждый раз я бросал отчаянный взгляд на вторую половину постели, пытаясь удостовериться, что Мин до сих пор рядом, со мной, здесь. Но, даже убедившись в этом, я не ощущал облегчения, наоборот, сердце болезненно сжималось от вида безмятежно спящего Чанмина, который даже не подозревал, насколько терзает меня каждый день и каждую ночь. Остаток ночи я проводил наблюдая за тем, как спит Мин: как двигаются его глаза под веками, видя свои сны; как плавно поднимается и опускается его грудь, и я старался дышать вместе с ним, в унисон, как и раньше, но мое дыхание, вопреки этому, было прерывистым; наблюдал, как подрагивают его длинные ресницы, которые обычно обрамляют мои любимые карие глаза; как приоткрыты его пухлые губы, которых я уже не так часто и страстно мог касаться, не вызвав недовольства их владельца. Проводя ночь за ночью таким образом, я каждый раз надеялся, что Мин проснется, спросит своим сонным голосом о том, что меня беспокоит, о моих кошмарах и страхах, а я лишь обниму его крепче, и когда почувствую его ладони на своей спине в ответном объятии, все мои сомнения развеются. Я ждал этого, ждал подобно тому, как ждут дождя во время засухи, но ничего не происходило, а я лишь еще больше уставал от недосыпа, непрекращающихся кошмаров и безразличия Чанмина. Мне казалось, что я попал в какую-то неправильную, перевернутую реальность, ведь Мин не мог быть настолько холодным ко мне, настолько чужим. Самое страшное во всём этом было то, что я видел, что его это полностью устраивает, он не видит проблем, которые вырастают между нами. От понимания этого я отводил свой взгляд от спящего Чанмина и сильно зажмуривался, желая проснуться в своей реальности. Но даже так ничего не менялось. И постепенно я научился засыпать и просыпаться так, чтобы не смотреть на Мина, не видеть его безмятежность, непонимание и равнодушие, которое каждый раз терзало меня, заставляя гореть в агонии отчаяния и одиночества.       Я чувствовал, как в наших отношениях наступает осень: как постепенно желтеют листья, становясь золотыми подобно нашим совместным воспоминаниям; как они, медленно кружась, опадают, укрывая остывшую, продрогшую и с недавних пор неприглядную землю нашего брака, пытаясь скрыть его изъяны. Сейчас нас связывают, по большей части, эти золотые воспоминания с крапинками красных оттенков нашей былой страсти, но даже они начнут гнить, когда мы приблизимся к зиме, и тогда у нас ничего не останется - всё умрет, обнажая истинные умирающие крупицы нашего брака.       Я чувствовал, как мы отдаляемся друг от друга, как пропасть между нами, которая началась с маленькой трещины невнимания, сейчас разрасталась, становясь всё более непреодолимой. Я смотрел на ту сторону бездны и видел лишь отдаленный, но родной силуэт, который всё больше размывался, теряя очертания. Неужели я совсем потеряю его из виду?       Я пытался переломить эту ситуацию, пытался снова сблизиться с Мином: звал его в рестораны, в походы, просто на прогулку и предлагал обычные вечера за просмотром фильма, чтобы напомнить, что и наедине нам может быть хорошо, что когда-то мы были счастливы в подобные моменты, и иногда такие вечера и прогулки действительно проходили, и эти мгновения становились бесценными. По крайней мере, для меня – точно. И если сначала такие действия заставляли вспыхивать новые искры в наших отношениях, внося мимолетное ощущение легкости и прежних чувств на определенный период, то со временем даже они уже не могли вызвать в нас этого, и длительность этой мнимой легкости и ностальгии стремительно уменьшалась: Мин не хотел ничего менять. Когда я выводил его на разговор о том, что мы проводим мало времени вместе, что я его практически не вижу, мы не разговариваем, я надеялся, что он поймет, что за всеми этими словами скрываются мои мольбы, мои мысли о том, что мне его не хватает, что он мне нужен… Чанмин не видел скрытого смысла, что я вкладывал в свои слова, начиная лишь говорить о том, что я не хочу, чтобы он чего-то добился. Он просил меня понять его, дать ему время, чтобы он мог доказать всем, а главное, самому себе, что он может быть лучшим в своем деле. Я действительно его понимал, я поддерживал сколько мог, убеждая себя, что стоит немного подождать: может полгода, может год, но всё наладится – Мин добьется чего желает и тогда снова вернется ко мне и мыслями, и душой. Я заставлял себя в это верить, вновь и вновь сглатывая ком обиды, боли и разочарования.       Время шло, Чанмин продвигался по службе, но всё становилось лишь хуже: мы теперь даже и десяти минут не проводили рядом. Если же такое по великой случайности происходило, то мы перебрасывались парой ничего не значащих фраз и снова замолкали. Эта тишина меня душила, заставляла лезть на стенку и рвать на себе волосы, а Мин лишь обращал свой отстраненный взгляд к комнате, ни на секунду не останавливаясь на мне, будто меня и не было здесь. Я чувствовал себя лишним в своем доме, рядом с любимым человеком.       И когда я совсем выдохся, когда не видел выхода, блуждая в лабиринте сомнений и неоправданных надежд, меня неожиданно поддержала девушка из компании – Ын Соль. Она уже довольно давно работала у нас и в первое время оказывала мне знаки внимания, не зная, что я женат. Мне было смешно наблюдать за ее растерянным и потрясенным видом, когда я сказал, что у меня есть муж. После этого она прекратила свои попытки соблазнить меня и стала лишь приятным собеседником, исполнительным подчиненным и заботливым другом. Я никогда не давал ей надежд, потому что никого кроме Чанмина я не видел рядом с собой.       Когда же начался разлад в наших с Мином отношениях, когда они стали настолько выматывающими, что в коллективе начали замечать, что со мной что-то не так, я начал задерживаться на работе, как раньше это делал Чанмин, нагружать себя проектами, лишь бы выкинуть из головы угнетающие меня мысли, убивающие меня с каждым словом, каждой догадкой… Я не хотел возвращаться в пустую квартиру, не хотел чувствовать себя чужим и видеть такого же незнакомого Чанмина. Я устал так жить, не имея возможности почувствовать его рядом – не физически, а чтобы он был со мной как раньше, когда смотрел на меня с затаенной радостью и трепетал от моих прикосновений. Как же я скучал по своему Чанминни.       В один из таких вечеров, когда я не хотел возвращаться домой – туда, где, как мне уже казалось, меня никто не ждет, я сидел в комнате отдыха. Было стойкое ощущение, что я задыхаюсь. Я ослабил галстук, но ничего не изменилось – невидимая удавка медленно сдавливала горло, заставляя вены набухать. Часы показывали десять вечера. Я смотрел, как двигается секундная стрелка, заставляя после каждого круга двигаться на одно деление минутную, будто загипнотизированный. Она словно гналась за ней, но, несмотря на все ее усилия, она пересекалась с ней лишь раз за весь круг. Это было теперь так похоже на нас с Мином.       Сейчас же наши часы встали, и лишь секундная стрелка ходит взад-вперед на одном месте, колеблясь в своих решениях и чувствах.       Я опустил голову, чувствуя себя опустошенным и разбитым и закрыл ладонями лицо, не желая видеть этот опостылевший без моего Чанмина мир. И в этот момент, когда я полностью отдался своим мыслям на растерзание, я почувствовал, как кто-то ласково провел рукой по моим волосам. И в этом жесте было столько нежности, что я даже сначала опешил, не сразу вспоминая, когда последний раз ее ощущал и проявлял сам. В эту секунду мне показалось, что это мой Мин пришел ко мне, потому что тоже, как и я, устал от нашей отчужденности. Я поднял взгляд, полный надежды на человека, что стоял передо мной, и когда я его увидел, надежда угасла в моих глазах, а я почувствовал глубокое разочарование: вопреки моим мечтам передо мной стояла Ын Соль. Она с сочувствием и пониманием смотрела на меня сверху вниз, что мне стало неловко и стыдно за свою слабость.       Этот миг стал переломным во всём. Я начал ближе общаться с Ын Соль, с каждым разом всё больше понимая, что мы с ней во многом похожи; начал принимать ее ненавязчивую заботу, потому что такие моменты возвращали меня в мои воспоминания о зарождавшихся наших с Мином чувствах. Я снова всё это ощущал, хотя и подсознательно понимал, что я обманываю сам себя, выдавая иллюзию за правду, но отмахивался от этих подозрений, лишь бы продлить чувство эйфории прошлого.       Примерно в это же время я начал замечать изменения, происходившие с Чанмином: он стал еще более закрытым – непривычно закрытым от меня; он уже не задерживался на работе, не встречался с друзьями, проводя всё свое свободное время дома. С одной стороны, меня грела мысль о том, что он рядом, что он ждет меня с работы дома, что мы можем проводить время вместе, о котором я так давно грезил; но с другой – нам уже не о чем было разговаривать. Мы большую часть времени молчали, общаясь лишь общими фразами, и если раньше я думал, что наше такое «общение» было лишь от загруженности и усталости, то теперь, наверно, каждый из нас четко ощутил, как мы действительно стали чужими друг другу, как потеряли то, что всегда нас объединяло. Это мы поняли благодаря одному случаю.       Один раз мы всё-таки пришли к согласию, что нам нужно проводить больше времени вместе, и сошлись на том, что проведем совместный вечер – как раньше. Я был в некотором предвкушении. Мы отложили все дела, освободили время и когда мы действительно остались наедине, каждый из нас растерялся: мы видели это в глазах друг друга, и эта картина напугала нас – мы не знали о чем нам говорить, что нужно делать. Мы настолько отвыкли друг от друга, что даже забыли, что нам приносило радость, что заставляло нас искриться счастьем, находясь наедине. Мы забыли, что значит быть вместе. Осознание этого было настолько ошеломительным, жутким, и не для меня одного: я видел, как задрожали пальцы у Чанмина, когда он потянулся к бутылке вина, разливая его каждому из нас. Мы, не сговариваясь, сразу осушили бокалы и снова замолчали. Это была тяжелая, удушающая тишина. Мы будто оказались в вакууме. Я украдкой рассматривал Мина и видел, что он делал то же самое из-под ресниц, и с каждой секундой я все больше понимал, как же сильно он изменился – нет, не внешне (хотя были и такие незначительные изменения), а изменилось что-то в нем самом – появилось что-то незнакомое, чужое. Думаю, он также это видел и чувствовал во мне, и для каждого из нас это открытие стало болезненным, обжигающим, пугающим и шокирующим. Никто из нас и представить не мог, что когда-то мы не будем знать человека напротив… Это было действительно страшно. Впервые за всю свою жизнь мне было настолько не по себе от таких ощущений.       Этот вечер закончился вместе с бутылкой вина в полнейшей тишине, после которой мы сразу отправились в спальню, неизменно засыпая спиной друг к другу, боясь лишний раз задеть, коснуться или взглянуть на другого. Чувство того, что теперь мы совершенно не знаем друг друга, что мы стали чужими, слишком сильно ударило по нам, поэтому негласно мы решили в ближайшее время не повторять таких вечеров. Каждому из нас нужно было что-то решить для себя.       Я чувствовал, что понимание этого стало для нас тяжелым бременем, поэтому, даже находясь дома, мы стали проводить больше времени в разных комнатах. Я понимал, что мы отдалились настолько, что уже не имеем притяжения и лишь вращаемся вокруг друг друга по привычке.       В одну из ночей, когда мы, как теперь стало обычным, засыпали, отвернувшись друг от друга, я осознал, что не могу так дальше, не хочу так жить: нужно было что-то менять. На следующий день, будто услышав мои мысли, Ын Соль предложила вечером сходить поужинать, и я сразу согласился, хватаясь за эту возможность и боясь, что если хотя бы секунду буду об этом думать, то никогда не смогу дать согласие. Как только мои слова сорвались с губ, я ощутил болезненный толчок изнутри, будто что-то треснуло – что-то ценное и, наверно, не восстановимое, и тогда я засомневался, а действительно ли я этого хочу: хочу ли я попробовать увидеть кого-то, кроме Чанмина?       Тогда я не остановился: преодолел самого себя, переступил через себя, заставил – можно по-разному объяснить это, но я сходил на это свидание. В этот вечер мне впервые за долгое время было весело от разговоров, приятно от мысли, что я кому-то интересен, что обо мне заботятся, а нежность, что плескалась в глазах Ын Соль, еще больше подкупала и привязывала, снова и снова окуная меня в далекие воспоминания, когда мы с Чанмином лишь стояли у подножия нашей горы и ступали на первую ступень лестницы. Это давно забытое ощущение всколыхнуло меня, и я, как наркоман за новой дозой, снова тянулся к этой девушке, чтобы почувствовать это вновь, вспомнить, каково это – любить. Закрывая глаза, я видел Чанмина, которого встретил в университете, которого полюбил, но открывая их я видел влюбленную девушку, что с затаенной надеждой смотрит на меня, боится моего отказа, и на секунду мелькает ощущение, что это мой Минни – именно так он выглядел в тот вечер, когда рискнул меня поцеловать: он нервничал, ждал подходящего момента, с отчаянием и надеждой смотрел на меня, а затем его взгляд потух, когда я его прогнал. И сейчас я не мог сделать такого с Ын Соль – с девушкой, которая дарила мне себя, которая заставляла меня чувствовать отголоски былой легкости и свободы. На сотые доли секунд я даже чувствовал себя счастливым.       И так я начал жить, разрываясь между двух миров. При этом всё мое нутро тянулось к моему некогда счастливому миру, который сейчас стоял в развалинах, и когда я в него всё же врывался, мое сердце замедляло свой ход, меня заполняло отчаяние и разочарование, потому что из раза в раз я понимал, что как бы я не хотел возродить этот мир, в одиночку у меня ничего не получится и руины не станут прежними строениями, поддерживающими его, что Чанмину этого уже не нужно. Поэтому я снова и снова разворачивался спиной, чтобы не видеть этих тоскливых руин, и медленно плелся в свой второй мир, чтобы утихомирить ноющую боль в чужих объятиях.       Однако должен сказать, я делал всё, чтобы ни в коем случае Ын Соль не чувствовала холодности и отчужденности с моей стороны. Она действительно была мне симпатична, и, возможно, не встреть я когда-то Чанмина, я мог бы ее полюбить, прожив с ней довольно хорошую жизнь. Но я его встретил, я его полюбил и узнал, как он умеет любить в ответ: я ощутил, каково это – быть с ним, и ничто в мире с этим не сравнится и не заменит этих неповторимых чувств. Это было лучшее, что случалось в моей жизни.       Я знал, что рано или поздно нужно будет сделать выбор, но я старался отсрочить этот момент, потому что я не мог от них отказаться, чтобы не потерять часть себя, не увязнуть в болоте меж миров, исчезая из их жизней…       В то утро, когда я был в душе, я отчетливо слышал звонок своего телефона, а затем наступила тишина. Внутри поселилась необъяснимая тревога, что медленно пускала корни, заставляя меня быстрее мыться, чтобы выйти и развеять свои сомнения. Зайдя на кухню, я увидел, что телефон лежит на столе, а Мин продолжает возиться с готовкой, но несмотря на столь обыденную картину, я чувствовал, что это всё иллюзия, которая рухнет лишь от одного моего неаккуратного вздоха. Я смотрел на напряженную спину, плечи Чанмина, на его скованность и то, как он упорно не поворачивался ко мне, пряча глаза, и мои подозрения укреплялись. Тревога уже звенела внутри. Она, подобно гремучей змее, трясла своим кончиком хвоста, извлекая леденящие душу звуки приближающейся атаки и боли. Она готовилась к прыжку.       Я взял телефон в руки и просмотрел входящие звонки, сразу натыкаясь на контакт Ын Соль. Змея совсем близко подобралась ко мне, что у меня пошел мороз по коже. Неужели Мин догадался? Что теперь будет?       Я осторожно задавал ему вопросы, не зная, как следует действовать, но Мин делал вид, будто ничего не произошло, а я думал о том, стоит ли мне подыграть ему в этом или оборвать, наконец, эту липкую паутину лжи и предательства.       Я собрал всё свое мужество в кулак в желании раз и навсегда решить этот вопрос. Я позвал Чанмина по имени, незаметно выдыхая, как перед прыжком – прыжком в бездну. Он поднял голову, встречаясь со мной глазами, а я замер на месте, пораженный его видом. Я смотрел на него, не веря в то, что я вижу перед собой, а мое сердце ухнуло вниз и все мои слова застряли в глотке; мое выдуманное мужество задрожало от страха потери, от осознания причиненной боли Чанмину, и я совершенно растерялся: мысли трусливо разбежались, и лишь взгляд таких родных глаз, наполненный едва сдерживаемыми слезами, пронизывал всё мое нутро, западал в душу, начиная медленно ее кромсать. Во взгляде Чанмина раскинулось бескрайнее мрачное небо боли с всполохами разочарования у горизонта. Эти плескавшиеся там эмоции заставляли меня чувствовать себя недостойным, жалким, никчемным предателем – предателем единственного человека, ради которого я был готов на всё. Вот так я понял, что предал и самого себя.       В эти долгие мучительные секунды я не мог еще и словами растерзать сердце Чанмина своим признанием, а на самом деле, я сам трусливо отступил, подыграв ему в его спектакле. На руке до сих пор ощущалось прикосновение пальцев Мина, его горячие слезы, отчего это место горело подобно клейму – клейму недостойного. «Лук»… Даже здесь мой Минни хочет быть сильным, и мне становится так паршиво от самого себя, что я позорно сбегаю в спальню, не в силах больше выдерживать отвращение и разочарование к себе, помноженное надвое. Позже я слышал, как, практически убегая, Чанмин покинул нашу квартиру, а я сидел на полу в комнате, прислонившись спиной к двери, и чувствовал, как внутри всё умирает, как зарождается пустота, а к глазам подкатывают слезы, но я не смел дать им волю. В этот момент я желал продать дьяволу душу, но повернуть время вспять и всё изменить. Я бы не совершил этой ошибки вновь… Надо найти Чанмина, попробовать поговорить, умолять не исчезать.       Я поднялся на ноги, ко мне вернулись силы, а в голове билась лишь мысль о том, что я должен догнать его, найти, просить прощения – делать всё, лишь бы не потерять его. Я закрыл квартиру и, взяв машину, начал кататься по ближайшим кварталам, по нашим любимым местам, выискивая его в толпе, но его нигде не было. Разбитый я вернулся в нашу квартиру, надеясь, что Мин всё же здесь, однако на столе будто в спешке кинутый лежал клочок бумаги с запиской. Я боялся его читать. Мои руки дрожали, пока я нерешительно тянулся к нему, а в голове проносились тысячи формулировок, но все они сводились к тому, что Мин ушел, не выдержав моего предательства… И он действительно прав: мне не в чем его винить за такой выбор, но мое сердце так больно ударяется о ребра, что я хочу его вырвать и отдать Чанмину, потому что без него оно мне не нужно, да и оно само хочет уйти вслед за ним.       Сжав зубы от напряжения, я одним резким движением перевернул записку и с некоторым облегчением выдохнул – Мин вернется. Я уже понимал, что это его бегство от меня, от этой реальности, что ударила внезапно и со всей силы, но надежда, что была спрятана с скупых словах этого клочка, заставляла меня дышать, а мозг судорожно решал, что нужно сделать, чтобы попытаться удержать самую главную опору моего мира – Чанмина.       Эти несколько дней я провел в забытье: я ходил на работу, пытался нагрузить себя ею, но мысли мешались, терзали меня. Варианты того, что, возможно, Мин не вернется, что он заберет необходимые вещи в мое отсутствие и исчезнет, разрывали меня, крошили мои внутренности в пыль, пуская ее по ветру. Мне до онемения пальцев было страшно, что я больше его не увижу, не обниму. Сейчас меня уже не пугал тот странный, чужой вечер: если бы была хотя бы одна возможность, если бы то мгновение можно было вернуть или повторить, я бы говорил – говорил обо всем, о всякой ерунде, но не дал бы Мину уйти из гостиной, не дал бы ему заснуть, отвернувшись от меня. Ведь мы же еще можем всё исправить, всё вернуть, верно?       Только эти, на самом деле наивные мысли, поддерживали меня на протяжении всех дней отсутствия Чанмина. После работы я приходил и пил: пил, пока алкоголь и усталость не отправляли меня в объятия Морфея. В первый же день я позвонил Ын Соль и сообщил о том, что не хочу больше ничего продолжать. Знаю, что это низко, говорить такое по телефону, но я должен был сделать это сразу, не дожидаясь нашей встречи, иначе бы я был погребен под лавиной своих отравляющих чувств, удушающей вины. Мне казалось, что чем дольше я вру ей и Чанмину, тем больше я его предаю, поэтому, только прочитав записку, что подарила мне иллюзию надежды хотя бы на разговор с ним, я понял, что именно сейчас я должен всё закончить. Я не стал слушать ее мольб не оставлять ее, ее слез и всхлипов, хотя это было довольно жестоко по отношению к ней. Возможно, это поможет ей возненавидеть меня, но сейчас даже это не могло остановить меня от моего решения. После этого разговора Ын Соль уехала на повышение квалификации в другой город, понимая, что сейчас со мной бесполезно разговаривать, а я был рад, что всё так сложилось с этой поездкой.       Я позвонил в компанию Чанмина и выяснил день и время его прилета, чтобы подготовиться точно к его прибытию. Я думал о том, чтобы встретить его в аэропорту, но побоялся, что он может сбежать оттуда, лишая нас возможности разговора. Поэтому я решил, что всё должно произойти дома. Я убрался в квартире, зная, как это важно для Мина, заказал наши любимые блюда из ресторана, в который мы часто заглядывали раньше, ловя себя на мысли, что давно мы подобного не делали. Внутри что-то болезненно полоснуло, а ехидный голос шептал в голове, всё больше втаптывая мои чувства в грязь и взращивая во мне сомнения: «Что же ты раньше об этом не позаботился, м? Чтобы ты понял, что нужно заботиться о своем любимом человеке, тебе обязательно надо было его сначала предать? Тебе было сложно быть немного настойчивее, нежнее? Конечно, легче искать утешения в чужих объятиях, нежели пытаться возродить отношения…». Этот голос всё шептал и шептал, от чего я затыкал уши, пытаясь его утихомирить, чтобы не возненавидеть себя еще больше, но даже так я понимал, что, как бы я не хотел этого признавать, каждое его слово было верным, точным, справедливым, бьющим по самому больному, и я сам был в этом виноват.       Последние минуты перед приездом Чанмина я весь извелся: руки подрагивали от волнения, ладони потели, пока я расставлял блюда на столе. Сегодня я надел одни из любимых вещей Чанмина, чтобы он понял, что я ждал его, что я помню каждую мелочь, связанную с ним. Я мыл бокалы, когда на кухню влетел, по другому и не скажешь, Чанмин. Его взгляд полыхал злостью, губы были поджаты, брови сведены, а плечи напряжены, будто он готовился к бою. Мы замерли на секунду, пока он обводил все помещение, его взгляд менялся, становясь растерянным и непонимающим. Наверно, подумал, что я привел Ын Соль сюда. Я бы никогда так не поступил: это наш дом и в нем никогда не будет никого постороннего именно в этом плане. Я не позволял ей говорить о Чанмине, считая, что это слишком личное, только между мной и им, а чтобы пригласить ее сюда, в наш дом, в нашу постель – нет, я, конечно, подло поступил, но никогда не опущусь до такой низости.       Я с волнением и тоской наблюдал за ним, с каждой секундой понимая, как же мы стали далеки друг от друга, но в то же время я чувствовал, что скучал – до безумия скучал по нему.       – Что это? – наконец, спросил он слегка охрипшим голосом, указывая рукой на стол. Я видел, как в его глазах мелькает страх, боль, и всё это заставляло мои внутренности скручиваться от осознания, до чего я довел своего любимого человека.       – Я подумал, что мы давно не ужинали вместе, – смущенно потирая шею, проговорил я, невольно вспоминая недавний шепот ехидного голоса и вздрагивая от этого воспоминания. Я должен был давно это сделать…       – Очень… неожиданно, – с заминкой ответил Чанмин, а его глаза бегали по поверхности стола в поисках чего-то. Эта вынужденная пауза звучала как пощечина – болезненная пощечина с оттяжкой: так, чтобы на щеке остался красный горящий след, что будет еще долго напоминать о причинах удара. Мне же было бы и сотни ударов мало за это предательство.       – Я знаю. – Серьезно сказал я, но голос все же дрогнул, выдавая сожаление. Я не хотел давить на жалость, поэтому прикусил щеку изнутри в наказание за свою слабость. – Я даже не помню, когда в последний раз такое было, – я опустил взгляд вниз, проговаривая эту фразу. Меня затопила волна вины за то, что я виноват в том, что мы были этого лишены.       – На мой день рождения в прошлом году, – ответил Мин, а в его глазах промелькнула искорка ностальгии, что царапнула меня изнутри. Я помнил этот день рождения, что мы провели вместе, и такие моменты я бережно хранил в памяти – не даты, а чувства, взгляды, прикосновения, которые в нем были. Я не представлял, как держался Мин всё это время, терпеливо ведя со мной диалог. Я бы так не смог. Это вновь заставило меня восхититься силой его духа. Ему пришлось очень тяжело со мной, особенно в последнее время. Теперь я понимал, что тот счетчик, что считал одинокие вечера, был проявлением моего эгоизма, потому что и я стал тем, кто оставлял Чанмина одного. Наверно, у него тоже есть свой подобный счетчик, но я никогда об этом не задумывался раньше.       – Точно, – согласился я, – Поэтому я решил, что твой приезд – это хороший повод, чтобы вернуть эту маленькую традицию, – мягко улыбаясь одними уголками губ, проговорил я, решаясь подвести нас к разговору.       – Что же тебя навело на эти мысли? – Чанмин продолжал удерживать защиту, закрывался от меня.       – Я скучал, – слетело с моих губ раньше, чем я подумал. Я просто сказал то, что чувствовал в этот момент. Мое сердце выбивало этот ритм, подобно азбуке Морзе. С.К.У.Ч.А.Ю. Я смотрел на Чанмина, в глазах которого снова мелькнул кусочек боли, и он прикрыл глаза, пряча от меня свои чувства. Я хотел к нему прикоснуться, хотел попросить не скрывать от меня своих эмоций, но боялся переступить дозволенную черту.       – Юнхо, я… – Чанмин замялся. Он не знал, что должен сказать, я видел его терзания, сомнения: он не мог решить, говорить ли мне о том, что он всё знает. В носу защипало от представших картин того, как он всю неделю в чужом городе, чужой стране, наедине со своими мыслями, с болью и чувством предательства пытался выжить и вернуться. Я не достоин этого человека, не достоин его любви.       – Минни, – я подошел к нему, мягко обхватывая руками его плечи и заглядывая в глаза, желая стереть всю эту боль и разочарование, что вонзились в его душу, – просто скажи, что тоже скучал. – Умолял я. Я понимал, что прошу многого, что я вообще не вправе этого просить, но я так хотел это услышать, почувствовать, что я не одинок в своих метаниях и чувствах, что мы еще чувствуем что-то друг к другу. Когда он так ничего и не сказал в ответ, я просто осторожно, с опаской обнял его, нежно прижимая к себе, не встречая сопротивления. Это дарило мне крылья, которые больно прорезались сквозь кожу, разрывая ее и заставляя слёзы выступить на глазах, но эта боль – боль надежды, была самой правильной и нужной в этот момент. Я почувствовал, как Мин робко, медленно, взвешивая каждый свой жест, положил свои ладони мне на спину чуть ниже лопаток, а я еще сильнее прижал его к себе, касаясь открытой кожи мягкими губами. Я понял, что он хотел сказать этим, и мне хватало его молчания. Я держал его в своих объятиях, по моим щекам проскользнула пара скупых слез, и я чувствовал, как за моей спиной, окровавленные в отместку за причиненные Чанмину страдания, крылья раскрываются в полную силу, готовые в любую минуту взметнуть нас в небо. Только он может дарить мне такие ощущения. Я не смогу его отпустить, не смогу от него отказаться.       Пока мы стояли вот так, в объятиях друг друга, я всё отчетливее понимал, как же мне его не хватало – не хватало моего Чанмина. В голове проносились сотни мыслей, совместных воспоминаний, отчего внутри разливалось давно забытое тепло, которое согревало уже оледеневшее сердце, заставляя его снова биться – биться в унисон второму. Я чувствовал наше единение спустя столь долгое время и понимал, что ради таких минут стоит бороться, стоит пытаться всё исправить, даже если на это потребуется вся жизнь. Ладони Чанмина, что лежали на моей спине, его лицо, что он прятал у меня на плече – всё это мне дарило надежду, что у меня есть шанс, у нас есть шанс. Я держал его в своих руках и молчаливо обещал, что всё изменится к лучшему, что я стану для него лучше – стану лучшим, лишь бы он не оставлял меня.       Этот вечер был наполнен неловкостью, затянутыми паузами, но стоило нашим взглядам встретиться, как мы смущенно улыбались, будто в первую встречу. Мы заново учились смотреть друг на друга, общаться, не таясь и не прячась.       В ту ночь мы впервые засыпали лицом друг к другу. Я смотрел в такие родные глаза, осторожно сжимал узкую ладонь Чанмина в своей, не веря, что он позволяет мне его касаться, а он мягко улыбался в ответ, заставляя мое сердце сбиваться с ритма и бояться упустить хотя бы секунду этого удивительного, сказочного момента. Никто в мире не умеет так согревать меня одной своей улыбкой или прикосновением. Как я мог об этом забыть…       С этого дня мы будто снова начали узнавать друг друга, словно были в самом начале наших отношений: прикосновения невзначай, улыбки, совместные завтраки и ужины – мы будто вернулись в наше счастливое прошлое, которое обещало стать трамплином в не менее радужное совместное будущее. Мои крылья, что мне подарил Чанмин, каждый вечер несли меня домой, к моему любимому человеку, который меня там ждал. Теперь я ни на минуту не задерживался в офисе. Я чувствовал себя влюбленным подростком: я писал глупые сообщения Чанмину, звонил, иногда ездил к нему в компанию, чтобы просто вместе пообедать. Его смущенные улыбки и лучащиеся радостью глаза в такие моменты были бесценными. Я складывал эти мимолетные мгновения в шкатулку своей памяти, чтобы сохранить их, не упустить ни одной детали. Почему же я раньше не пришел к этому? Я постоянно упрекал себя, всё больше начиная ненавидеть себя за свою слабость, за то, что отступил, сдался, когда действительно был нужен Чанмину.       Мин за всё это время ни разу не подал и виду, не намекнул на мою измену, на мой проступок, и я искренне ценил это. Он снова проявил мудрость и понимание, он принял меня, хотя даже я сам не мог себя простить, и не мог поверить, что Мин готов на это ради меня. Он действительно подарок небес, который я так и не заслужил.

***

      Спустя месяц мне позвонила Ын Соль и настояла на встрече. Я понимал, что нужно объясниться, расставить все точки над i, чтобы двигаться дальше, не оборачиваясь назад. Я не хотел, чтобы хоть что-то меня удерживало в прошлом, я уже смотрел в будущее – наше с Чанмином будущее, а для этого мне нужно было оборвать все тянущие назад нити. Я не хотел с ней разговаривать в компании, поэтому мы договорились встретиться в небольшой кофейне недалеко от ее дома.       Когда я пришел туда, она уже сидела за столиком и грела свои ладони о бока кружки. Я в последний раз выдохнул, на миг прикрывая глаза, и подошел к ней. Она поприветствовала меня кивком головы, и я сел напротив нее. Мы молчали некоторое время, будто каждый из нас не знал, что нужно и хочет сказать. Наверно, так оно и было.       – Значит, – несмело начала она, а я впервые за все это время открыто посмотрел ей в глаза, – вы теперь снова вместе? – неуверенно закончила она, стушевавшись под моим взглядом, хотя это мне должно было быть неловко.       – Мы и не расходились, – почему то меня немного задела ее формулировка.       – Ты понял, что я имела ввиду, – посмотрев в окно, заметила она.       – Мы решили начать всё сначала. – Я не стал лукавить. – И пока у нас это получается, – добавил я, – Поэтому я и пришел сегодня сюда, чтобы всё закончить правильно, – я замолчал, подбирая нужные слова, – Я благодарен тебе, Ын Соль-а, за всё то, что ты для меня сделала, что была рядом, когда я думал, что потерял себя, – мягко начал я, пытаясь донести до нее всё, что чувствовал к ней. – И мне действительно было с тобой хорошо, – я заглядывал в ее глаза, пытаясь увидеть понимание.       – Я всегда знала, что ты выберешь его. У меня не было и шанса, – горько усмехнувшись, проговорила она, опуская голову на миг. – Я завидую тому, как ты его любишь. – Посмотрев мне прямо в глаза, призналась Ын Соль. Я даже растерялся на секунду от ее прямолинейности.       – Потому что меньше его невозможно любить, – тихо ответил я. Мы снова замолчали. Каждый из нас обдумывал что-то свое, пытаясь принять новую реальность. Мне было жаль Ын Соль, я чувствовал вину и стыд, за то, что поступал так с ней, но другого выхода не было. Я уже принял решение. – Прости меня, что я не смог тебе дать того, что ты заслуживаешь.       – Я и так получила многое, – задумчиво ответила она, а я вопросительно на нее посмотрел, – Ты дал мне почувствовать хотя бы на крошечную долю, каково это – быть твоей любимой. – Ын Соль грустно улыбнулась мне, а в глазах затаилась тоска. Внутри меня всё сжалось от этого чувства, но это была моя расплата за совершённый проступок. Жаль, что за него помимо меня расплачиваются еще два человека. Я никогда не забуду, как от одного моего неверного шага пострадал кто-то еще. Они этого не заслужили.       Я вышел из кафе и вдохнул полной грудью, ощущая, как я снимаю последние оковы со своих рук и ног, но при этом обдираю кожу в кровь, причиняя себе боль. Так надо, так правильно. Ын Соль подходит ко мне сбоку через минуту и обвивает мой локоть своей рукой. Я бросаю на нее непонимающий взгляд, а она тихо шепчет мне: «Прошу, в последний раз позволь мне поцеловать тебя». И эти умоляющие нотки в ее голосе расцарапывают нежную оболочку моей души, что я не могу ей отказать в этой маленькой последней просьбе. Она приподнимается на носочки и касается моих губ. Я мягко отвечаю ей, ведь это единственное, что я могу для нее сделать. С этим поцелуем для нас всё закончится. И я не жалею об этом. Ни на секунду.       Я открываю глаза, а внутри что-то бьет тревогу, и я растерянно обвожу взглядом толпу, выхватывая из нее лицо Чанмина. Сердце спотыкается, замирая на секунду, кровь отливает от лица, а в голове проносится мысль, что это конец. Всё вокруг останавливается, превращаясь в размытое пятно, звуки исчезают, и передо мной остается только Чанмин: его глаза, наполненные болью и разочарованием, которое так ярко плещется там, что я задыхаюсь под его водами. Я вижу в этих глазах крушение всех надежд и иллюзий, чувствую, как нити между нами обрываются: они буквально выдираются из плоти, оставляя отвратительные дыры зиять своей пустотой. Я смотрел и видел, как между нами рушились только-только выстроенные мосты. Они летели в бездну, а ее края всё дальше расходились, оставляя нас по разные ее стороны. Из глаз Чанмина сорвались первые слезы, прочертив тонкие дорожки по щекам, а я задрожал от этих картин, от осознания, что я снова сделал ему больно, что Мин не станет меня слушать, не даст мне больше шанса. То, что он меня принял в тот раз, уже было с его стороны огромным шагом навстречу ко мне.       Мин опустил глаза и быстрым движением стер слезы: он не выносил проявлений своих слабостей, и я знал это как никто другой. Именно поэтому для меня его слезы были доказательствами того, насколько больно было сейчас Чанмину, насколько сильным для него оказался удар от моего предательства. Снова. Наверно, он теперь проклинает ту секунду, когда решил мне поверить вновь.       Я двинулся в его сторону, желая остановить, удержать его, но он торопливо остановил такси и скрылся в его салоне, что я даже не успел приблизиться. Я хотел окликнуть его, но его имя так и застыло на моих губах: я был не вправе его произносить. Я был грязен, внутренне уродлив настолько, что был недостоин перекатывать буквы этого любимого имени.       Вечером, когда я вернулся в нашу квартиру после безрезультатных поисков Чанмина, я увидел на столе подарок для ДжиХё: значит, Мин уже был дома. Даже в такой ситуации он думает о моей семье. Я мелко задрожал, опуская голову вниз и прикрывая ладонью свои глаза. Из горла рвались хрипы отчаяния и боли. Неужели он думает, что я поеду на праздник без него, поеду в тот момент, когда моя жизнь рушилась на глазах. Да, я эгоист, но я надеялся, что моя малышка ДжиХё меня поймёт – нет, я был в этом уверен. Она у меня всегда была смышлёной.       Я стоял посреди комнаты, содрогаясь в рыданиях, а в моей голове возникала картинка того, как я стою на лестнице нашего совместного с Чанмином пути: она рушится подо мной, но я не могу сдвинуться с места и лишь смотрю, как Мин один спускается вниз по ней, даже не оборачиваясь. И я знаю, что я этого заслуживаю, я знаю, что он должен дойти до ее подножия, чтобы начать всё сначала с кем-то другим. Но я не мог, не мог покинуть этот путь, потому что он был для меня единственно правильным – единственным, по которому я хотел идти. И если он рушится, я хочу быть погребенным под его останками.       Недавно обретенные крылья тяготили, обугливались под пламенем ненависти, оставляя безобразные кости торчать из лопаток. Без Чанмина мне не нужно было небо.       Следующие дни проходили для меня в муках. Мое сознание пытало меня, не давая забыться сном, а когда у меня это получалось, то даже там меня мучили кошмары: как на повторе был разочарованный взгляд Чанмина, его молчаливый упрек, его редкие слезы. Я видел раз за разом, как он разворачивается ко мне спиной и исчезает во тьме. Я не могу кричать, не могу его позвать, остановить. Я лежу в болоте своего отчаяния, которое утаскивает меня на свое дно. Его воды заливаются мне в рот, в нос, в глаза и уши, наполняя легкие мутно-зеленой, протухшей жидкостью. Я просыпаюсь в холодном поту на полу нашей спальни, а внутри голос с надрывом шепчет имя, произнести которое у меня больше не будет возможности. Я задыхался от своих слез, заливая в себя новую бутылку алкоголя, лишь бы хоть немного унять свою боль и свои мысли. Но мне казалось, что он не помогал, что он вытекал из меня через пробитые дыры, через пустоты, которые ранее заполнял Чанмин. Я открыл окна в квартире, потому что мне не хватало воздуха. Я не чувствовал холода, но тело предательски дрожало, но я не хотел закрывать их: я думал, что иначе я умру от удушения. День сменялся ночью, а я совсем не понимал бега времени. Я задернул шторы, потому что не мог смотреть на солнце – оно больше не было ярким, не было теплым – его просто для меня больше не было. Я понимал, что мне не хватит и жизни, чтобы искупить свою вину перед Чанмином, да и захочет ли он получить мою расплату… Сомневаюсь.       Не знаю, сколько дней прошло. Не знаю, как я выжил на протяжении них. Я не чувствовал тела, язык онемел, а во рту был противный привкус алкоголя и болотной жидкости из сна. Наверно, я уже достиг дна этого болота. Я лежал на полу, смотря в потолок, и с каждой секундой понимал, как же сильно я себя ненавижу, как же сильно я хочу разорвать себя в клочья, чтобы хотя бы на маленькую долю приблизить себя к той боли, что я причинил Чанмину. Было по-детски наивно размышлять о смерти, но я действительно о ней думал, потому что когда Мин скажет, что между нами всё кончено, когда он захлопнет за собой дверь нашей квартиры, я не смогу этого пережить. Я боялся это увидеть.       Я сворачивался клубком на полу, сжимая холодными, не слушающимися пальцами рубашку на груди, потому что мне казалось, что там огромная дыра, которая кровоточит и заливает пол подо мной своей алой, яркой, ненужной никому кровью. Лучше бы Мин меня ударил, кричал, обвинял, только бы он был здесь, только бы позволил бросать на него редкие взгляды, слышать его голос, знать, что мы находимся в одном мире, городе, в одной комнате.       Во мне снова вспыхивал огонь ненависти к себе, отчего я бил сжатой ладонью об пол, заставляя ее кровоточить. Красные капли заставляли меня останавливаться: я смотрел на них, любовался, как они капали на поверхность, доказывая, что я еще жив, что у меня еще будет возможность себя наказать и не раз.       Раньше я не знал, как можно плакать без слез… Теперь же я сам плакал так, раскинув руки в стороны. Слезы закончились, глаза высохли: я чувствовал, как они болели. Я чувствовал себя изможденным, разбитым и разбросанным по частям. Не хотелось думать, говорить, дышать… Я лишь хотел хотя бы раз увидеть Чанмина, чтобы прошептать свои извинения.       В коридоре послышался проворот ключа в замке, отчего внутри что-то щелкнуло, придав силы, и я встал с пола, не веря в этот звук. Я слышал, как дверь отворилась, и я, на негнущихся ногах, чувствуя, как они затекли за эти дни без движения, будто совсем разучился ходить, двинулся к прихожей. Чанмин стоял, склонившись, над своей обувью и развязывал шнурки. Я боялся верить своим глазам: неужели он здесь, неужели он пришел в наш дом? Я сделал шаг, еще один и замер. Мин также остановился в своих движениях и бросил взгляд на мои ноги, а я затаил дыхание, ожидая его действий и слов. Сняв ботинки, он выпрямился и уверенно посмотрел на меня, но с его губ непроизвольно сорвался выдох, а глаза с шоком распахнулись. В эту секунду мне стало стыдно за себя: за то, как я выглядел, каким предстал перед ним. Я будто давил на жалость, но это определенно не входило в мои планы. Я не знал, что я должен был делать: как стоять, куда девать руки – мне хотелось просто провалиться сквозь землю, лишь бы не быть таким сломленным, жалким и слабым перед Чанмином.       – Ты приехал, – хриплым голосом проговорил я, разрезая установившуюся тишину. Я не ожидал, что мой голос настолько плох, хотя за все эти дни я не произнес и слова, поэтому это не было удивительно. Я прокашлялся, чтобы вернуть хотя бы подобие своего обычного голоса. – Я уже и не верил в это, – обреченно признался я.       – Рано или поздно я должен был вернуться, – ответил Мин, не сводя с меня своего взгляда, под которым я терялся. Я столько раз представлял нашу встречу, столько всего хотел сказать, когда увижу его вновь, но сейчас в моей голове не были ни единой мысли и только чужой голос шептал о том, как же мы ждали его…       – Я скучал, – тихо признался я, и сам испугался своих слов: я понимал, что это лишнее, что это ненужные отравляющие душу слова. Я не хотел их говорить, не хотел причинять новую боль Чанмину, но мои губы меня предали, мой голос дрожал, но говорил правду. Я правда скучал. Чанмин поморщился от этих слов, а я почувствовал резкую вспышку боли, будто внутри меня ребра пронзили мои легкие и сердце своими неаккуратно сломанными краями.       – Не говори этих слов, – с некой злостью ответил Мин, и я поджал губы, боясь сказать хоть что-нибудь еще.       – Чанмин, я… – я не знал, что я хотел сказать, но я должен был прервать эту вязкую тишину, которая заставляла лезть на стены каждого из нас.       – Юнхо, – мы оба вздрогнули от того, как Мин произнес мое имя. Наверно, для него оно уже казалось каким-то проклятьем или ругательством, а я просто не ожидал услышать его хотя бы раз с его губ, его голосом. Я думал, что этого больше никогда не произойдет – не в этой жизни и не в следующей: души такое не прощают. – Давай я переоденусь после дороги и мы спокойно поговорим на кухне. – Предложил Мин, и я не мог ему отказать в этом. Я покорно кивнул на его предложение и, развернувшись, отправился на кухню ставить чайник. Каждому из нас была нужна минутка, чтобы собрать осколки своих миров и душ, чтобы, наконец, обнажить свои мысли перед друг другом. Хотя бы в последний раз я буду предельно откровенен, и пока Чанмин будет слушать меня, пока он позволит мне говорить, пока он захочет меня слышать, я буду пытаться: пытаться удержать его в своей жизни.       Лестница дрожала подо мной, ходила ходуном, но всё-таки ее части упорно стояли. Я видел, насколько сильно она обвалилась, вдыхал пыль от ее обломков и балансировал на грани, пытаясь удержаться. Чанмин замер на нижних ступеньках, не решаясь окончательно сойти с лестницы, и эта заминка была подобно глотку свежего воздуха для меня. Я хотел верить в то, что он тоже не хотел так просто покидать эту лестницу нашего совместного пути.