Reckless, Wild Youth

Мингю нравится Вону. Другой парень. Мингю нравится парень. Мама Мингю вынуждена работать вплоть до кануна Рождества, так что весь дом в его распоряжении, и он расхаживает по нему, пережевывая эту мысль, прокручивая ее в голове снова и снова. Мингю может быть глуповатым иногда, но даже ему хватает мозгов не пытаться убеждать себя, что это всего лишь игры разума, что на самом деле ему не нравится Вону — потому что нравится, он знает, даже думать о таком глупо, и красивое лицо, от которого в его животе затягиваются узлы, это подтверждает — и он был бы идиотом, если бы пытался обмануть себя, но от этого всего осознание становится только тяжелее. Ему нравятся девушки. Ему нравились девушки все это время, и он уверен, что нравятся и сейчас — нравятся их милые губы, шелковистые волосы и то, насколько они мягкие на ощупь, а рост Мингю позволяет ему практически топить их в объятиях. Так каким образом ему нравится еще и Вону? Для этого есть название, думает он, но не может вспомнить, да и никогда не слышал, чтобы его употребляли в школе, и, ко всему прочему, слишком трусит, чтобы загуглить. Может, все потому что это Вону. Может, потому что он первый человек, с которым Вону имел полноценный разговор, в истории школы; он первый человек, который видел улыбку Вону, слышал его смех, и в какой-то степени это делает Мингю особенным, а Мингю обожает чувствовать себя особенным. Вону — привлекательный парень, без сомнений, так что это, наверное, тоже имеет значение... Если бы Мингю все это время знал, что ему тайно нравятся парни, ему бы было легче принять это теперь. Но все произошло внезапно, как ему кажется — или, возможно, зависания с геем в таком количестве как-то ускорили его собственные гейские метаморфозы или что-то такое. Но это не отменяет того факта, что существуют две очень важные сложности для Мингю: во-первых, он может встретить некоторые серьезные последствия в своих кругах за то, что встречается с парнем, особенно когда этот парень Чон Вону, и его команда не увидит никаких побед в ближайшее время; во-вторых, он все еще должен заставить Вону влюбиться в него по условиям спора. Мингю, влюбленный в Вону не входил в изначальный план. Его телефон — что он выключил на ночь и на котором затем запустил системное обновление, занявшее намного больше времени, чем должно было бы — наконец-то заканчивает прогружаться и тут же подает сигналы о жизни с такой силой вибраций, что почти падает со стола. И душа Мингю уходит в пятки, когда он думает, что это может быть Вону. Он прыгает на кровать за телефоном и открывает сообщение. Оно не от Вону. Это сообщение из снэпчата от Сынчоля. Охренеть какое длинное сообщение. Мингю напрягает челюсть на мгновенье, когда вчерашняя тревога поднимается снова, но послушно открывает историю и тыкает на нее. Это дотошная и чересчур информативная подборка фоток и видео Сынчоля и Чихуна, собирающих чемоданы, едущих к круизному кораблю, ждущих в очереди со своими семьями, а затем сидящих в своих комнатах. Каждая часть имеет подпись, начиная от Нам пришлось проснуться в четыре ебаных утра ради этого??? и заканчивая Эта очередь никогда не кончится, где же наш Гю, чтобы он плохо пел нам песни Кэти Перри, взрывая наши головушки?, а еще Простииии, не злись на нас больше, Гююю. Даже Чихун отправил ему около дюжины историй — что-то, чего он обычно избегает; он вообще скачал снэпчат, только потому что Сынчоль его заставил — с подписями типа Прости, что киданули тебя, чувак и Было бы класснее, если бы ты был с нами. Мингю разрешает себе дышать, вдруг вымотанный, он свешивает голову с кровати, чувствуя приливы крови, от которых все кружится. Им все еще не плевать на меня, им жаль, они думают обо мне. Он повторяет это самому себе, словно мантру или молитву, снова и снова, пока не начинает верить и не чувствует себя лучше. Они думают обо мне, они хотят, чтобы я был с ними. Все в порядке. Мы в порядке. Он отвечает им обоим сообщением с извинениями за то, что вспылил вчера, а затем пытается сделать вид, что полностью развлекается без них, а не зарывает себя в мыслях (чем реально заниматься весь день), он включает музыку на ноутбуке на максимальную громкость, снимает себя танцующим по всему дому и отправляет им это тоже. Когда он успокаивается, однако, он снова возвращается к безделью, не считая расхаживаний по комнате и переживаний о чувствах к Вону. Даже их примирение с Сынчолем и Чихуном ничуть не приносит ему облегчения. Блять. Сынчоль и Чихун. Что они подумают о Мингю, если он расскажет им? Несмотря на то, что он убеждал их в классности Вону и пытался заставить их принять его, Мингю даже не знает, останутся ли они его друзьями, если он скажет, что ему нравится парень. Это ужасно. Он мечтает никогда не принимать тот вызов и никогда не заговаривать с Вону в сентябре. Тогда Мингю мог бы быть счастливым и мирно гетеросексуальным, он бы закончил свой выпускной год так, как всегда планировал, со своими друзьями, с баскетбольной командой, а еще, возможно, с очень милой девушкой. Его мобильный издает звук, и Мингю снова кидается на кровать, чтобы схватить его, почти выворачиваясь от нетерпения. Это сообщение от Вону. В парке недалеко от моего дома залили каток. Если у тебя есть коньки, не хочешь сходить покататься? Он пишет с абсолютной пунктуацией, с расставленными большими буквами, идеальным синтаксисом. Это так придурочно и так пиздецки очаровательно. Черт, он реально нравится Мингю. Да, конечно! Где встретимся? Кажется ли он слишком нетерпеливым? Да. Думаю, ты живешь с другой стороны от школы. Давай встретимся напротив школы и пойдем в парк оттуда? Нет проблем. Увидимся через десять минут! Мингю откидывает свой телефон, смотрит, как тот отскакивает от подушки обратно на кровать, а затем зарывается лицом в одеяла и визжит, как девчонка, получившая приглашение на выпускной от парня, который ей нравится. Тринадцать с половиной минут спустя Мингю у школьных ворот, где Вону уже ждет его. Сердце Мингю пропускает удар, а затем заходит с двойной силой. Они виделись в последний раз около суток назад, но сейчас кажется, словно прошли годы. Вону одет, как любой другой худощавый подросток — в парку и протертую старую бини, хотя каким-то образом на нем это выглядит привлекательно. — Прости, я опоздал, — говорит Мингю, пытаясь отдышаться после бега. — Я, эм, не уследил за временем. По правде говоря, он потратил на сборы намного больше времени, чем планировал. Он должен был найти что-нибудь, что можно надеть, чтобы это выглядело хорошо, должен был уложить волосы, выбрать подходящую обувь, что, как он понял уже на полпути, не имеет значения, потому что они скоро переоденутся в коньки. А потом он рылся в шкафу в попытках найти сами коньки и наконец добирался до школы путем чередования быстрой ходьбы и марафонского бега. — Ты не опоздал, — Вону говорит, и, должно быть, солнце просто отражает блеск льда и снега, украшая все возможные поверхности этим днем, а температура упала ниже нуля за ночь, но его глаза, кажется, сияют. — Три минуты — это ничего. — А, конечно, конечно. Бля, пожалуйста, дай мне минутку, думаю, я сейчас сплюну свои легкие, — Мингю опирается на свои колени и забирает ртом побольше воздуха. Вону терпеливо ждет, пока Мингю не перестанет дышать так, будто у него приступ астмы, а затем говорит. — Пойдем? Мингю выпрямляется и смотрит на Вону. Блять, мне очень нравится этот парень. Он надеется, что чем чаще он будет говорить себе это, тем меньше это будет шокировать его каждый раз, как он видит лицо Вону и понимает, что да, это происходит, это реальность. — Ага, конечно. Прогулка до катка медленная и спокойная — приятный контраст с лихорадочным путем Мингю до школы. Вону ходит не спеша, как узнает Мингю, что обычно адски выводит его из себя, потому что он всегда куда-то спешит и у него нет времени, чтобы плестись; но почему-то он не раздражается, сокращая длину своего шага и замедляя свои гигантские, как у жирафа, ноги, чтобы идти рядом с Вону в одном темпе. Это приятно, потому что Вону помогает Мингю увидеть все те вещи, что он не замечал, отвлекаемый шумными друзьями или музыкой, звучащей в наушниках. Мингю следит за Вону, едва скрывая свое обожание, когда тот погружается в окружающий его мир; он следит за тем, как Вону с интересом смотрит на последних птиц, все еще летающих по округе перед своим перелетом; как Вону аккуратно делает каждый шаг, чтобы хруст льда под его ботинками приносил максимальное удовлетворение; как он играет с паром от дыхания, пытаясь выдохнуть кольца, хотя и знает, что это невозможно. — Как ты делаешь это? — Мингю, наконец, спрашивает. — Что? — Ну, делаешь все веселым для себя, когда просто гуляешь. Ты превращаешь это практически в игру. Вону испускает свой фирменный выдох-смешок, хотя он звучит немного мрачно. — Когда у тебя нет друзей, учишься делать себя счастливым и занятым, на деле занимаясь примерно ничем. Мингю думает об этом. — Когда я был ребенком и нам надо было ехать два с половиной часа, чтобы попасть к бабушке, я играл в игры, которые встречал за окном. Ну, например, если на стекле было пятно. Я представлял, что это маленький человечек, прыгающий по зданиям и заборам, которые проносились мимо. Там были правила, например, что человек-пятно не должен был касаться земли, так что ему приходилось прыгать по крышам и фонарным столбам и все такое. Вону улыбается. — Я тоже делал так. — О, здорово. Думал, я был один такой. Они доходят до катка, маленького и квадратного, ограниченного низкими деревянными стенами, что чуть ниже колена, и определенно созданного путем заливания воды внутрь квадрата и его замораживания ночью. Он установлен посреди открытого поля около теннисных кортов и детской площадки. На катке несколько людей, в основном семьи, живущие неподалеку, которые разрешают своим детям возиться на льду и играть в хоккей маленькими пластиковыми клюшками с детскими воротами, которые не достигают даже бедер Мингю. — Этот парк для меня как второй дом, — говорит Вону, когда они садятся на ближайшую лавочку, недалеко от вымученной мамочки, успокаивающей суетливого ребенка, и надевают свои коньки. — Он буквально, ну, в двух кварталах от моего дома, так что я прихожу сюда все время. Я приходил сюда покататься каждый год с тех пор, как мне исполнилось шесть. — Он классный, — Мингю говорит на автомате. Не то чтобы он вправду считает парк классным, потому что на самом деле парк как парк и он выглядит как любой другой детский лабиринт с неправильным представлением природы; но Мингю нравится картина шестилетнего Вону, неуклюже скользящего по льду, возможно, с дрожащими ногами и мертвой хваткой на рукаве родителя, как это было у Мингю. Вону выходит на первый в этом году лед так естественно, словно был рожден для этого, и Мингю замирает и смотрит, парализованный на мгновенье, на то, как изящно Вону движется на таком неправильном, неровном льду. Вону делает круг по всей площади и останавливается напротив Мингю там, где он до сих пор по-идиотски застыл. — Ты катаешься или что? — Конечно, да, — Мингю отвечает, тоже по-идиотски, переваливаясь через стену, и мгновенно генерируя потрясающую идею. — Эм, эй, я не очень хорош в этом. То есть я очень новичок. Вону поднимает левую бровь. — Правда? — он протягивает. — Ага. Так что ты должен, ну, конкретно придержать меня за руку. Чтобы я не упал. Другая бровь поднимается тоже, пока Вону не смотрит с иронией, но, очевидно, довольный. — Ты принес свои коньки. Могу предположить, ты знаешь, как ими пользоваться. Черт. Попался. — Не хочешь подержать меня за руку просто так? — Возможно, если бы нас не окружали семьи. Я не очень горю желанием увидеть, как моя соседка уводит своего ребенка подальше от меня, словно я переродившийся Люцифер, из-за того, что я держу другого парня за руку. — Черт, ладно, — Мингю спотыкается на катке с грацией носорога с дротиком от транквилизатора в шее, и дает себе пару секунд, чтобы привыкнуть ко льду. — Но ты бы определенно взял меня за руку, если бы здесь были только мы, так? Вону улыбается ему и говорит, — Возможно, — а потом уезжает. Мингю ухмыляется ему вслед, чувствуя легкое головокружение, и догоняет, как может, не привыкший к грубой поверхности льда под ногами, практически врезаясь прямо в сопливую четырехлетку, что стоит бездвижно посреди катка. Они проводят так весь день, каток такой маленький, что по существу это больше похоже на Мингю, догоняющего Вону, или, чисто случайно, Вону, догоняющего Мингю. В конечном итоге, солнце начинает садиться, скрываясь за грузными серыми облаками, семьи расходятся по домам, а Мингю не чувствует пальцев ног. Когда лед становится слишком неровным и испещренным путями, чтобы кататься, Вону останавливается и оборачивается к Мингю. — Хочешь уйти? Я не чувствую своего лица. — Я тоже, — Мингю говорит, спотыкаясь на словах, потому что губы и челюсть онемели. Вместо того, чтобы чувствовать абсолютный холод, он чувствует пот, текущий по вискам и по задней поверхности шеи, скрытой под воротником куртки и шарфом; ему нестерпимо жарко. — Черт, мне нужен какой-нибудь кофе, или горячий шоколад, или что-нибудь, срочно. Почему бы им не построить гребаный Старбакс где-нибудь поблизости? Вону, шатаясь, падает на лавочку, втирая тепло руками в свои ноги. — Можешь зайти ко мне домой, если хочешь. У нас есть растворимый горячий шоколад на кухне, думаю. Мингю останавливается и уставляется на него, на секунду забывая о своих задеревеневших ногах. — К тебе домой? Туда, где ты живешь? Вону бросает ему взгляд. К сожалению, не тот, на который надеялся Мингю, или, может, не надеялся, он не может вспомнить. — Я предлагаю тебе зайти на горячий шоколад, а не чтобы заняться сексом в моей спальне, пока родителей нет дома. Мингю издает короткий звук умирающего животного в горле и внезапно бесконечно благодарен, что его лицо уже красное от холода и катания. Вону, кажется, не замечает. Он занят регулированием молнии на куртке, двигая ее вверх и вниз, потому что не уверен, слишком жарко ли ему или слишком холодно. — Ну так? — он спрашивает, хватая свои коньки за шнурки и перебрасывая их через плечо, и вздрагивает, когда лезвия ударяют его по лопаткам. — Хочешь зайти или нет? Впервые Мингю побывал дома у другого ребенка, когда ему было девять. Он хорошо помнит это. Тогда отец еще был с ним, а Мингю еще думал, что любит его. Ему нравилось подбегать к отцу, чтобы тот поднимал его в воздух и кружил над своей головой, когда Мингю был достаточно маленьким, чтобы не повредить отцу позвоночник, и достаточно маленьким, чтобы думать, что почти дотягивается до облаков, блаженно скользящих по небу, и пытаться схватить их своими маленькими ручками. Пальцы отца были грубыми от руля в руках по пути на безымянную работу и от вечных сигарет. Он пах мятной жвачкой и каким-то Типичным Отцовским Одеколоном, который Мингю тайно любил, а его одежда всегда была окружена легким шлейфом никотина. Мама Мингю ненавидела этот запах. Она всегда упрекала его. Когда Мингю случайно слышал их ссоры, он часто вылавливал слова и фразы, которыми они бросались, типа "наследство в виде рака легких для твоего сына", "отвратительный", "ты о нас совсем не думаешь" и "тиран". Хотя он никогда не переживал об этом, и, даже когда их голоса становились громче во время криков, он заглушал их, увеличивая громкость мультиков и максимально шумно пережевывая свои сладкие хлопья, рассадники кариеса. Он думал, что ссоры были нормой для них; он думал, это очевидно, что его мама кричала так только потому, что любила отца и не хотела, чтобы он заболел. Позже, когда Мингю стал старше, он понял, что она кричала не о сигаретах. Совсем не о сигаретах. Его мама выбрала курение как объект ссор, потому что так было проще, курение стало козлом отпущения; маленькая песчинка в гребаной горе проблем их брака. И чем больше песчинок находилось на протяжении лет, тем больше Мингю ненавидел отца, тем больше сожалел о слезах, что пролил, смотря, как отец уходит из дома с единственным чемоданом в руках, даже не обернувшись на сына. Так или иначе, ему было девять лет, когда его наконец пригласили к кому-то в гости. Мингю был белой вороной, синей точкой, в то время как все остальные были красными. Это единственное объяснение, которое он мог дать малолетнему себе о том, почему у него никогда не было отношений понарошку в детстве, почему его никогда не приглашали на дни рождения, в музеи или на ночевки. Однажды он увидел своих одноклассников, едущих вместе на велосипедах в продуктовый, чтобы купить шипучек и колечек с леденцами, так что сдирал кожу на локтях и разбивал колени три с половиной месяца подряд, пока не научился ездить на "взрослом" велосипеде без дополнительных колес, как и все другие дети, просто на случай, если кто-нибудь позовет его покататься. Никто никогда не звал. Это было впервые. Тот ребенок был его одноклассником и спросил, не хотел бы он "потусить" (дети больше не говорили "играть" — напоминал себе Мингю — они говорили "тусить"). Мингю был таким взволнованным и нервным, что, казалось, его стошнит прямо на кожаную пропахшую табаком обивку отцовской машины. Когда отец высадил его на обочине, и он побежал к двери дома, чтобы нажать на звонок, умная его часть, даже для мальчика девяти с четвертью лет, задумалась, не было ли это все одной большой шуткой, и был ли ребенок вообще дома, или, может, он дал неправильный адрес, и потом будет смеяться Мингю в лицо в школе. Ребенок, чье имя Мингю уже забыл, был дома и открыл дверь. Мингю не смог бы вспомнить его лицо, даже если бы попытался, но он помнит, что на его маленькой голове была бейсболка с названием какой-то команды, его нос был заложен, а сам он выглядел немного заскучавшим, или, быть может, его лицо просто всегда было таким. Они зашли внутрь и поднялись к нему в комнату, чтобы поиграть в видеоигры. Его мама была дома, но, как и все домохозяйки, в гостиных у которых есть целая полка, уставленная футбольными трофеями и наградами по карате, словно это золотые статуэтки Эмми, как все домохозяйки, которые дают своим детям готовые обеды в пластиковых коробках вместо того, чтобы тратить время на готовку — ее присутствие было едва ощутимо. Она сидела в гостиной, задрав ноги на диван, и смотрела какое-то токшоу о ворующих подростках или что-то такое, пока Мингю и шмыгающий носом ребенок играли в приставку, и Мингю оказывался убитым, о ужас, каждый чертов раз. Он никогда в жизни не играл в эту игру, и, когда ребенок спросил, почему он настолько ужасен в ней, Мингю объяснил, немного смущаясь, по-детски шепеляво, что его мама считает ее слишком жестокой и что он сможет купить ее только тогда, когда станет взрослым и у него будут свои деньги. — Это так странно, — сказал ребенок, а затем спросил, не хочет ли он выйти на улицу поиграть в баскетбол вместо этого. Как оказалось, Мингю был ужасен еще и в баскетболе. Он пропускал бросок за броском и постоянно гонялся за мячом, когда тот укатывался по наклонной дороге, чуть ли не сбиваемый проезжающими машинами в процессе. Он кротко извинялся снова и снова перед ребенком, который пожимал плечами и говорил, что ничего страшного. Тот ребенок никогда больше не звал Мингю "потусить". Неделями позже Мингю узнал, что тот болел и никто из его друзей не пришел в тот день, потому что они не хотели заразиться. До смерти заскучав, ребенок решил, что может с легкостью заполучить пару часов развлечения от кого-то, у кого не было своих друзей, и кто по этой причине определенно с охотой бы делал, что попросят. И даже так, даже когда ребенок нашел кого-то без друзей и горящего желанием делать, что просят, он все равно посчитал его слишком скучным и бесполезным, чтобы пригласить еще разок. В девять с четвертью лет Ким Мингю получил два важных урока. Во-первых, если ты не умеешь играть в стрелялки достаточно хорошо, то ты неудачник, если говорить о североамериканском подростке. Во-вторых, по негласным законам государственной школы, в каждом классе всегда должен быть Ребенок, который никому не нравится и с которым никто не хочет "тусить", и, видит бог, Мингю поклялся жизнью: он абсолютно удостоверится, что никогда не станет им снова. Дом Вону оказывается маленьким желтым таунхаусом в ряду абсолютно идентичных однотипных домов. С целью увеличить тот минимум пространства, который у них есть, весь первый этаж открыт. Глаза Мингю находят небольшое крыльцо, кухню, гостиную, лестницу на незнакомый второй этаж, а затем возвращаются снова к крыльцу, беспрерывно петляя между ними, потому что нет стен, что остановили бы его. — Просто брось свою куртку и коньки где-нибудь, — говорит Вону, уже сняв ботинки и направляясь к кухне. Мингю подчиняется, неуклюже расстегивая молнию на куртке и кладя ее на маленькую белую лавку около двери. Под лавкой находится куча хаотично набросанных ботинок: некоторые из них сникерсы, но большинство зимние ботинки, что соответствует сезону; некоторые, Мингю знает, должны принадлежать отцу Вону, потому что ни один старшеклассник не надел бы их никогда в жизни, а еще некоторые ботинки явно женские и, как он догадывается, должны принадлежать маме Вону. Или, может, сестре. Мингю не знает, есть ли у него братья или сестры. К тому моменту, как Мингю заходит в кухню, что занимает у него около четырех шагов, Вону уже сидит у маленького прямоугольного кухонного островка и ждет, когда вскипит чайник. Мингю скользит на один из трех коричневых стульев, стоящих по другую сторону островка, и сдержанно смотрит на спину Вону. Вону выглядит более раскованно здесь, чем в школе — он сидит высоко, с прямой спиной, не наклоняется вперед, как всегда делает в классе. Строгая линия его губ здесь расслабленная и более мягкая. Мингю удостоверяется, что он вне обзора, и его взгляд скользит вдоль мышц, покрывающих плечо Вону, вниз к руке и локтю, еще ниже к запястью, пока не находит его длинные пальцы, настукивающие какой-то случайный ритм на гранитной столешнице островка. — Почему ты пялишься на меня? Мингю подпрыгивает. — Я, эм, не пялюсь? Вону оборачивается, упираясь одним коленом в стойку, чтобы посмотреть Мингю прямо в глаза. Вону впервые — понимает Мингю — смотрит на него сверху вниз. Он почти всегда сидит, но, даже когда они оба стоят, Мингю все еще слегка выше. Шея Мингю чуть не скрипит из-за непривычного угла, под которым приходится смотреть вверх на кого-то. — Когда ты привык к тому, что люди не смотрят на тебя, — говорит Вону, — становится довольно легко сказать, если кто-то смотрит. Ты чувствуешь себя лучше? — В каком смысле? — Ты был, кхм, немного расстроен вчера. Я подумал, что физический труд обычно помогает мне очистить мысли. Катание на коньках помогло? Он сделал это для меня. Сердце Мингю бьется, как сумасшедшее, под ребрами так сильно, он наполовину уверен, что Вону может услышать это, может слышать, как оно пытается превратиться в кровавое месиво, встречаясь с крепкими белыми костями. Он сделал это, потому что беспокоился обо мне. — Я, — он говорит без задней мысли, — думаю, время, проведенное с тобой, помогло мне. Не катание. Вону смотрит на него несколько секунд, которые кажутся минутами. Его выражение лица, как и всегда, осторожно и тщательно скрыто. — Как же ты бесишь, — он говорит наконец, оборачиваясь обратно к только что вскипевшему чайнику, из носика которого валят клубы пара. Мингю не понимает, почему Вону продолжает повторять это, или почему то, что он сказал, бесит, но Вону улыбается ему, протягивая дымящуюся кружку растворимого горячего шоколада из бордовой фарфоровой емкости, и этого достаточно. Он замечает, как все переживания и сомнения вокруг Вону исчезают, когда тот рядом. Словно пребывание рядом с Вону говорит ему, что все в порядке, что его чувства не неправильные или противоестественные. Словно быть с Вону — что-то, что имеет место, и чувствуется невероятно правильным. Мингю больше не выпадает шанса погулять с Вону до Рождества, но он писал ему сообщения каждый день. Он переживал, что Вону начнут раздражать бесконечные словно штампованные сообщения, но тот прилежно отвечал на каждое, даже если и несколькими часами позже. Наступает канун Нового года, и Мингю потратил четыре дня в попытках понять, стоит ли ему пойти на вечеринку, которую устраивает разыгрывающий их баскетбольной команды, Пирс. Мингю ходил на них каждый год и никогда не жалел, но в этот раз он будет один, без Сынчоля и Чихуна поблизости. Хотя он и знает всех остальных, но чувствует, словно потеряется без Сынчоля, который контролировал бы течение вечеринки, который бы точно знал, когда начать играть в "Я никогда не", когда пойти дико танцевать в гостиной или когда развалиться в гараже, слушая надрывающиеся звуки гитары. Он чувствует, что будет скучно без Чихуна, смущенно смотрящего на весь хаос, происходящий вокруг, словно благонадежная горгулья. Мингю знает, что он не может положиться ни на кого так, как на Чихуна, если речь идет о завязывании интересного разговора или саркастичных комментариях о других завсегдатаях вечеринок, когда Мингю хочется сделать передышку и посидеть в стороне. Он серьезно собирается пригласить Вону, но затем передумывает. Чем больше он пишет Вону и узнает о нем из его сухой прямолинейной манеры речи, которая просачивается даже через сообщения, тем больше Мингю уверен, что его чувства реальны, ужасающе реальны. Но даже когда он чувствует, как его сердце подскакивает к горлу, каждый раз, как он пишет Вону или, черт, думает о нем — Мингю есть Мингю, а Вону есть Вону. И Мингю понятия не имеет, как остальные отреагируют, если он приведет Вону на вечеринку. Боже, он просто ходячая катастрофа. Полнейший мудак. Но тревога нарастает, когда он уже собирается выходить, так что он медлит около входной двери и все-таки пишет Вону. Я собираюсь на новогоднюю вечеринку. Просто несколько чуваков из параллели, ничего грандиозного. (Гребаный лжец, в его руках ни много ни мало билет на крупнейшую вечеринку этой зимы.) Хочешь быть моим "плюс один"? Мингю приходится подождать десять минут, чтобы получить ответ. Прости, я не очень подхожу для вечеринок. Тебя засмеют за то, что привел меня, в любом случае. Иди и повеселись. Мингю забирает губами воздуха и осознает, что все это время не дышал. Он не знает, как понимать то странное чувство, извивающееся, как змея, в его животе — рад ли он, что Вону ответил отказом? Разочарован ли? Буррито, которое он съел на обед, не согласно с ним? — он не имеет ни малейшего понятия, но, что бы это ни было, оно заставляет его чувствовать подступающую тошноту. Уверен? Будет классно. Пьяные школьники, музыка и все такое. (Он сомневается, прежде чем добавляет) Они не будут против тебя, серьезно. Если ты стесняешься, доверься мне, они будут в стельку еще до полуночи. Очень мило с твоей стороны, но я буду просто смотреть концерты по телевизору. Будь осторожнее. Будет отстойно, если мой единственный друг умрет от алкогольного отравления перед экзаменами. Эй, не говори так. Я здесь пытаюсь насладиться зимними каникулами. Поговорим позже, Мингю. В конце концов, он опаздывает на вечеринку, что не имеет особого значения, потому что, как всем известно, новогодние вечеринки не разгоняются в полную силу раньше одиннадцати вечера. Мингю входит, когда на часах десять тридцать шесть, и его встречают громкими приветствиями, а парочка одноклассников уже явно навеселе. — Мингю, братан, пиздец ты опоздал! — Пирс завывает, затягивая его шейным полузахватом в самый эпицентр вечеринки. — Мы думали, ты не покажешь тут своего страшного лица, если президента и его цепного пса не будет. Мингю натягивает на лицо улыбку, смеясь и выкрикивая что-то похожее на "Я что, подружка Сынчоля? Я могу ходить, куда, блять, хочу и без него". Музыка слишком громкая, думает он, какие-то электронные треки бьют по его мозгу, словно кувалдой. Девушка смеется где-то позади, и это звучит слишком резко и пронзительно, как будто скрип ножа по тарелке. Пирс пихает ему в руки красный пластиковый стакан, прямо как в подростковых фильмах, полный чего-то, что должно быть пивом, и все, чего хочет Мингю — оказаться дома. Или с Вону. Он мечтает, чтобы Вону на самом деле пришел. Даже если у остальных съедет крыша от этого, и они перестанут разговаривать с ним, Мингю думает, что он бы повеселился с Вону здесь. Они могли бы сидеть на уродливом раздвижном диване мамы Пирса в подвале, где всегда слишком холодно, чтобы кто-то хотел продолжить вечеринку внизу. Они бы могли сидеть в спокойной тишине, возможно, деля одно пиво на двоих. Или, может, Вону не нравится пиво, и в таком случае Мингю определенно бы проглотил свою гордость и попросил у девочек какой-нибудь лимонад или фруктовый "девчачий коктейль", что, блять, угодно — он бы сделал это, не мешкая. Они могли бы негромко разговаривать, даже когда музыка разрывает колонки наверху, о чем угодно, обо всем сразу или ни о чем. Мингю бы узнал, как Вону выглядит подвыпившим, делает ли он маленькие глотки или большие, легко ли его берет, краснеет ли его лицо; а еще Вону бы засмеялся настоящим, полноценным смехом, пьяным смехом, а не своим тихим выдохом-смешком, который иногда звучит так, словно Вону боится создавать слишком много шума и привлекать к себе внимание. Мингю хотел бы увидеть эти стороны Вону. Друг друга его бывшей или кто-то там спрашивает, чувствует ли он себя нормально, и Мингю тут же допивает половину своего стакана. На него смотрят люди здесь. Он не может думать об этом парне сейчас. Вечеринка выходит на другой уровень в одиннадцать пятнадцать. Мингю окончательно напивается, достаточно, чтобы забыть о Вону на время, и возвращается к почти нормальной версии себя. Он играет в алкогольные игры с друзьями, танцует с несколькими девушками, обещая одной, Наоми с довольно смуглой кожей и приятным чувством юмора, что поцелует ее, когда часы пробьют двенадцать. В одиннадцать сорок восемь он думает о Вону снова. В одиннадцать сорок девять он понимает, что даже алкоголь, бурлящий в его жилах и делающий все расплывчатым, словно он смотрит сквозь донышко стакана, не помогает ему почувствовать себя лучше в ситуации с Вону. В одиннадцать пятьдесят он понимает, что не хочет находиться здесь, и хочет разделить полночь с Вону, а не с кем-либо в этом доме. Он неуклюже извиняется перед Наоми и оправдывается первым, что приходит на ум и имеет хоть немного смысла — что-то пошло не так, его мама закатила истерику и засыпает звонками, семья ждет дома, и ему так жаль, он такой мудак, он напишет ей позже, обещает — и шлепает Пирса по спине на пути к выходу, почти забывая надеть куртку. Сражаясь с молнией одной рукой и прижимая второй телефон к уху, он несется по черным как смоль замерзшим улицам туда, где, как его затуманенный мозг с трудом помнит, стоит дом Вону. Вону отвечает на второй звонок. — Мингю? — Ты-т-ты дома? Где-где-где ты? — говорит Мингю, хотя он не на сто процентов уверен, что на самом деле сказал это. Некоторые слова, возможно, растаяли где-то между пищеводом и кончиком его языка. — Что ты сказал? — Я г-г-говорю, где ты? Ты дома? — Господи, блять, боже, Мингю, ты говоришь так нечленораздельно, как будто тебе только что вмазали. Ты пьян? Черт, Мингю даже не может сказать, что он так пьян. Он бежит по приблизительно прямой линии и не падает, так или иначе, так что это не важно. — Я направляюсь к тебе домой прямо сейчас. Можешь выйти ко мне? Пожалуйста? Вону? Следует короткий момент тишины, а потом Вону тихо матерится. — Где ты сейчас? Мингю подсвечивает слепящим светом экрана телефона ближайшую табличку с названием улицы. — Улица Вол-Ва-Уолдерздец. — То есть Уолдернитц. — Бля, плева-ать. — Тогда ты недалеко. Ты же знаешь, как дойти до моего дома, так? — Да-а-а. — Ладно, я выйду к тебе в конце улицы. Блять, Мингю не заблудись и не усни где-нибудь в сугробе, понял? — Четко и ясно, — оу, Мингю слышит свою невнятную речь теперь; слова соскользнули с языка, больше похожие на "чет-к и я...сн". Он встряхивает головой, словно это поможет алкоголю выветриться из его крови, и говорит, более разборчиво на этот раз. — Понял. В двенадцать ноль четыре Мингю достигает улицы Вону и видит его, ждущего одиноко в самом конце дороги, под покровом ночи и тусклым оранжевым светом уличного фонаря он отбрасывает такие тени, что похож на какое-то страшное существо. Если бы Мингю не знал, что это Вону, дрожащий в своей парке, он бы подумал, что это кадр из фильма ужасов. Кошмар на улице Вону, смотрите в кинотеатрах вашего города! — Мингю, какого хера, — Вону говорит, как только Мингю останавливается напротив. Он звучит почти злым. — Ты пьян, о чем ты думал, бегая по темноте один? Что, если бы тебя сбила машина? — Прости, — Мингю говорит. Ледяной воздух кусает кожу, которая осталась неприкрытой, и пробирает до слез с каждым глубоким вдохом через нос, но творит чудеса с его трезвостью, и он больше не звучит до неприличия пьяным, когда бормочет, — Я пропустил полночь. Голова Вону слишком скрыта в тени от капюшона парки, чтобы Мингю мог разобрать его выражение лица. Он слышит незнакомое напряжение в тоне Вону, хотя и слишком не в себе, чтобы понять это. — Что? — Я про- Я проебался. Я хотел добежать до полуночи, — Мингю опускает руки, чтобы неуклюже схватиться за маленькие бесполезные карманы на рукавах куртки Вону. Они слишком маленькие и слишком неудобно расположены, чтобы в самом деле носить в них что-то. — Х-хотел поцеловать тебя в полночь, но я не успел. Вону ничего не отвечает чересчур долгое время. Но он также и не отталкивает Мингю, так что тот разрешает себе играть с пуговицами на его карманах и просовывать пальцы в совершенно ненужные петельки. Наконец, Вону говорит. — Тебе нужно пойти домой и проспаться. Зайди на минуточку, я вызову тебе такси. — Прости, что я опоздал, — Мингю пытается разобрать черты его лица в тени, но едва видит глаза Вону. — Ты злишься? Что я опоздал? — Я злюсь, но не поэтому. Давай, — Вону вежливо, но крепко ведет его по улице прямо к своему дому. Мингю спотыкается в пятый раз и проклинает свои ступни за то, что не могут договориться с коленями или не могут договориться с головой. — Мы не можем поцеловаться теперь, — он бормочет с грустью. — Нельзя целоваться после полуночи, это, ну, пиздец, чел. Я все испортил. Напряжение все еще звенит в голосе Вону, но он издает небольшой смешок от вида опустошенного Мингю. — Что случилось с вечеринкой? — спрашивает он. В одном из домов, мимо которых они идут, тоже происходит какая-то своя сумасшедшая ночь. Машины выстроились вдоль улицы, заняв абсолютно все места с обеих ее сторон. — Что-то произошло? — Что? Нет. Вечеринка была потрясной. Как и всегда. Пирс устраивает потрясные вечеринки, Вону, ты его знаешь? Ты когда-нибудь с ним говорил? Бро, он устраивает потрясные вечеринки, — он вспоминает о вопросе Вону и отвечает. — Было классно, серьезно. Выпил так много банок пива. Собирался поцеловать Наоми вместо тебя. — Наоми Дэвис? Хорошая работа, она очень миленькая. — Откуда тебе знать? Ты гей. — Я могу быть геем и все еще различать, милая девушка или нет. Почему ты тогда не остался? Мингю путается в собственных ногах и падает на Вону. — Чувак... Я не хотел оставаться, чувак. Не хотел целовать Наоми. Хотел целовать тебя. Вону снова больше ничего не говорит после этого. К этому времени они уже дошли до его дома, двор украшен гирляндами, которые подсвечивают двери и крыльцо. Мингю отказывается заходить внутрь; он слишком погружен в то, как холод в воздухе почти вызывает боль при каждом вздохе, слишком погружен в ощущение жизни, чего не чувствовал, кажется, неделями, месяцами, годами. Возможно, не чувствовал никогда. Он так дотошно рассказывает об этом Вону, что, в конце концов, тот садится с ним на ступеньки, и они дрожат плечом к плечу, ожидая, когда приедет такси. — Ты меня ненавидишь? — спрашивает Мингю, звуча маленьким и жалким. — Нет, — Вону тяжело вздыхает и убирает локон волос Мингю с его мокрого лба. Мингю кажется, что он может умереть. Он это специально? Он знает, что делает? Он флиртует, или я слишком пьян, чтобы разобрать, что является дружеской заботой, а что нет? — Я, — говорит Вону сквозь сжатые зубы, — вытрясу из тебя всю душу завтра. Ты пиздецки напугал меня, Ким Мингю, заставил меня стоять здесь, на морозе, когда тут так, блять, темно, что я не вижу своих рук перед своим же носом. Каждые пять секунд я думал, что ты не придешь, потому что тебя убили или ты свалился где-нибудь и тебя съел олень или что-то. Почему твои друзья не остановили тебя? Что, блять, с ними не так? Может, это и не самый длинный монолог Вону, но это точно первый раз, как Мингю слышит, чтобы тот так бросался словами, быстро, словно он говорит прежде, чем думает; и впервые он показывает так много эмоций. Мингю никогда до этого не слышал, чтобы он был расстроен или был в плохом настроении. Он знает, что должен чувствовать вину за беспокойства Вону, но вместо этого почему-то чувствует приятное удовлетворение, словно выиграл что-то. — Они мне не друзья, — бормочет Мингю, льня к Вону и воодушевляясь, когда Вону не отталкивает его. — То есть, ну, не реально реально. Мы зависаем вместе и типа устраиваем вечеринки, но нельзя... Сказать, что мы друзья. Я просто зависаю с ними постоянно, потому что хочу нравиться им, ничего прочего. Я просто хочу, чтобы они скучали по мне или думали, что без меня отстойно. Он хихикает. — Ну не пиздец ли это, чел? Я так разбит. Мне даже не нравится большинство из них, но, типа, я хочу нравиться им. Я хочу, чтобы все думали, что я такой охуенно потрясный, чтобы они все время хотели зависать со мной. Чтобы они никогда не хотели кинуть меня. Он смеется еще сильнее, пока не перестает помнить, от чего смеялся вообще. — Я проебался, — он повторяет, словно это самая смешная вещь на свете. — Я так, блять, испорчен внутри. — Нет. Боже, Мингю, ты не испорчен, — Вону дает ему облокотиться на свое плечо и смеяться, пока слезы не застилают глаза и пока Мингю не забывает, смеется ли он или на самом деле плачет, или, может, плачет от смеха, или что-нибудь еще более тупое и болезненное, но когда он успокаивается, то чувствует себя пустым и иссушенным изнутри. — Эй, — Мингю говорит внезапно после долгого молчания. — Эй. Эй, эй, эй. Чон Вону. — М? — Мы можем поцеловаться? Сквозь слои парки и какой бы там ни было кофты Вону Мингю чувствует, как напрягаются его мышцы, но тут же расслабляются, как будто он понимает, что Мингю чувствует это. — Я думал, "целоваться после полуночи это пиздец". — Да, но это будет не новогодний поцелуй, — Мингю подвигается, чтобы его лицо было более напротив лица Вону. Он так близко, ему кажется, дыхание Вону согревает кончик его носа, но он не уверен. — Это будет, типа, обычный поцелуй. Вону застывает, а потом отвечает так спокойно, как только может. — Не думаю, что это хорошая идея. Это не тот ответ, на который надеялся Мингю. — Почему нет? — Не хочу, чтобы ты делал что-то, о чем пожалеешь, когда протрезвеешь. Мингю не понимает. Ему кажется, он пожалеет, если не поцелует его этой ночью, прямо сейчас, в этот самый момент, под блестящей и круглой полной луной. Быть с ним кажется чем-то идеально правильным сейчас, разве Вону не чувствует того же? — Я не пожалею. — Пожалеешь. Мингю. — Вону. Я хочу поцеловать тебя. — Что ж, я не... — Вону прикрывает глаза и делает глубокий судорожный вдох. Непоколебимый Вону наконец получил встряску. Если бы только Мингю был немного более трезвым, чтобы полностью оценить момент. — Мингю, ты очень пьян и сбит с толку. Ты натурал. Ты бы не обрадовался, если бы проснулся завтра и вспомнил, что поцеловал парня. — Нет, — Мингю неуклюже пытается передать все эмоции, что путались в нем последние две недели. — То есть, то есть, я натурал, да, но это не... ты, я... — Мингю, просто брось это. Твое такси подъехало. Ключи от дома у тебя, да? Мингю видит, как такси заворачивает на улицу Вону, ослепляя фарами. Вону хватает Мингю за куртку и подтягивает его на ноги, проводит до машины, платит водителю и говорит ему адрес (которого добился после дюжины невнятных слов из уст Мингю). Это что-то определенно из разряда вещей, от которых Мингю будет экстремально смущен позже, но сейчас единственное, что его заботит — это то, что Вону не хочет поцеловать его, но все еще помогает ему добраться до дома. — Напиши мне, когда проснешься завтра, чтобы я знал, что ты выжил, — говорит Вону, проверяя, пристегнул ли Мингю ремень. — Обещай мне, хорошо? — Об-б-бещаю, — тяжело вздыхает Мингю, когда головокружение отходит на задний план и оставляет за собой нарастающую головную боль. Вону открывает рот, будто хочет сказать что-то еще, но он бросает взгляд на заскучавшего водителя, что уже развез кучу пьяных людей по домам, и просто закрывает дверь. Мингю уставляется в окно, смотрит на маленький дом, светящийся гирляндами под сокрушительным весом темноты, и замечает фигуру на крыльце, все уменьшающуюся и уменьшающуюся от расстояния; фигуру, которая не заходит внутрь, пока такси не скрывается из виду.