Reckless, Wild Youth

Второй вызов объявляется через две с половиной недели после первого. — Ты хорошо подружился с ним за последнее время, знаешь? Мингю снова чувствует, что что-то упускает. — Что? — Он имеет в виду Чон Вону, — говорит Чихун, слегка шлепая Сынчоля по руке. — Если хочешь сказать что-то, говори полными предложениями, идиот. — С каких это пор я подружился с ним? — Мингю резко возражает, немного грубее, чем хотел бы, потому что удивлен. После их первого и последнего разговора они вернулись к своим никак не связанным жизням. Мингю к друзьям, тренировкам по баскетболу, к ночам видеоигр и прогулам с Сынчолем и Чихуном; Вону хер знает к чему, но это не так важно. Это должно было быть единичным случаем. Просто спор, делов-то, а после все должно было вернуться на свои места. Тем не менее, иногда Мингю ловит взгляд Вону, когда тот вынужден проходить мимо его парты или когда они пересекаются в коридорах. Он ловит себя на том, что даже не совсем здоровается, будучи недостаточно смелым, но кивает и получает недоулыбку и кивок в ответ. Для большинства людей это ничего не значит. Для большинства людей это считается низшей степенью признания даже не друга, а просто знакомого. Но это Ким Мингю и Чон Вону, двое из очевидно разных слоев, что можно выделить в иерархии государственных школ, так что это уже что-то да значит. — Я говорил тебе, он типа классный, — добавляет Мингю и соскальзывает ниже на стуле, словно пытается побороть внезапный жар, поднимающийся к щекам. — Но не то чтобы мы общаемся и все такое. Ничего особенного. — Вообще-то, это довольно поразительно, — говорит Чихун, калякая домашку по математике в тетради. Он единственный из этой троицы, кому не плевать на школу, ну, или он хотя бы делает вид. Мингю учится, конечно, но не в классе во время перерыва, когда люди могут увидеть. — Никогда не видел, чтобы Вону говорил больше трех слов хоть кому-нибудь. — Каких трех слов? — нахально спрашивает Сынчоль. Чихун, кажется, в хорошем настроении сегодня — наверное, ему удалось поспать больше трех часов — и он шутит в ответ. — "Простите, что опоздал" и "Я случайно уснул", и все это исключительно учителю. Сынчоль фыркает так сильно, что чуть ли не плюется, и Мингю морщит на это нос. Обычно он бы уже давно заливался вместе с ними, но почему-то смеяться над Вону не кажется хорошей идеей. — Чувак, почему ты такой мудила? — ноет Мингю. — Просто забудь уже о Вон... о том парне и помоги мне тут с домашкой, Чихун, ну, давай, а то сейчас урок начнется. — Да, я мудила, — весело соглашается Чихун. — И именно поэтому я не буду помогать тебе с домашкой. — Иди ты нахуй. — Не заинтересован, спасибо. — Ты должен заставить его влюбиться в тебя. На этом и Мингю, и Чихун поворачивают головы к Сынчолю, который уставился на парту в самом конце класса, представляя себе будущее веселье. — Влюбиться в кого? — задает Мингю дебильный вопрос. Он бросает взгляд на Чихуна на случай, если опять он один не улавливает, о чем речь, но Чихун пожимает плечами и выглядит таким же непонимающим. Сынчоль указывает пальцем. — Мы должны заставить Вону влюбиться в Мингю. Мингю больше ничего не остается, кроме как засмеяться. Это, должно быть, еще одна шутка. — Кхм, зачем? — Не знаю. Будет весело? — поймав скептические взгляды друзей, он быстро добавляет, — Окей, но это же ничем не отличается от того, как Мингю влюбил в себя ту девчонку в прошлом году, просто потому что она сказала, что он не такой уж и безупречный. — Эм, вообще-то, потому что я и есть безупречный и должен был доказать ей это, — Мингю протестует. Это было до боли легко, честное слово: множество очаровательных улыбок, прямых взглядов и понижения голоса. Ему было так неудобно после, когда он был вынужден вежливо отказать на ее признание, искренне извиняясь за то, что не чувствует того же в ответ. — И еще, чувак, она выбивалась из остальных примерно ста шестидесяти в параллели. А это единственный гей на триста учеников в целом. Это выглядит, как, ну, не знаю... издевательство что ли. — Мы же не отжимаем у него деньги на обеды и не назначаем стрелу за любовь к членам, Гю. В любом случае, каждый должен хоть раз влюбиться, особенно если он в старшей школе, юный и свежий. Мы даем ему... как там... помоги, Чихун. И Чихун — который всего несколько секунд назад пялился на своего лучшего друга безучастно — моргает и тут же вливается в тему. Домашка по математике забыта на неровной, исцарапанной ножницами поверхности парты, когда он наклоняется вперед, отпуская хитрую ухмылочку, и говорит, — Я бы назвал это "здоровый опыт старшеклассника". Как и всегда, Чихун не дальше двух шагов за Сынчолем. Они выросли вместе, и, как известно Мингю, были лучшими друзьями с начальной школы, прямо не разлей вода; никогда нельзя было встретить одного без другого, всегда Сынчоль и Чихун, Чихун и Сынчоль. Мингю довольно сильно ревновал на протяжении всех лет, что является их другом, потому что вместо того, чтобы они были бандой лучших друзей, иногда ему кажется, что это скорее "лучшие друзья плюс Мингю". Они должны быть Тремя Мушкетерами, Золотой Троицей, Троицей, что бросила вызов планете. И когда раздраженные учителя делают им выговор за что-нибудь, обращаясь, как к "банде", или когда он случайно подслушивает, как кто-то планирует вечеринку и говорит, что, пригласив одного, надо пригласить и остальных двух — тогда он чувствует, как каждая вена под его кожей гулко бьется от счастья, и почти верит, что они и вправду равны. Но все же тяжело чувствовать себя на том же уровне, когда они настолько на одной волне друг с другом, что могли бы жить с одним мозгом на двоих. Помнить дни рождения друг друга, хобби, любимую еду, книги и фильмы, которые им нравятся и нет, аллергии — для них это так же легко, как помнить свой номер телефона или свой адрес. В то же время, на втором году обучения он так боялся, что они забудут о его дне рождения, что чуть не свел их с ума постоянными напоминаниями в течение двух недель. Это не просто мелочи. Они знают друг друга со всеми мельчайшими причудами лучше, чем Мингю, наверное, знает сам себя. Сынчоль, чей мозг часто реагирует намного быстрее, чем рот, иногда кажется слишком ленивым, чтобы собрать все мысли в связное предложение, но никогда не беспокоится об этом, потому что Чихун всегда понимает его и может перевести все, что тот хочет сказать. В свою очередь, Сынчоль знает правила выживания в компании Чихуна — он видит грань между раздраженной терпимостью и чистым гневом, и знает, когда может подколоть его без последствий, а когда должен оставить на несколько часов, чтобы тот мог послушать музыку в тишине. Мингю понадобились практически все три года старшей школы, чтобы выработать этот талант, но даже так он иногда ошибается. Он до сих пор помнит, как ходил на цыпочках вокруг Чихуна месяцами, когда только стал их другом. Мингю никогда не был уверен, в какой момент Чихун — который заставлял себя быть максимально социальным в окружении двух общительных экстравертов, но у которого все всегда это получалось — внезапно взорвется и унесется в свою комнату. Иногда Мингю задается вопросом: правда ли они Золотая Троица, как ему кажется? Это глупая мысль. Конечно, правда; они делают все вместе. Ни дня не проходит, чтобы он не позависал хотя бы с одним из них, сходят ли они с ума за игровыми автоматами или ошиваются около лапшичной после школы, заскакивают ли домой, чтобы Мингю забрал что-нибудь, и в итоге остаются на ужин. Большинство его страхов утешаются знанием, что Сынчоль всегда скажет: "Я не пойду, если там не будет Мингю," — и что Чихун всегда скажет: "Если у тебя проблемы с Мингю, то проблемы и со мной," — и он больше не боится прилюдно называть их лучшими друзьями, как боялся до этого, на случай, если они вдруг не разделяют его чувств. Но временами... он все еще... — Опыт для старшеклассника? Серьезно, парни? — стонет Мингю. — Не заставляйте меня делать это, а. Флиртовать с парнем это реально немного... слишком. — Тебе не нужно ни с кем флиртовать, чтобы влюбить в себя, дебил, — упрекает Чихун, тыкая в его руку острым концом карандаша. Мингю осторожно отталкивает его, чтобы случайно не получить карандашом в плечо. — Я знаю! Но, знаешь, это как-то странно. Плюс он сказал, что я ему не нравлюсь. Не в его вкусе или что-то такое, — вообще-то, Вону сказал больше, чем это, но Мингю не хочется рассказывать им все. Ему кажется, что это не то, чем нужно делиться. — Он так сказал? — Сынчоль громко присвистывает, из-за чего половина класса оборачивает на них головы. — И ты, мистер однажды-мне-предложили-быть-моделью, так это и оставишь? Ну, нет. Мингю до сих пор чувствует возмущение, когда вспоминает слова Вону: Ты привлекательный, но мне нормально просто смотреть. Он потратил слишком много времени в размышлениях над одним единственным предложением, его хрупкое эго было задето. — Я имею в виду... — выпаливает он, в попытке показать, что его гордость не пострадала, — ...не то чтобы все в мире должны думать, что я горяч. Я не настолько тупой, так что... — Мингю, пожалуйста, — Сынчоль берет Мингю за предплечье и бросает ему жалостливый, утешительный взгляд, какой стоило бы бросить человеку, который только что проиграл в лотерею или, может, услышал о гибели семьи. — Не хочу тебя обидеть или что-то, потому что ты мой бро, и, ты знаешь, я буду верен тебе, чтобы ни случилось, но ты немного внимание-блядь. — Каким, блять, образом это может не быть обидным? — От фактов никуда не денешься, чувак. Ты в самом деле начинаешь сердиться, если люди не считают тебя красивым. Ты как тот парень из греческой мифологии, Нарс... Нарсус... ну, ты понял, тот, который утопился, потому что влюбился в собственное отражение на поверхности воды. — Нарцисс, Чоль, — поправляет Чихун, и в ту же секунду Мингю громко вскрикивает. — Ах ты мудила, я не влюблен в свое отражение... — Не важно, — Сынчоль отмахивается от них небрежным движением руки. — Я просто говорю, Гю. Если не можешь заставить первого гея в школе влюбиться в тебя, значит, на самом деле не можешь звать себя горячим, — он придвигается ближе и ухмыляется. — Мы не рассказываем никому о его "предпочтениях", Мингю, мы не разрушаем его жизнь и не устраиваем самосуд. Ему даже не обязательно знать, что это вызов: он признается, ты говоришь, что натурал, вот и все, игра окончена, и он ни о чем не подозревает. Это просто безобидное развлечение, как и все остальные, что мы устраивали последние три года, а? И Мингю почти соглашается, почти попадается на уловки перевозбужденного Сынчоля, нетерпеливого до новенького веселья, как попадался всегда. Но он замечает, что взгляд Сынчоля скользит мимо него прямо в конец класса с хитринкой, и внезапно с двойной силой ему в затылок ударяет осознание, что "первый гей в школе" Чон Вону сидит здесь, возможно, читает, возможно, спит или, быть может, мечтает, уставившись в окно, и Мингю застывает между молотом и наковальней снова. — Ну, я не знаю, — он бубнит, смотря на ожог на тыльной стороне правой руки, который он заработал, пытаясь достать горячую тарелку из микроволновки. — Влюблять в себя девушку это одно, а тут... Ну, то есть, э-это просто кажется хреновой идеей. — Не сливайся сейчас, Мингю, ну, давай, — и вот оно: голос Сынчоля незаметно меняется, становится более глубоким, вкрадчивым и дразнящим, и единственный удар сердца становится шагом в пропасть с вершины отвесной скалы. — Я бросаю тебе вызов. Класс, кажется, замирает во времени. Мингю где-то на периферии понимает, что не дышит, сердце начинает разгон, хотя неизвестно, от чего: от адреналина, нахлынувшего при слове "вызов", или от факта, что кислород не достигает его легких. Он точно не знает. Мингю знает, что он тупой, и что так тупо ставит свою гордость, свою самоуверенность, решимость (и вообще все, что он тщательно выстраивал все эти годы, чтобы подняться туда, где он сейчас — на вершину, и жить со знанием, что девочки хотели бы встречаться с ним, а парни хотели бы быть им, и что ему больше не нужно беспокоиться об одиночестве или отсутствии друзей до конца времен) на что-то настолько бессмысленное, идиотское и подростково-безрассудное, как вызовы. Но Мингю ничего не может с этим поделать по всем причинам, указанным выше. Потому что тяжело остановиться, если начал однажды. — Что я получу за это? — он спрашивает медленно. Он чувствует взгляд Чихуна, бегающий между ним и Сынчолем, с остротой ястреба, как и всегда, когда перед ним разворачивается подобная сцена, постановка с неизвестной концовкой. — И только попробуй продешевить, это просто новый уровень дерьма, которое ты заставляешь меня выполнять. — Знаю, знаю, — говорит Сынчоль с легкой взволнованной улыбкой на лице, словно он ребенок в парке аттракционов. И желание увидеть абсолютное ликование Сынчоля почти стоит всего смущения и унижения, через которые, Мингю знает, ему придется пройти в ближайшем будущем. — Я не кидану тебя, бро, только дай подумать... Тишина длится всего мгновенье. А после Сынчоль говорит, — Когда мы пойдем в универ. Все четыре года. Я буду твоей тенью. — Что? — Если захочешь, чтобы мы присоединились к какому-либо клубу там, я присоединюсь с тобой. Захочешь взять какой-нибудь курс ради легких оценок — я сделаю это с тобой. Понадобится помощь с девушкой? Я буду лучшим наставником, — ухмыляется Сынчоль. — Ты будешь главным, дружище. Я абсолютно удостоверюсь, чтобы университет был эрой Ким Мингю. Чихун немного округляет глаза на этом заявлении, но не делает больше никаких движений. В то же время мысли мечутся в голове Мингю. Он будет главным? Он будет тем, чьих решений будут придерживаться остальные? Больше не "лучшие друзья плюс Мингю", а отныне "Мингю плюс его лучшие друзья"? — В деле, — он говорит, прежде чем успевает струсить снова, прежде чем может остановить себя и прислушаться к ноющему ощущению в затылке, что заходит намного дальше, чем с другими идиотскими вещами, которые он делал, к ощущению, что он может не выйти из этого спора так же легко, как войдет. Они с Сынчолем пожимают руки, просто чтобы сделать это немного более официальным, а Чихун смотрит, словно судья или понятой, и вот оно. Вызов принят. После примерно восьми с половиной минут бессмысленных блужданий Мингю наконец находит Вону сидящим на улице со своим обедом. В то время как школа настоятельно рекомендует всем есть в классах, чтобы уменьшить количество мусора во дворе и количество курящих на футбольном поле, на деле же работников недостаточно, чтобы следить да и вообще заботиться о паре учеников, что тайком выходят поесть на улице, особенно в такие прелестные осенние дни, как этот. Вону сидит на сухой траве недалеко от музыкального корпуса, где время от времени доносятся всплески скрипучих труб или писк кларнетов сквозь тонкие окна и двери. Он не отрывает взгляда от своего обеда, когда Мингю осторожно подходит к нему, словно подбираясь к дикому зверю, но Мингю знает, что тот заметил его. Вону, наверное, увидел, что Мингю идет, еще до того, как он вообще вышел из-за угла, хер его знает. — Хей, Вону, — говорит Мингю, пытаясь поддерживать веселый и дружелюбный тон. — Давненько не болтали, да? — Да, — Вону отвечает медленно, словно не до конца уверен, что должен сказать. Но он улыбается Мингю, уголки его губ заманчиво приподнимаются, а Мингю улыбается в ответ с облегчением и плюхается на землю, оставив между ними только немного места для упаковок. — Классный обед, — говорит Мингю. Не лучшее начало для флирта, но бывало и хуже. Хотя обед Вону реально выглядит классно: самодельные рисовые шарики, судя по виду, каждый размером в половину кулака, банка колы и несколько печений. — Это твоя мама сделала? А она может и мне сделать немного? Его сегодняшний сэндвич состоит из куска ветчины в горчице между двумя булочками. И все. Его мама, должно быть, так замоталась, спеша на работу, что просто свалила все, что нашла, и завернула в пленку. Вону морщит нос, отпуская тихий смешок на выдохе. — Это я сделал. — Да ладно! Ты сделал? Ты? — Умение готовить доступно не только геям, знаешь. — Ага, кхм, я не тупой. Я о том, что, ну, знаешь, парни обычно не готовят особо в старших классах, — Мингю возвращает взгляд на свой жалкий сэндвич и корчит рожицу. — Сынчоль и Чихун правы, наверное, мне стоит записаться на домоводство. Как ты это приготовил? — Мои родители допоздна на работе, так что я обычно готовлю ужин дома, — говорит Вону. Его голос мягкий, но, кажется, плывет по ветру, придерживаясь цели. Мингю никогда не встречал кого-либо такого тихого, но захватывающего внимание с каждым глубоким хриплым словом, слетающим с губ. Он может поклясться, что Вону не звучит так же в классе, иначе, он уверен, большая часть ребят внимала бы каждому слову. Или же это просто Мингю. Его мыслям пора бы заткнуться. — Я использую вчерашний клейкий белый рис и плотно сжимаю. Иногда добавляю что-нибудь внутрь, например, сливу или остатки свинины и семги. Потом оборачиваю водорослями из тех пятидолларовых упаковок, которые можно найти в любом продуктовом. Ничего сверхъестественного. Вообще-то, это в самом деле звучит, как нечто сверхъестественное для Мингю, чьи навыки в готовке ограничиваются завариванием лапши быстрого приготовления и иногда поджариванием яичницы. На секунду он забывает, что пришел не для того, чтобы поболтать, а чтобы заставить Чон Вону влюбиться, и его любопытство идет в ход. — Как думаешь, ты мог бы меня научить как-нибудь потом? Глаза Вону видят насквозь, сверкнув осторожностью. Мингю задумывается, пытается ли Вону определить, серьезен ли тот. В конце концов, он расслабляется и говорит, — Ага, ладно. Они сидят в тишине некоторое время, поедая свои обеды. Мингю пытается придумать тему для разговора, не привыкший проводить пятидесятиминутный перерыв в преобладающей тишине, потому что он и его друзья обычного стараются поделиться всей той кучей мыслей, что накопилась за время уроков, так быстро, как только возможно. Вону же, кажется, наслаждается тишиной и выглядит полностью умиротворенным, пережевывая рисовые шарики и удерживая книгу на правом колене, так что Мингю изо всех сил старается заткнуть себя. В здании совсем рядом несколько секунд надрывается школьный оркестр, прежде чем внезапно замолкнуть. — Что это за книжка? — он спрашивает наконец, не в состоянии остановить себя от завязывания некоего подобия диалога, боже, это просто так странно, что его рот не двигается без остановки. — Большие надежды. — Чарльз Диккенс? Вону отрывается от книги с довольной улыбкой на губах, чтобы найти глаза Мингю. — Ты знаешь, кто такой Диккенс? То, как Вону смотрит, вводит Мингю в краску одновременно и от смущения, и от гордости. Он любит разрушать предубеждения. — Я не какой-нибудь там тупой качок, я тоже изучаю литературу, чел. Не читал, но уж знаю, что такое классика. И как тебе? — Я перечитывал как минимум два раза. Думаю, начало немного затянуто, но концовка прекрасна. Так много сюжетных поворотов. Толщина книги отпугивает Мингю от того, чтобы дать пустое обещание попытаться прочитать ее когда-нибудь, и, ко всему прочему, он просто знает, что Вону увидит все насквозь в считанные секунды, если он попытается сблефовать. И вместо этого он без особого энтузиазма кусает свой сэндвич и стирает горчицу, оставшуюся на верхней губе, пытаясь не морщиться от этого отстойного вкуса. Вону замечает, конечно, блять, все замечает. — Хочешь немного? — он спрашивает, как будто пытаясь сдержать смешок. — Ну, то есть, этого. Он указывает на рисовые шарики. Осталось еще довольно много. — Чувак... Ты серьезно? — Мингю чуть ли не капает слюной в предвкушении. — Никто добровольно не отдавал мне свой обед со второго класса. Вону находит взглядом несчастный сэндвич, который Мингю сжимает в ладони, и улыбается снова. Мингю никогда не видел, чтобы он улыбался так много в течении двадцати минут, и что-то закипает в его животе и груди против его воли, когда он понимает, что может быть первым учеником старшей школы, кто был этому свидетелем. Только он. Словно он особенный. — Как ты выживал? — Обкрадывал обеды друзей. Или ел после школы. — Можем поменяться обедами, если хочешь, — предлагает Вону, указывая на сэндвич. На долю секунды он даже почти выглядит серьезным. Но затем Мингю замечает огонек, играющий в его обычно серьезных глазах, и в тот же момент из корпуса вырывается особенно противный звук трубы, так что Мингю просто взрывается смехом. Вону не смеется, но его улыбка растет, пока Мингю не видит два ряда очаровательно ровных белых зубов, а его нос не кривится снова до маленьких морщинок на коже, и это выглядит точно так хорошо, как Мингю и представлял себе смеющегося Вону. Что-то словно сжимает грудь Мингю и не отпускает до тех пор, пока Вону не возвращается к своей книге. И Мингю представляет, всего на мгновенье, что они не что иное, как друзья с Чон Вону, просто два парня, мирно проводящие время вдали от хаоса школы, смотря на облака вместе и делясь рисовыми шариками (сэндвич остается забытым на траве в паре шагов от них). А еще Мингю представляет, что он не популярный эгоистичный мудак, планирующий разбить сердце Вону. — Я опять обедаю с Вону сегодня, — Мингю объявляет со звонком с урока. — Что, опять? — хнычет Сынчоль. На мгновенье Мингю так глупо рассчитывает, что Сынчоль собирается попросить его остаться с ними, собирается сказать, что обеденный перерыв отстой без Мингю. Или даже спросить, могут ли они тоже пойти к Вону. Но этого, конечно же, не происходит. Сынчоль просто весело машет рукой и говорит, — Ничего не поделать, думаю. Удачи в обольщении, Гю! — Ты сможешь, чел, — добавляет Чихун с лукавой ухмылкой. Странный нездоровый холодок проходит вдоль его спины, словно он только что съел что-то испорченное. Мингю пытается избавиться от этого чувства, смущенный и злой от своих же собственных глупых эмоций, когда поднимается со стула и хватает свой рюкзак. Кажется, будто улыбка застыла на его лице. Даже когда лучшие друзья хлопают его по спине и показывают большие пальцы, Мингю вдруг начинает думать, что им теперь нет особого дела до него и что они только и хотят, чтобы Мингю зависал с Вону больше и больше, ведь так им не придется иметь с ним дело впредь. Лузеры должны держаться вместе. На самом деле он ждал, когда сможет провести перерыв с Вону, и по необъяснимым причинам проверял и перепроверял прогноз погоды на следующие пару недель в надежде, что осень еще не истратила все теплые дни, чтобы Вону мог быть на улице на своем обычном месте. И теперь Мингю чувствует подступающую тошноту или даже хочет убежать. Не домой. Просто куда-нибудь подальше от этого города, в такое "куда-нибудь", где Мингю никого не знает, никто не знает Мингю и никто не следит за каждым его движением, ожидая, когда же он облажается. Люди всегда ждут, когда человек, выглядящий, словно имеет все на свете, споткнется и упадет. Он еще даже не покинул стены школы и только проходит через главные двери, когда его телефон издает звук об уведомлении от Сынчоля из снэпчата. Сынчоль и Чихун корчат рожицы на фотографиях. Не бросай нас ради него так часто, нам будет грустненько, написано поверх с несколькими плачущими смайлами. Мингю отпускает тихий вздох и чувствует, как мышцы его лица расслабляются, губы складываются в искреннюю улыбку, узел в животе расплетается, пока не оставляет от себя и следа, и Мингю быстро отвечает нечеткой фотографией своих ног, шагающих по тротуару, и нахальной подписью уже скучаете по моей божественной жопке, как я вижу. — Почему ты обедаешь со мной так часто? — спрашивает Вону. Октябрь радует прелестными деньками, деревья избавляются от своих зеленых листьев и окрашиваются в оранжевый, красный и желтый, а небо все еще охотно сохраняет свой чистейший голубой цвет. Ветер начинает кусаться, так что Мингю носит ветровку, а Вону же ходит с розовыми щеками и спутанными волосами, и Мингю может поклясться своей жизнью, что совсем не считает Вону красивым, о чем его голова вообще думает? — Хочешь, чтобы я оставил тебя одного? — спрашивает Мингю. У Вону на обед паста, и это не те равиоли-из-банки, что делает себе Мингю, когда его мама работает допоздна и приходится готовить ужин самому. Это домашний соус и итальянские приправы, это паста, которая хороша, даже будучи вчерашней. Он подцепляет парочку макарон в форме бабочек и кидает в рот. Вону поднимает бровь, но за прошедшее время он уже привык к поведению Мингю, чтобы обращать на это внимание. — Просто не понимаю, почему ты проводишь со мной так много времени, — Вону говорит, не отвечая на вопрос Мингю. Мингю кажется, что они оба знают ответ, так или иначе, потому что каждый раз, как Мингю заворачивает за угол, чтобы встретиться с Вону около музыкального корпуса, Вону бросает ему улыбку, от которой совсем немного кружится голова, словно мир переворачивается. — Раз или два — это одно, но это длится уже больше месяца. Ты либо используешь меня ради обедов, либо поссорился со своими друзьями. Мингю слизывает красный соус со своих пальцев. — Да, я использую тебя ради обедов по факту, но это не причина, по которой я зависаю с тобой. Вону отпускает свой типичный выдох-улыбку, и Мингю чувствует тот же огонь и трепет в груди снова, списывая все на прилив гордости. Он единственный, кто может заставить Вону смеяться только с нескольких слов. Только он. Мингю нравится чувствовать себя таким важным. — А что же тогда причина? Мингю сверкает глазами. — Чувак, ты классный. Мне нравится зависать с тобой. Это достаточно хорошая причина? Осторожность и сдержанность на лице Вону превращаются во что-то похожее на удивление, прежде чем он склоняется над своей книгой снова. И Мингю мог бы забить, если бы движение Вону не сбило волосы и не открыло бы кончики его ушей, которые вдруг оказались очень, очень красными. — Подожди-ка, — Мингю говорит, и его голос застрял где-то между смехом и чем-то еще, что сдавливает горло. — Ты смущен? — Что? Бля, нет, — Вону отвечает чуть быстрее, чем стоило бы. — Да, бля, да! Я вывел тебя из себя! Твои уши выглядят так, словно ты побывал в духовке! Вону поднимает плечи, пока те не достают практически до ушей, словно желая прикрыться, и это так до смешного прелестно, что Мингю почти хочет умереть. Он в курсе, что на его лице нахальная дерьмовая ухмылочка, и он разрывает то маленькое пространство, что всегда оставалось между ними, подвигается ближе и пытается хоть одним глазком увидеть лицо Вону, чтобы узнать, порозовели ли его щеки. — Ты смущен, разве нет? — он дразнит, но что-то сдавливает грудь и царапает ребра, а затем ему кажется, что он сейчас взорвется. Маленькая, незначительная часть Мингю пытается сказать, что он опасно близко граничит с зоной флирта, но остальная часть просто хочет увидеть непоколебимого Чон Вону после реальной встряски. — Потому что я сказал, что мне нравится зависать с тобой. И это правда. Ну же, прими это, ты застеснялся. Вону наконец поднимает голову, чтобы бросить Мингю нерешительный взгляд. К его великому разочарованию, лицо Вону не горит красным, как он надеялся. Он уже вновь взял контроль над своим выражением лица, а уши едва розовые. — Ты, — говорит Вону, — бесишь. И я не понимаю твоего мыслительного процесса. — Чем бешу? — Просто бесишь, — а после этого он говорит в такой манере, что становится очевидным его желание сменить тему. — Ты проводил обеды с теми двумя друзьями почти каждый день еще со второго года. Они, наверное, скучают по тебе. Мингю дуется из-за резкой перемены в их диалоге, но Вону не ведет и бровью. Сдавшись, Мингю отодвигается обратно, возвращаясь к их обычной паре дюймов отдаления. — В "Кодексе Бро" нет строчки о том, чтобы проводить каждый ебаный день друг с другом. Я могу есть с кем хочу. И, кроме того, они не будут скучать по мне. — Поосторожнее, последнее предложение горчит. — Бля, правда? — Мингю даже не заметил тени угнетения в своем голосе. — Я просто идиот с паранойей, забей. — Идиот, да, — Вону говорит с небольшой улыбкой, — но с паранойей? Мингю пожимает плечами. — Они идеальные друзья. Практически как братья. Они превратили для меня старшую школу в чертовски крутое время. Пауза. В этот момент Мингю прикусывает язык, слова застревают в горле, споткнувшись об нежелание уходить. — Но? — Вону мягко подсказывает. — Но, — говорит Мингю, ежась от неудобства, что выводит в свет вещи, которые обычно проглатывает и делает вид, что ничего не было, — иногда я чувствую себя пятым колесом. Это так глупо, знаешь? Потому что они включают меня во все. Мы всегда болтаем, переписываемся, делаем всякое дерьмо вместе, они не забывают обо мне никогда, так что я не имею, блять, понятия, почему чувствую себя так... Он замолкает в разочаровании и пялится на дерево неподалеку, листья которого практически полностью стали лимонно-желтыми и уже готовы упасть со своих веток. Вону ничего не отвечает, но все еще слушает. И каким-то образом его присутствие успокаивает Мингю. Даже не смотря на него, Мингю чувствует запах его шампуня, что-то реально пиздецки банальное типа аромата лаванды или лилий, что пахнет и вправду классно; он слышит шорох страниц его книги на ветру и знает, что Вону не собирается смеяться над ним за то, что он скажет. Это дает немного храбрости, чтобы продолжить. — Ты когда-нибудь был в окружении друзей, но чувствовал себя при этом очень одиноким? Словно ты как бы и здесь, но и не совсем, понимаешь? Или скорее ты здесь, но они не знают об этом. Это бессмысленно, прости. Я имею в виду, что ты знаешь, что нравишься им, но не думаешь, что нравишься им так же, как и остальные их друзья? Так что тебе кажется, что, эм, даже если бы тебя не было, ну, не пришел бы в этот день или типа того — это не имело бы значения, потому что они даже не скучали бы? Ведь у них есть и другие друзья, которые важнее в любом случае, и, пиздец, это звучит так глупо. Прости. Закрываю свой тупой рот. Наступает долгая тишина, когда уши и шея Мингю заливаются красным, и он смотрит на траву, не решаясь взглянуть на выражение лица Вону после своей болтовни. Он ненавидит чувствовать себя таким мизерным и беспомощным, когда слова с трудом срываются с губ, а шея остается открытой и говорит обо всем. Вот почему он ненавидит подобные разговоры. Думать об этом — нормально, потому что никто не может прочитать мысли, но говорить вслух — словно отдавать кому-то власть над самим собой. Чтобы этот человек мог решить, можно ли ему продолжить жить после такого. — Откуда мне знать, каково это, — Вону говорит, и Мингю встряхивает головой, чтобы посмотреть на него. — Ты мой единственный друг. Вону снова улыбается, но эта улыбка едва ли заметна, словно ее можно стереть одним лишь дуновением ветра, и он добавляет, — Это наименее глупая вещь из всех, что ты когда-либо произносил, Ким Мингю. Мингю, кажется, готов разреветься на глазах у Вону. Или готов сделать что-то еще с ним. И это "что-то" пугает больше всего. — Чел, какого хера, — он говорит, издав тихий смешок, крадет еще немного пасты Вону и сдерживает внезапную боль, растекающуюся в груди и плывущую вверх по пищеводу. — Я никогда не говорил даже моей маме ничего такого. Что за магическую херню ты распылил на меня, чтобы я тут разболтал тебе всю свою жизнь? — Спишем это на твое прекрасное лицо и обаятельную персону, — Вону сухо отвечает и придвигает широкий железный термос с пастой и вилку к Мингю, разрешая наброситься на остатки, словно голодающий ребенок. — Ты можешь воодушевить кого угодно выслушать тебя одним лишь взмахом ресниц. — Так ты признаешь, что я привлекательный! — Мингю говорит с набитым ртом, и Вону корчит рожицу от этого вида. — Мы уже проходили это. Да, ты привлекательный. — Так я тебе нравлюсь. — Ха. Я протянул тебе мизинец, а ты откусил по самый локоть. Мингю глотает, практически не прожевав, и почти давится, но когда поправляется, он дарит Вону улыбку от уха до уха, демонстрируя свои фирменные заостренные клыки. — Смирись с этим, Чон Вону, — он говорит уверенно, — однажды я буду так неотразим, что твой гейский зад влюбится в меня окончательно и бесповоротно. Вону закатывает глаза и хмыкает. Возможно, Мингю и вправду бежит впереди паровоза, но ему кажется, это говорит о многом, когда Вону вместо того, чтобы ответить нет, говорит, — Посмотрим.