Reckless, Wild Youth

В один день, когда погода на удивление зябкая, а ветер так и норовит забраться Мингю под куртку и достать аж до самых костей, парень заворачивает за угол и видит Вону, как и всегда, склонившегося над книгой. Чувствуя себя практически нарушителем, Мингю подкрадывается так тихо, как может, и громко говорит, — Что читаешь? Вону не подпрыгивает и даже не вздрагивает хоть сколько-нибудь, расстраивая Мингю и разрушая его веселье, но поднимает взгляд, чтобы улыбнуться и ответить на вопрос. — Думаю о том, чтобы вырастить сад весной. — Сад? — Мингю падает рядом и подталкивает книгу так, чтобы видеть текст тоже. — А-а, не цветущий сад. Типа фрукты, овощи и все дерьмо? — Ага. Всегда хотел попробовать вырастить свои продукты, — Вону двигает книгу обратно к себе. — Это сложнее, чем я думал. Не говоря уже о том, что в моем районе много кроликов, и они съедят это все, прежде чем я успею собрать урожай. Я просто хочу посмотреть, что могу вырастить для начала и какие инструменты нужно купить. Внезапная картинка Вону, возящегося в грязи и счастливо изучающего веточку помидоров, в солнечно-желтых перчатках и немного смущающей кепке, что обычно носят пожилые женщины, появляется в голове Мингю. — Это прелестно, — его речь обгоняет мысли. И Вону подпрыгивает на этом, бросая Мингю испепеляющий взгляд, кончики его ушей краснеют. — Очень гетеросексуально. Почувствовав внезапное волнение, и пропустив микроинфаркт, Мингю быстро отвечает. — Я имел в виду кроликов, а не тебя, — но затем, вспомнив истинную причину, по которой проводит время с Вону, он добавляет с хитрой ухмылочкой, — но если ты больше склонен флиртовать с натуралами, если тебя зовут прелестным, то тогда да, я имел в виду тебя. Вону закатывает глаза, сдерживая улыбку, и возвращается к книге. — Как обычно, бесишь. — Я просто такой привлекательный, что ты не можешь находиться так близко ко мне? Что у тебя на обед? Вону фыркает от резкой смены темы и расплывается в полноразмерной на этот раз улыбке, двигая обед к Мингю. — Ешь все, я не очень голодный. — Правда? Классно, — Мингю залезает внутрь и видит сэндвич. Совершенно не похожий на те, что он носил в школу, этот сэндвич ломится от салата и помидоров, с маслом и индейкой, сыром чеддер и луком. Он распаковывает его в предвкушении, но колеблется, прежде чем сделать укус. — Ты уверен? Ну, то есть, эм, это же твой обед, в конце концов. — Ешь, серьезно, — говорит Вону. — Я не люблю сэндвичи, так что предпочел бы это не есть. И еще я подумал, что должен показать тебе, что такое настоящий сэндвич. Почти уверен, что на твоем есть плесень. — Давай не будем обсуждать мой мешок с набором нарушений санитарных норм в пластиковой упаковочке, пожалуйста, я же ем, — и Мингю кусает с восторгом. Вону следит несколько мгновений, молча забавляясь тем, как Мингю почти роняет половину помидоров и индейку с обратной стороны на свои колени, но затем переводит внимание на свою книгу о садоводстве. Они сидят вдвоем в уютной тишине, в которой не нужны слова, чтобы заполнить неловкие паузы между репликами. Если Мингю придет в голову что-нибудь интересное, он озвучит это, Вону поднимет взгляд и прокомментирует, и они вернутся к покою снова. И это на удивление приятно. Мингю начинает и вправду ценить такую тишину время от времени. Проходит немного времени, когда звучит звонок и Мингю вынужден прерваться на середине своего рассказа (о том, как однажды они с Чихуном нарисовали маркером члены на лице Сынчоля, пока тот спал, и забыли сказать ему, когда он проснулся и пошел открывать дверь курьеру), и Вону дарит Мингю ту мягкую довольную улыбку, которую, кажется, дарит только и только ему. И тогда внезапное осознание ударяет в голову Мингю. Вону сказал, что не любит сэндвичи. Но он сам делает свои обеды. Так почему бы он сделал что-то, что даже не хочет есть, только если он не сделал это специально для Мингю? Внезапно земля пропадает под ногами Мингю, они кажутся немного ватными, когда он встает. — Все хорошо? — спрашивает Вону. — Ага, эм, мои ноги просто немного заснули, вот и все, — Мингю наспех говорит, бросая Вону свою самую убеждающую улыбку, чтобы сбить того с мысли. Секундами позже он понимает, что это совсем не убеждающая улыбка, а скорее та, которой он улыбается девушкам, которые ему по-настоящему нравятся. Теплая, нежная и немного сонная, не похожая на его дерзкий оскал, каким он бросается направо и налево. И, судя по тому, как Вону пялится на него бегающими глазами, напряженный, как и всегда, но немного удивленный — это работает на него так же, как и на девушек. Но Мингю не нравится Вону. Мингю натурал. Ему нравятся девочки. Он спешит уйти в класс, пока Вону не заметил, что его лицо залилось красным одновременно и от смущения, и от стыда. Он ошибается, по крайней мере должен. Это все потому что он пытается влюбить в себя Вону, вот почему все так, вот почему Мингю чувствует это. Да, именно так. Он отказывается думать об этом. Наступает вторая половина декабря: листья полностью опали с деревьев, а мороз приветствует всех с утра. Голубое небо ушло в прошлое, теперь каждый новый день небеса все те же, что и вчера — похожи на грузную серую массу, словно миска жидкой овсянки. Внезапное отсутствие тепла не оставляет студентам иного выбора, кроме как кутаться в куртки, шарфы и шапки, стуча зубами от дома до самой школы по утрам, в самое холодное и — судя по ледяному налету на тропинках, которые превращают каждый путь в школу в борьбу по избежанию падений и разбиений головы об землю — самое опасное время суток. Мингю ненавидит зиму по многим причинам. Первая причина в том, что все его труды в тренажерном зале уходят в никуда, если он не может надевать футболки и кофты с короткими рукавами, чтобы продемонстрировать свои бицепсы. Во-вторых, он почти всегда заболевает, когда наступают холода, и уже сейчас чувствует это, когда кашель скребется в горле, а нос немного более забит, чем обычно. Никто не выглядит горячо, когда болеет. Еще одна причина в том, что Вону теперь ест не на улице, а в классе, вместе со всеми остальными. Что означает, что Мингю не может обедать с ним. Он прекрасно осведомлен о том, что это хуевый поступок. Но еще он знает, какие слухи разнесутся по школе, если он пообедает с Вону на глазах у всех. До этого момента Сынчоль и Чихун хранили в секрете факт, что слухи о гействе оказались правдой, после того, как Мингю полчаса пилил их о том, что рассказать всем будет реально низко и что люди должны сами спросить Вону, учитывая, как легко он раскрыл свой "секрет", когда спросил Мингю. Но Мингю знает, что слухи слухами, а разговоры всегда были и будут, и знает, что случится с ним, особенно в баскетбольной команде, если гейские слухи начнут включать еще и его имя. — Не обедаешь со своим любовничком? — Чихун спрашивает, как только Мингю разворачивает свою парту, чтобы присоединиться к ним. — Реально, заткнись, бля, — ворчит Мингю, уставившись на кусок каменно-твердого мяса, который мама положила ему в пластиковый контейнер. Он уже скучает по обедам Вону. Он немного скучает по Вону в целом. Мингю с горечью понимает, что тупая боль, выжигающая отвратительную дыру в его животе, от осознания, что он не говорил с Вону неделями — это не то, что обычно происходит с людьми, которые просто хотят подружиться. — Почему бы нам не пригласить его сесть с нами? — спрашивает Сынчоль. Это выбивает Мингю из колеи, он поднимает удивленный взгляд, чувствуя зарождающийся восторг, но натыкается на лицо Сынчоля с его дразнящей и скользкой ухмылочкой. Он просто шутил. Конечно, шутил. Мингю опускает взгляд обратно к своему жалкому обеду. — Ага, ага, вы двое думаете, что это так смешно. — Когда ты стал такой сучкой? — возражает Чихун. — Так сильно скучаешь по своему парню? Слово "парень" падает на Мингю мешком кирпичей, тяжелое слово, разрывающееся по швам от количества интересных возможностей и перекрывающее кислород на время, и вдруг Мингю раздражается только сильнее. — Я болею, мудак ты конченый, думаю, мне можно быть немного бешеным. Разреши напомнить, что в прошлый раз, как ты заболел, я просто зашел передать тебе лекарства и домашку, а ты чуть ли не выкинул меня из окна. — Забей, Хуни, ты знаешь, он прав, — Сынчоль предупреждает, когда Чихун уже открывает рот, чтобы ответить чем-нибудь. Он тут же закрывает его, выглядя скорее расстроенным, чем раздраженным. — И, Гю, я знаю, что болеть отстойно, но ты портишь мое хорошее настроение. — Вы с твоим хорошим настроением можете поцеловать меня в жо— Но Сынчоль предлагает ему половинку ямайского пирожка, и Мингю прощает их обоих в ту же секунду. Он немного пресный, хотя это воспринимается, как данное, учитывая, что повара вынуждены выпекать по двести штук каждый день и им уже давным-давно плевать на вкус, но легкой пряности достаточно, чтобы язык Мингю начал полыхать, губы онемели, и совсем немного онемело все остальное. Включая чувство, которое приходит каждый раз, как он поднимает взгляд и видит Чон Вону в конце класса, когда тот читает книгу или ест один из своих вкусных домашних обедов, словно это обычный день, словно он никогда не разговаривал, не делился обедами и улыбками ни с кем, кого бы звали Ким Мингю. Словно Вону не тронуло отсутствие Мингю в его жизни так же сильно, как Мингю тронуло отсутствие Вону. И это, он думает печально, хуже всего. За день до начала зимних каникул Мингю осознает, что его безупречный выпускной год стал не-таким-уж-безупречным и абсолютно противоположным тому, что он планировал с тринадцати лет. Словно гигантский электромобиль из парка аттракционов таранит его между друзьями, мыслями о Вону, школой, взглядами на Вону, временем с друзьями, желанием заговорить с Вону, и снова, и снова, и снова, пока он не сдастся. По крайней мере, возможно, он перестанет так много думать об этом ебаном парне, когда Золотая Троица, его Золотая Троица, уйдет в отрыв на своих последних эпических школьных зимних каникулах. У них не было времени особо поболтать всю неделю, обсудить будущие рождественские предложения в стиме, потому что они тратили перемены, гугля что-нибудь про лыжные курорты и катки в надежде, что в этом году будет достаточно снега, чтобы хотя бы устроить одну хорошенькую битву снежками. Мингю ждет не дождется, потому что это означает, что у него будет целых две недели, включая Рождество и Новый год, чтобы быть с друзьями 24/7 и разделить с ними много счастливых моментов, которые они будут обсуждать до конца следующего года и с улыбками вспоминать уже в универе. А в качестве дополнительного бонуса: то количество развлечений, что они запланировали, предполагает, что Мингю будет слишком занят, чтобы думать о Чон Вону. И все мечты рушатся прямо у него на глазах после школы. — В смысле, ребят, вы собираетесь уехать? — Это все родители, Гю, — Сынчоль говорит устало, ероша свои темные волосы, пока они не заряжаются статическим электричеством. Рядом с ним Чихун, который ведет себя поразительно по-человечески, выглядя искренне сожалеющим о смене планов. Они стоят втроем около выхода из школы, укутанные в куртки, и воздух такой холодный теперь, что каждый вздох порождает маленькие клубы пара. Хлопья снега, едва ли больше ушка булавки, касаются их щек, цепляются за ресницы и тают в ту же секунду, как достигают земли. — Они берут обе наши семьи на какой-то дебильный огромный северный круиз. Мы с Чихуном вернемся только в последний день каникул. — Погоди, — говорит Мингю, и он знает, что реагирует неразумно, знает, что делает из мухи слона, словно какая-нибудь избалованная шестнадцатилетка, которая истерит, получив Порше, а не Феррари на день рождения; но все же не может сдержать гнева, кипящего в горле. Он не может не чувствовать себя преданным, чувствовать себя брошенным. — Какого хера тогда мне делать все каникулы? Это была наша традиция на протяжении двух лет, ребят! Это должен был быть третий, грандиозный финал! Я думал, у нас были планы! — Гю, я сам только услышал об этом, ну, минут пятнадцать назад. Я тоже не знал. — Но, — Мингю отчаянно пытается подобрать слова, точно передающие полный пиздец и объясняющие, почему их отъезд все портит и разводит жуткую кашу в его голове; но все мысли путаются, а слова выходят неловкими и едва связанными друг с другом, как и всегда, и Мингю теряет шанс передать свои чувства. — У нас были планы. Здесь будет реально отстойно без вас, ребят. Вы не можете, ну, не знаю, не ехать? Сынчоль даже не делает вид, что подумал об этом, а сразу вертит головой в отказе. Что-то сжимается в животе Мингю, заполняется резкими, скользкими сомнениями, пока его почти не начинает подташнивать. — Это круиз, Мингю, — заговаривает Чихун. — Как часто нам выпадает шанс поехать в круиз? Да ладно тебе, мы засыпем тебя тоннами историй в снэпчате, не будь таким капризным. Мингю пытается заткнуться, пытается сдержать свой язык, но не может. Он ждал этого годами. Это последние зимние каникулы в качестве выпускников, потрясное зимнее приключение в завершение их жизни и царствования в старшей школе, а теперь все рушится. Мингю знает, что его популярность не изменится, если Сынчоль и Чихун уедут, знает, что все еще получит множества приглашений на вечеринки, устраиваемые одноклассниками, а девочки будут спрашивать, могут ли они стать его парой в новогоднюю ночь, но ничего из этого не имеет, блять, значения. Все эти люди не его друзья, не лучшие друзья — люди, которых он знает и которым доверяет больше, чем кому-либо. Сынчоль и Чихун — его друзья, и они кидают его. Если бы это был Мингю, а Сынчоль и Чихун просили его остаться, Мингю бы не поехал. Мингю бы остался с лучшими друзьями. Ты не заботишь их так, как заботят тебя они — противный голос шепчет в его голове так, как всегда шептал еще со средней школы. Истерика надвигается, ближе и ближе, до тех пор, как Мингю уже не может думать, не может дышать и видеть и не понимает, почему это так больно, почему чувствуется так отвратительно, так что он просто бормочет, - Бля, плевать, — и уносится. Как капризный ребенок. Чихун прав, он капризничает, черт побери. Он продолжает ходить кругами, продолжает думать, прокручивать все в голове снова и снова, и теперь расстроен больше, чем когда-либо, злость мутирует во что-то еще более ужасное, что-то типа печали, боли в сердце или язвы желудка. Все потому, понимает Мингю, что он просто эгоистичный хер, постоянно ищущий, где бы самоутвердиться, одержимый необходимостью нравиться всем, казаться всем достаточно классным, чтобы замутить; и теперь он эгоистичный хер, понимающий, что реальность так не работает, а люди всегда будут уходить. Никто не остается навсегда. Его отец не остался, и его мама, которая уходит на работу еще до того, как он встанет с постели, и, возможно, приходит домой достаточно рано, чтобы спросить, как прошел день, и пожелать спокойной ночи — она по существу пропадает из его жизни тоже. Все прочие друзья, которые были у Мингю в старшей школе, уходили, не поведя и бровью, потому что у них были свои компании, и им вообще было бы плевать на Мингю, если бы тот не заставлял себя лезть из кожи вон, быть дружелюбным, веселым, всегда доступным, если, конечно, он не делает что-то еще более классное, чтобы заставить их завидовать. Он потратил три года в еще больших усилиях в сторону его лучших друзей, его Сынчоля и Чихуна, двоих, кого уважал больше всех, вершину беззаботной сумасшедшей юности, которой сам так старался достичь. Он продвигал и продвигал себя, чтобы его отсутствие было замечено, чтобы по нему скучали, чтобы хотели остаться с ним, потому что без него было бы "не так". А теперь Мингю знает. Знает, что они есть друг у друга, а он третий лишний, заключение, написанное на скорую руку, просто чтобы быстрее закончить эссе, последние кусочки обеда на тарелке, которые не обязательно доедать, а можно просто выкинуть в мусорное ведро. Знает, что они могут оставить его тоже. Все могут. — Мингю. Он поднимает взгляд в удивлении, почти спотыкаясь о свои собственные ноги. Он ходит бесцельно, не держа конкретного места во голове, и волей судьбы сталкивается с Вону. С последним человеком, кого хотел бы видеть в таком плачевном состоянии. — О, — Мингю пытается посмотреть Вону в глаза, но не выходит, и он смотрит на его правое ухо, — Привет. Вону видит все. Мингю знает, что Вону видит румянец огорчения на его щеках, видит, как его грудь тяжело поднимается, а глаза немного пустые, чтобы не сойти с ума и не погрязнуть во всем этом окончательно, стереться до костей, в пыль. — Есть планы на каникулы? — Вону спрашивает осторожно, очевидно, считая, что это будет простой диалог, чтобы отвлечься. Плохая идея. — Нет, — говорит Мингю, понимая, что его голос звучит немного резко. Он пинает наморозь на траве вдоль дороги. — Уже нет. — Твои друзья... — Уезжают в чудесный дальний круиз. Уверен, они повеселятся, потому что будут вместе. Как и всегда. Оставляя меня позади. Блять, — его голос срывается на ругательстве, словно он маленький ребенок, и от этого еще хуже. Между ними короткий момент молчания, пока Мингю смотрит на ограждение рядом и почти прожигает дыры в металле. Он чувствует закипающее жидкое тепло, растекающееся по груди и затекающее за глаза, и судорожно вдыхает, чтобы постараться сдержать себя в руках и не расклеиться. Не сейчас, не на глазах у Вону. — Мне жаль, — говорит Вону мягко. Мингю не разговаривал с ним неделями, и никогда не замечал, до какой степени скучал по глубокому голосу Вону, по его легкой хрипотце, царапающей тишину, что он так часто хранит каждый день. Он скучал так, как заснеженный земной шар скучает по голубому небу и солнцу. — Это ужасно. Мингю издает тихий звук, очень похожий на всхлип. — Я такой жалкий. — Нет, ты не жалкий. Почему Вону так мил с ним? Он идиот, если не заметил, что Мингю обедал с ним только в теплые дни, когда Вону был на улице, где никто не мог их поймать. Он идиот, если не заметил, что, как только он вернулся в класс на время обедов, Мингю стал есть со своими друзьями и перестал разговаривать с ним. Вону идиот, если заметил это и все еще хочет быть милым к кому-то настолько отбитому и отвратительному, как Мингю. — Я жалок, — голос Мингю сбивается между слов, и это отстой. — Мои лучшие друзья просто едут в круиз, который устроили их родители. Звучит весело, они хотят поехать. Но я бы так не поступил, даже если бы круиз был потрясным: я бы остался здесь, с друзьями, если бы они не хотели, чтобы я уезжал. Так что теперь я веду себя, словно это конец света и я умру в одиночестве. Чоль прав, я внимание-блядь. Вону поджимает губы на мгновенье. — Тебе нравится внимание. Но это не делает тебя жалким. Любой бы расстроился, если бы его кинули. Это... неожиданно. Никто никогда не говорил ему такого. И Мингю пялится на него, пялится на Вону, чуть дрожащего в своей черной куртке, с розовыми от холода щеками и носом, но абсолютно точно Мингю не собирается уходить, пока его проблема не будет решена. Вону сочувствует, а не жалеет; понимает, а не смотрит снисходительно, а еще выглядит так притягательно, так... надежно. Словно Мингю может отпустить все, что хочет и пытается сказать, все страхи и сомнения, которые держал в себе годами. И из всех, кого Мингю знает в своем маленьком ограниченном мирке, Вону это не отпугнет. Вону останется. Он чувствует, как его мозг расходится по швам, как рушатся все стены, что он возводил внутри, и решает, что плевать, хотя бы ненадолго. — Чувак, — говорит Мингю, шмыгнув носом, — это прозвучит реально странно и немного по-гейски, но ты не мог бы, кхм, обнять меня на секундочку? Следует короткая пауза. — Что? — спрашивает Вону, подходя чуть ближе, чтобы лучше слышать. Или, может, потому что он хочет заставить Мингю произнести это снова. Оба варианта имеют место, если речь идет о Чон Вону. Мингю бы смутился, но сейчас его более заботит влага, подступающая к глазам и размывающая обзор, словно он внутри мыльного пузыря. — Ты не мог бы, эм, обнять меня? — его голос снова срывается. — Всего на пару секунд, клянусь. Длинные худые руки Вону обнимают его еще до того, как предложение заканчивается. Прежде чем Мингю успевает подумать о том, что это плохая идея, или хотя бы проморгаться, чтобы прогнать слезы из глаз, его нос уже упирается Вону в плечо, а его волосы щекочут щеку, руки Вону обхватывают его плечи, а грудь почти касается груди Мингю. Так много Вону, Вону, Вону, Вону, что разум Мингю затуманивается, и он почти забывает дышать. Вону не говорит — не бормочет слащавые "ничего" или мизерные "все будет в порядке", "все будет хорошо" — но рука перемещается с плеча, чтобы мягко коснуться волос Мингю, слегка запутаться в них, провести вверх и вниз, и еще, и еще, пока Мингю не понимает, что Вону гладит его по волосам. И это, кажется, охренеть как приятно. Мингю прикрывает глаза и дает нескольким слезам спуститься по щекам и оставить маленькие влажные пятна на куртке Вону. Он уже и забыл об уюте, о тепле, о спокойствии, которые приходят с объятиями, забыл о людях, которые искренне готовы подарить все это. Всех обнимают в детстве. Мингю любил обнимашки, когда был ребенком, больше всего от мамы. Мамы всегда обнимают по-особенному. Когда Мингю стал слишком взрослым, чтобы хотеть объятий от мамы или от друзей? Когда случилось так, что единственными объятиями, на которые он рассчитывал и которых хотел, стали приветствия с парнями одной рукой, что были больше похожи на смесь из захвата шеи и удара телами; или же переслащенные бессмысленные объятия милой девушки, плотно прижимающейся к нему, чтобы он мог почувствовать ее грудь, и оборачивающей тонкие руки вокруг его талии не ради комфорта, а ради того, чтобы подразнить и пофлиртовать? Он едва видит свою маму теперь: она всегда на работе допоздна, а он всегда где-то шляется с друзьями. Когда в последний раз он обнимал ее или давал ей обнять себя? У Мингю болит голова. Сердце болит тоже, и он не уверен, что из них сильнее. Это общая боль: первое подстегивает второе, второе распаляет первое. Он не хочет думать об этих вещах, не хочет чувствовать еще больше тупой боли в груди, словно всего, чего он когда-либо желал, теперь недостаточно, и та единственная частичка сомнения разрывает все его существо на кусочки. Так что он прикрывает глаза и дает Вону обнимать себя, забывает обо всем, кроме тепла руки в его волосах и крепкого тела напротив. Они стоят так намного, намного дольше, чем пару секунд. Мингю застыл на месте и не двигает руками, чтобы обнять Вону в ответ, но, когда Вону отпускает его и отодвигается, Мингю вдруг отчаянно, скрупулезно мечтает вернуться и сделать это. — Теперь ты в порядке? — Вону спрашивает, его голос едва громче шепота. Он, должно быть, немного смущен тоже, потому что его взгляд держится где-то чуть выше правой брови Мингю. — Чувствуешь себя хоть немного лучше? — Ага, — мямлит Мингю тихо и истерично трет лицо рукавом своей куртки, чтобы стереть несколько влажных дорожек с щек, его лицо краснеет и выглядит болезненным. — Я... Он хочет пошутить, вернуть обратно беззаботное настроение, к которому так привык. Часть его — голос на задворках сознания, который говорил ему в третьем классе, что парни лучше девочек в спорте, в шестом классе, что настоящие мужики не плачут, а в восьмом классе, что она такая стерва, потому что у нее пмс — хочет, чтобы он беспечно пошутил о том, что потерял несколько очков в мужественности, а после никогда не заговаривал об этом. Он говорит голосу заткнуться нахер и вместо этого отвечает, — Спасибо. Вону кивает, а затем, — У тебя ресничка на щеке. Мингю шмыгает носом и поднимает руку, тыкая пальцами в свое лицо. — Где? — С другой стороны, около носа, нет, не так близко, господи, дай я просто... И Вону касается лица Мингю. Он проводит холодными пальцами по скуле Мингю, легонько сжимает его кожу под левым глазом. Они ледяные, как сосульки, но касание все еще чувствуется оголенным проводом, пробуждая к жизни, оставляя огненный след, словно желая выжечь отпечаток на щеке Мингю. Мингю пытается не дрожать, не выдать все, когда Вону аккуратно берет ресничку и сдувает ее с пальца. — Ты не дышишь, — Вону говорит ему. Мингю испускает тяжелый вздох, только теперь понимая. — Оу, — это должно быть причиной тому, что он чувствует, как его ребра и все внутренние ограны воспламеняются. Да. Это и есть причина. Вону смотрит на него взглядом, который Мингю не может до конца распознать, но внутри единственного взгляда больше эмоций и мыслей, чем он когда-либо видел на лице Вону до этого. Это немного гипнотизирует. Но затем Вону делает шаг назад, обратно к здравому смыслу и безопасности, достаточно, чтобы они до сих пор стояли близко, но не достаточно, чтобы Мингю мог чувствовать тепло, исходящее от его тела, и Мингю понимает, что ненавидит это. Так что шагает вперед, навстречу ярко-желтой предупреждающей табличке пожалуйста-не-пересекай-эту-линию, сокращая расстояние между ними снова. Вону слегка щурит глаза на это, но не двигается, просто остается стоять так близко, что пар от их дыхания смешивается с каждым выдохом в единое облако. — Хороших каникул, Мингю. — У тебя есть мобильный? — Да. — Дашь мне свой номер? — Зачем? — Потому что я хочу писать тебе на каникулах. Кончики ушей Вону розовеют снова, но это может быть и от холодного ветра. Он достает свой мобильный из кармана куртки. — Ладно. Минутой позже номер Вону вбит в память телефона Мингю, а его щеки горят красным. От холода. Это от холода. Просто очень холодно на улице. — Я лучше, эм, пойду тогда, — он говорит неловко. — Поговорим позже? — он ненавидит, что это оборачивается в вопрос. Вону молчит мгновенье, кусая нижнюю губу, но затем поднимает взгляд на Мингю и улыбается, показывая ровный ряд зубов и кривя нос, его улыбка большая, теплая и такая красивая. Мингю только что назвал парня красивым. — Ага, — отвечает Вону. — Поговорим позже. Внезапно это слишком, смотреть на него — слишком, и Мингю машет рукой неуклюже, оборачивается и бежит. Он не останавливается ни в конце улицы, ни за углом, когда Вону уже не видит его. Он не останавливается, пока не достигает своей улицы и не хватает воздух ртом. Блять, кажется, он мне нравится — Мингю понимает, грудь болит, в голове каша, нос забит, щеки жжет от ледяного ветра, пальцы немеют, и все замерзло, кроме единственной точки на его лице, что все еще горит от прикосновения Вону. Мне реально, реально блядски нравится Чон Вону.