Reckless, Wild Youth

Сынчоль и Чихун приезжают точно по плану: за день до начала школы. Первым человеком, которому они звонят, становится Мингю. Мингю добирается до лапшичной недалеко от школы в рекордно короткий промежуток времени с сияющей улыбкой от уха до уха. — Ну, наконец-то, вы приехали, мудачье! — А что, ты думал, мы собирались закончить школу на том корабле? — шутит Чихун, усмехаясь. Мингю практически ныряет на диванчик с ними, осматривая друзей в поисках каких-нибудь изменений, что могли произойти за две недели разлуки. Не считая легкого загара от их приключений чуть ближе к экватору, ничего не выглядит другим, и Мингю по большей степени чувствует облегчение. — А вдруг да. Это как раз тот тип лучших друзей, в который вы, придурки, входите. — Да, да, мы худшие лучшие друзья в мире, — Сынчоль встает на колени и складывает ладони, умоляюще смотря на Мингю своим щенячьим взглядом. — О великий и могучий Ким Мингю всея класса 132 старшей школы, простишь ли ты нас? Когда внимание сосредоточено на нем, Мингю изображает, что поправляет волосы и проверяет чистоту зубов в отражении стеклянного кувшина с водой, а Чихун хлопает Сынчоля по плечу и фыркает. — Поднимайся уже, безнадежный ж ты кретин, люди смотрят. — О, чел, был бы ты там, Мингю, — говорит Сынчоль, поднимаясь на ноги и садясь обратно на свое место. — Океан выглядел так классно, и нам выдалось испробовать лучшей еды. Я сочувствую твоему невезучему заду, что пришлось мерзнуть все каникулы тут. — Погода не станет теплее, наверное, до марта в лучшем случае, — парирует Мингю, осуждающе указывая на него одной из палочек для еды. — Так что у вас достаточно времени, чтобы проморозить свои собственные невезучие задницы. И таким образом они возвращаются к обычной Золотой Троице снова. Они болтают без умолку, периодически прерываясь, лишь чтобы забить рты лапшой. Мингю замечает, как и Сынчолю, и Чихуну не терпится рассказать ему обо всем дерьме, что произошло за время круиза, так что в основном слушает. Они перебивают друг друга в предвкушении рассказов о том, как нажили себе проблем, бегая по коридорам и стуча в двери номеров; о дискотеках только-для-подростков и обо всех миленьких богатых девушках, с которыми флиртовал Сынчоль на корабле (Чихун торжествующе добавил, что Сынчоль не получил ни одного телефонного номера в итоге); о том, как Сынчоль подхватил жуткую морскую болезнь, и Чихун провел большую часть времени снимая видео, на которых его тошнит, вместо того, чтобы помочь. Звучит, словно у них было чертовски много классных моментов, и Мингю чувствует, как укол зависти и сожалений прошивает его, как эти чувства обвивают его, словно виноградная лоза кирпичную стену. Они продолжают говорить, что было бы намного веселее, если бы Мингю был с ними, но, исходя из рассказов, у них было достаточно веселья и без него. Сынчоль и Чихун, Чихун и Сынчоль, два сапога пара. Но Мингю не расстраивается настолько, насколько ожидал — возможно, потому что, если бы он реально мог поехать в круиз с ними, что ж, он не имел бы возможности увидеться с Вону. На следующий день после Новогодней вечеринки Мингю проснулся около двух часов дня с убийственным похмельем. На работе у его мамы всем было похер, есть ли у работников семьи, с которыми они могли бы провести каникулы, так что она не осталась, чтобы посидеть с ним, но заботливо оставила половину упаковки бутылок с водой около его кровати и в самом деле потратила свое время, чтобы приготовить корейский суп от похмелья, который он подогрел и съел, как только смог собраться с силами и спуститься вниз. Он помнил лишь, что должен написать Вону около пяти. Когда он отправил сообщение, Вону ответил практически сразу же. Это было очень безответственно, и я надеюсь, что твое похмелье медленно тебя убивает, пей больше воды и ложись спать пораньше. Никто из них не упомянул разговор о поцелуе. Или, скорее, о непоцелуе, потому что Вону не собирался целовать Мингю. Или не хотел. Мингю не знает, что хуже. Воспоминания о той ночи заставляют Мингю чувствовать стыд, потому что, во-первых, блять, что если Вону не влюбился в него? Он не только проиграет спор, но его к тому же и отошьют? Во-вторых — он знает, что Вону не сделал бы такого, но все же — что если Вону или кто-либо другой, кто был на улице и случайно подслушал их разговор, расскажет кому-нибудь? Что если Мингю зайдет в школу и вдруг все будут в курсе, что центральный игрок баскетбольной команды сголубился ради местного лузера? И поэтому никто из них не упоминает это, и, если Мингю достаточно удачлив, Вону должен думать, что Мингю полностью забыл о том, что сделал, и поэтому никогда не поднимет эту тему. Но это не останавливает Мингю от того, чтобы провести последние дни каникул в размышлениях о том, как все могло бы сложиться — если бы он не был пьян, если бы он вообще не пошел на вечеринку, если бы он мог объяснить, что чувствовал — если бы он по-настоящему смог поцеловать Вону. Все, к чему этот поезд мыслей его приводит — представления о том, каково это, целовать Вону, мягкие ли его губы или потрескавшиеся. Сплошные "если бы" и "почти" сводят его с ума. Возвращаться в школу подобно проклятью. Теперь Мингю паникует не только об экзаменах по окончании первого семестра во второй половине января ("Осталось чуть больше двух недель!" — учитель любовно напоминал им каждые двадцать пять минут от урока), но еще ему нужно снова делать вид, что он не говорил с Вону. Каждый день проходить мимо его парты и видеть свернувшуюся дремлющую фигуру — пытка чистой воды. Мингю наконец выдается шанс поговорить с Вону за три дня до официального начала экзаменов. Приближается конец школы, все еще более подавлены, чем обычно, когда идут домой или в библиотеку, чтобы попытаться впихнуть в свои головы хоть немного знаний напоследок. Он замечает, как Вону двигается к библиотеке тоже, и понимает, что может упустить свой последний шанс в этом семестре. Библиотека располагается в самой отдаленной части школы, вход пролегает через узкий коридор между учительской копировальной и одним из таких классов, которые выглядят используемыми, но большинство людей никогда не занимались в них. Довольно часто случается, что первогодки не могут найти библиотеку в течение первых двух недель или около того. Мингю заходит внутрь, ступая на ковровое покрытие цвета морской волны, напоминающее плесень. Темные замаскированные под дерево книжные полки стоят в ряд справа от него, тогда как слева стойка библиотекаря, за которой два заскучавших работника ставят печати в книгах, настраивают принтеры, или хер знает, что они там делают. Прямо напротив находится маленький круг из старых поцарапанных диванов, что является самой горячей точкой для некоторых уебков из десятых классов, которые считают себя круче, чем есть на самом деле, и которые висят на волоске от того, чтобы оказаться вышвырнутыми библиотекарями. Чуть поодаль, за диванами, есть открытое пространство с четырьмя-пятью рядами узких кабинок с компьютерами. Большинство из них заняты старшеклассниками, которые либо обложились учебниками, либо втихую играют по сети. Он неловко расхаживает вокруг, избегая взглядов библиотекарей, и высматривает темную макушку, которая должна быть чуть выше почти всех остальных. Он едва ли успевает поймать взглядом спину Вону, скрывающуюся в ряду F-H, и направляется точно к нему. Вону спокойно что-то ищет, когда Мингю заворачивает к полкам. Он не смотрит на него, но шепчет, — Что такое, Мингю? Мингю думает, что библиотека — последнее место, где бы он хотел быть сейчас. В целом, он слишком громкий даже для самого себя и становится дерганым в местах, которые требуют продолжительной тишины, типа библиотек, церквей или поминальных домов. А если более конкретно, то с сердцем Мингю происходит что-то странное, когда он смотрит на Вону и слышит свое имя из его уст. — Как, эм, — Мингю шепчет в ответ, подшаркивая еще ближе к Вону. Это чтобы им было легче слышать друг друга, конечно. — Как подготовка к экзаменам? Вону не совсем улыбается ему, что не особо обнадеживает, но один уголок его губ приподнимается в легкой усмешке. — Разве это не то, что должен спрашивать я? — Я готовлюсь! — хнычет Мингю в протесте, немного громко по привычке. Несколько людей шикают ему издалека, и он быстро понижает голос. — То есть я готовился всю неделю. Выпускные экзамены жутко важны для моего будущего, завалить их я уж точно не собираюсь. Я же, ну, не тупой, знаешь? Возможно, Вону улавливает что-то в интонации Мингю, о чем Мингю еще сам не подозревает, потому что оборачивается и находит его взгляд, глаза и губы Вону смягчаются, когда он ласково говорит, — Я знаю, что ты не тупой, Мингю. Они смотрят друг на друга в тишине несколько секунд, Мингю чувствует, как жар поднимается вдоль спины к шее, а затем к ушам и щекам; он наспех шепчет, — Так что ты тут, кхм, э, ищешь? Вону показывает книгу. Гамлет для чайников. — Мне нужно это и еще часа три за кратким содержанием, если я хочу сдать экзамен по английскому. Мингю почти смеется. Почти. — Чувак, ты читаешь, ну, новую книгу каждые пару недель. В твоем багаже разве не должен уже быть Шекспир? — Я читаю для развлечения, а не для эссе. У меня нет ни времени, ни терпения, чтобы анализировать подростковый экзистенциальный кризис Гамлета и потом писать, будто это все символизм измены и его странной привязанности к матери, или что это там, блять. Мингю тихо фыркает и бормочет: "И не приебешься". Вону усмехается и возвращается к книге, пролистывая страницы. Мингю стоит рядом и смотрит, чувствуя гигантскую волну облегчения от того, что говорит с Вону снова. Вону не ненавидит его из-за той ночи. У них все будет в порядке. Ведь так? — Эй, — он начинает так тихо, что не уверен, услышит ли Вону, — Между нами... все нормально? Вону все еще пялится в книгу, но больше не перелистывает. — Что ты имеешь в виду? — он спрашивает так осторожно, как только может, словно все еще сомневается в намерениях Мингю. Этот легкий налет неуверенности ударяет Мингю по больному. — Ты... Ты знаешь, о чем я. Там, во время каникул, — Мингю сглатывает слюну, делая вид, что это не от нервозности. Пожалуйста, не ненавидь меня за желание поцеловать тебя, пожалуйста, не ненавидь меня за желание поцеловать тебя. — Между нами все нормально? Следует долгая пауза. Вону кивает едва заметно: его иссиня-черная макушка вздрагивает, ничего больше. — Да. — Ты уверен? — Ты был реально пьян, что незаконно, потому что тебе даже нет восемнадцати, так что это очередная причина помалкивать обо всем, — едва заметная тень полуулыбки трогает лицо Вону, и он возвращается к прожиганию взглядом дыр в книжных полках. — Не переживай, я не собираюсь принимать ничего из того, что ты сказал, близко к сердцу. Просто забудь, что это вообще случилось. Нет. Секундочку. Так Вону видит произошедшее? Вону думает, что Мингю говорил все то дерьмо, говорил, что хочет поцеловать его, только потому что был пьян? И что Мингю поднял эту тему, только потому что не хотел, чтобы Вону все неправильно понял? — Н-нет, — заикается Мингю, его сердце бьется так сильно, что эхо слышится в ушах. Это его единственный шанс расставить все по местам, изменить все между ними. — Нет, это не... Я это не потому что... Т-то есть... Вону определенно слышит в голосе Мингю неловкость и отчаяние, возможно, может слышать малейшие вздохи между словами и может слышать, как Мингю раскалывается на части. Он, наконец, перестает делать вид, что все еще заинтересован в книгах, и оглядывается, чтобы убедиться, что они все еще наедине — библиотекари заняты препираниями с уебками-второгодками, а все остальные студенты занимаются в другом конце зала, и нет никого, кроме их двоих, в узком, тихом и темном лабиринте книжных шкафов — после чего Вону смотрит точно Мингю в глаза. — Эй, — он произносит в том же нежном тоне, как и всегда, когда Мингю расстроен, тем голосом, который звучал, когда Мингю впервые открылся ему месяцами ранее и когда он говорил с Мингю, обнимая его перед зимними каникулами. Этот тон почему-то разбивает сердце Мингю на кусочки, потому что он мог бы значить намного больше, но никогда не достигает конечной точки. — Все в порядке. Не торопись, расскажи все. Я здесь. Мингю делает несколько глубоких вдохов, чтобы взять себя в руки и очистить мысли, сосредоточиться на том, что хочет сказать. Даже если то, что он хочет сказать, изменит все. Это самое ужасающее чувство, что он когда-либо ощущал. — Ты... — он говорит медленно, понижая голос еще сильнее, не потому что их могут услышать, а потому что пытается скрыть дрожь в связках. — Той ночью ты сказал, что... что не хотел, чтобы я делал что-то, о чем пожалел бы наутро. — Да, — лицо Вону застыло, словно камень, настороженность плещется в его глазах. Он вынужден быть таким осмотрительным, понимает Мингю, чтобы защитить себя от боли. Потому что Мингю — его единственный друг, и это значит, что все его действия и слова могут причинить Вону больше боли, чем чьи-либо еще в школе. Вону вынужден выглядеть безразличным все время, вынужден все время держать свои эмоции под замком, потому что не может допустить наличия у кого-либо такой силы над собой. Мингю точно такой же. Эти двое действительно похожи. Мингю удостоверяется, что ни у кого нет такой силы, добиваясь всеобщей симпатии и желания быть в его компании. Вону удостоверяется, что ни у кого нет такой силы, отталкивая всех. — И я возразил: сказал, что не пожалею об этом. — Да. — И, — Мингю сглатывает. Кажется, холодный пот стекает по его вискам. Он сжимает руки в кулаки и прижимает их к телу так сильно, как только может, пытаясь делать вид, что его не трясет, делать вид, что это в самом деле не самая страшная и тяжелая вещь, что он делал в своей жизни. — И я был прав. Я бы не пожалел. Вону не отвечает. — Потому что... п-потому что я здесь. Здесь и сейчас, полностью трезв, полностью в своем уме, — он не может контролировать все пять чувств одновременно, и поэтому жмурится. — И если бы я поцеловал тебя прямо здесь и прямо сейчас, я бы не пожалел тоже. Затягивается долгая, до ужаса долгая, тишина. Никто из них не издает ни звука, не считая сердца Мингю, которое пытается пробить себе путь по его горлу наружу и выпасть на пол. Когда он уже не может вынести эту тишину — ему необходимо узнать реакцию Вону, даже если это злость или отвращение — Мингю наконец распахивает глаза и видит Вону все еще стоящим напротив, он смотрит на него с отпечатком глубокого шока на лице. Мингю окончательно разбил маску Вону, до последнего кусочка. Лицо Вону, привыкшее хоронить все под множеством ширм, теперь же похоже на спутанные мириады эмоций, которые одна за другой танцуют в свете его глаз. Подозрение, неверие, надежда, счастье, восторг, печаль, снова неверие. Его глаза широко распахнуты, а губы слегка приоткрыты, словно он хочет сказать что-то, но слова не выходят. Это Чон Вону, обнаживший кожу, мышцы, нервы, кости — больше никаких стен, за которыми можно было бы скрыться, никаких масок, чтобы найти в них защиту. Это Вону и все, что делает его Вону, делает его парнем-почти-мужчиной, другом, сыном, человеком, и это так прекрасно, что Мингю кажется, его сердце может сдаться и остановиться прямо в этот самый момент. — Что ты пытаешься сказать? — Вону наконец спрашивает. Его голос, глубокий и звенящий эмоциями, подрагивает, как и той ночью, когда Мингю впервые попросил его о поцелуе. — Я говорю, — голос Мингю срывается, но он игнорирует горечь и порывается вперед, не останавливаясь. — Я говорю, что тоже не понимаю, что происходит. Я, блять, чертовски запутался. Я думаю, что все еще натурал, но... но ты. Что-то такое. У меня были девушки, я знаю, каково это, когда кто-то нравится тебе пиздецки сильно. И я чувствую это к тебе. Такого рода. Даже если ты не девушка, э-это то, что я чувствую. Я не хочу притворяться, что это не так. Он заканчивает свою придурковатую сердечную речь так нескладно, каким только может быть неожиданное признание, и решает ссутулиться в смущении и покончить с этим. Просто провались уже под землю, Ким Мингю, ты никогда не сможешь проебаться так сильно, как сегодня. Почему он звучит таким безэмоциональным бревном в столь важный момент, почему? Когда Вону снова молчит, уставившись на него, Мингю дергается и выпаливает, — Если ты, блять, выслушаешь, как я выпотрошил тебе всю душу, а потом скажешь какое-нибудь дерьмо о том, что я типа "запутался" или "притворяюсь" или что угодно, я, правда, дам тебе в глаз. Посреди библиотеки. Я сделаю это, чел. Это, наконец, заставляет Вону оттаять. Короткая улыбка трогает его губы, медленно растекаясь чуть более широкой. Возможно, невольно, но он открывает часть своих внутренних стен, чего достаточно, чтобы Мингю мог видеть сквозь них, чтобы Мингю больше не приходилось анализировать каждую малейшую деталь, чтобы хотя бы примерно понять его. — Прости, — он говорит медленно, мягко. — Я был просто... шокирован. Мне нужно было обдумать множество вещей, так что... Я не был уверен в том, что сказать. Мингю хмурится, его лицо горит так, что, он уверен, на нем можно было бы поджарить яичницу. — Что еще тебе надо было обдумать? — скулит он. — Это простой вопрос, требующий односложного ответа. Можно поцеловать тебя: да или нет? Вону обдумывает, — Нет. Мингю моментально бледнеет. — Нет? — он повторяет едва слышно. Вону улыбается. Его улыбка нервная и неуверенная, подающая надежды, но не настолько, насколько хотелось бы, учитывая его ответ. Хотя это все еще одна из настоящих улыбок Вону. — Не в библиотеке. Это одно из самых неромантичных мест, что я видел в своей жизни. Мингю не может поверить своим ушам. — И не сейчас, — продолжает Вону приглушенным шепотом. — Мне нужно сконцентрироваться на экзаменах, и тебе тоже. Давай, кхм, вернемся к этому, когда начнется второй семестр, хорошо? — Ты серьезно? — что-то горячее и бурлящее поднимается в груди Мингю к горлу, пока он не чувствует головокружение. Где-то на задворках сознания он понимает, что огромная идиотская улыбка на его лице растянулась от уха до уха, но он бы не смог подавить ее, даже если бы попытался. — Че-ел, не играй со мной. Обещаешь? После экзаменов, так? Вону смотрит на него с чем-то похожим на смущение и радость в глазах — словно он не может поверить, что Мингю действительно хочет поцеловать его, что он суетится в предвкушении, как собака, которая хочет на улицу, при звуке открывающейся двери. — Хорошо поработай на экзаменах, Мингю. — Как я могу сосредоточиться на учебе после такого? — ноет Мингю. — Можно хотя бы поцелуй на удачу? — Ты получишь поцелуй, только если заработаешь больше восьмидесяти баллов по всем предметам, — Вону делает паузу. — Не могу поверить, что только что сказал это. Не могу поверить, что я шантажирую натурала поцелуями. Это новый уровень. Когда я стал таким? — Я знаю, ты худший, — говорит Мингю, чувствуя себя до смешного радостным. Вону слегка пихает его, прежде чем обернуться и глянуть в пространства между полками. — Библиотекари начинают что-то подозревать. Наверное, нам стоит разделиться. — Ага, хорошо, — хотя Мингю не хочет разделяться. Он хочет остаться здесь до конца своих дней, на веки вечные, пялясь на Вону — вспоминая его выражение лица и то, как сияли его глаза, когда он согласился поцеловать Мингю — размышляя, что это может значить, что Вону мог бы чувствовать к нему. Но Вону уходит, прохаживаясь между шкафами, словно ничего не случилось — он записывает свою книгу на стойке и покидает библиотеку. Мингю так и стоит на месте, уставившись туда, где прежде был Вону, еще несколько минут, пока не успокаивается достаточно, чтобы тоже уйти. Немногим больше двух недель спустя наступает февраль, означая начало второго семестра выпускного года, и Мингю чувствует себя счастливым впервые за многие месяцы. Это такое чувство, какое мы испытываем еще детьми, например, на утро перед школьным походом, или в ночь перед Рождеством, или когда родители везут тебя в Диснейленд и ты извиваешься на заднем сидении машины, трепеща от волнения. Это такое чувство, которое большинство людей теряет, становясь старше, когда радость от мелочей утрачивает свое волшебство; но Мингю чувствует это, он чувствует, как оно течет по венам из груди к запястьям и до самых кончиков пальцев. Сынчоль и Чихун понятия не имеют, от чего он так счастлив. Поначалу они поддразнивали его, но тяжело в полной степени смеяться над Мингю, когда он встречает каждую шутку громким смехом, а после мгновенно впадает обратно в состояние мечтательной эйфории. — Что, это потому что День Святого Валентина через две недели? — гадает Сынчоль, любовно усмехаясь над другом и ероша пряди его темных волос, когда звучит школьный звонок и они вместе входят в класс. — Чувак, ты должен сделать что-то с чувством собственной важности. — А-а, заткнись, — весело говорит Мингю. Нет лучшей отговорки, потому что Мингю в самом деле любит День Святого Валентина. Это прозвучит по-идиотски, но Мингю нравится чувствовать себя на вершине старшешкольной пищевой цепи, когда члены студенческого совета заходят в каждый класс и Мингю получает настоящую гору клубники в шоколаде, леденцов-сердечек и розовых открыток от друзей и поклонников. Они входят в класс, и сердце Мингю вдруг подскакивает и застревает где-то под адамовым яблоком, когда он видит Вону, читающего за своей партой. Вот оно. Целый семестр попыток выяснить свои чувства, целый семестр Мингю, говорящего себе забить и действовать, а теперь он наконец может делать... что угодно с Вону: целоваться или что-то, что его спутанные эмоции говорят ему сделать, чтобы успокоить зверя, бушующего в грудной клетке. К своему замешательству, Вону не улыбается, не говорит "привет", не показывает, что хоть что-то изменилось. Он даже не поднимает взгляда от своей книги, чтобы поприветствовать его. Чихун тихо ржет позади Мингю, его голос раздается где-то под плечами Мингю. — Кажется, твой вызов не особо продвигается. Точно. И вправду. Вызов. Мингю сглатывает слюну, в горле внезапно пересыхает. — Возможно, — он бормочет с поражением, тяжело опускаясь на свой стул. Вону не удостаивает его простым взглядом. Внезапно догадка поражает Мингю, словно молния. Может быть, то, что, он думал, было положительным ответом на его признание, на самом деле было отказом, и Вону отшил его так, как старшеклассники часто избегают признаний. Мне нужно сконцентрироваться на учебе, подожди до окончания экзаменов. О, секундочку, ты все еще того? Ой, ха-ха, я надеялся, что ты потеряешь ко мне интерес, потому что я вообще-то не хочу встречаться с тобой, но я не хотел отказывать так сразу! Подколол! Сынчоль и Чихун обмениваются непонимающими "что-не-так-с-этим-ребенком-теперь" взглядами, когда видят, как вдруг хмурый Мингю плюхается на свой стул с депрессивным стоном. Он остается угрюмым до конца дня, не обращая внимания на то, что его лучшие друзья делают, пытаясь поднять его настроение обратно. Даже Сынчоль, предлагающий ему целую тарелку своих макарон с сыром, не вызывает у него ни малейшей улыбки (хотя он забирает все макароны). По окончанию уроков Мингю придумывает для друзей какую-то дерьмовую отмазку и убегает искать Вону. Он не горит желанием провести остаток года, купаясь в жалости к себе и обдумывая все по пять раз, так что ему некогда ходить вокруг да около: он должен найти Вону и получить некоторые ответы. Он не в библиотеке, не в компьютерном зале и ни в одном из других мест такого плана. Он уже ушел домой? Он так сильно не хочет пересекаться с Мингю? В последней попытке Мингю бежит за угол школы к музыкальному корпусу, где они с Вону ели обеды вместе так много раз перед прошлым семестром — но и здесь никого нет. Он чувствует тошнотворные языки сомнений, скользящие вдоль спины. Он проебался. Он что-то сделал не так? Он все разрушил? Должен ли он был молчать, держать свои чувства при себе? Вону никогда больше не заговорит с ним? В голове слишком много возможных вариантов, слишком много важных моментов для раздумий. Он ненавидит это, ненавидит отсутствие четкого указания на то, что произошло и куда идти, отсутствие знака, который говорил бы ему эй, это путь прямо в прекрасное будущее, где у тебя будет много друзей и никто никогда не будет ненавидеть тебя! — Пиздец. — Что? Он подпрыгивает и оборачивается, чтобы увидеть Вону позади, который выглядит немного выдохшимся. Мингю издает странный неразборчивый гортанный звук, а потом говорит чуть более выразительно, — Эм, эй, я искал тебя. Вону дарит ему короткую полуулыбку, но не ту настоящую, что обычно, и Мингю тут же думает, что все разрушено. — Я тоже искал тебя, — говорит он медленно. — Думаю, мы просто бегали по школе, случайно избегая друг друга. — Оу, — говорит Мингю. Ему больше и нечего сказать, кажется. Слова прилипают к нёбу, как арахисовое масло. — Кхм, слушай. Прости, что не сказал тебе ничего. Или хоть что-нибудь. В классе, — глаза Вону очень крепко прицепились к голым, покрытым снегом деревьям за спиной Мингю, а не к самому Мингю. Кончики его ушей такие же розовые, как украшения на День Святого Валентина, что студсовет развешивает в коридорах слишком рано до праздника. — Я переживал. И я думал, что, если посмотрю на тебя, все будет видно, кхм. По моему лицу. — Оу. — Прости. — Оу, — Мингю встряхивается, чтобы выйти из своего идиотского ступора. — Т-то есть, нет! Нет, это моя ошибка. Эм. Они впадают в тяжелую смущенную тишину, которая повисает между двумя наивными подростками, которые нравятся друг другу больше, чем могут сказать вслух, и которые еще не до конца понимают, что с этим делать. Это почти пытка, но Мингю это, на удивление, нравится. Все его нервные тики и пугающие мысли ушли, все в силе. Вону не избегал его и не отшивал — он переживал. Он такой же нервный, смущенный, стеснительный и сбитый с толку, как и Мингю. Вся ситуация в целом просто смешная. Мингю начинает смеяться. Вону смотрит на него с легким непониманием. — Мы кучка идиотов, разве нет? — говорит он, хихикая. — Уже сходим с ума. Мы самое большое клише из всех типичных подростковых романтических фильмов о старшей школе. Это занимает несколько секунд, но губы Вону подкручиваются и он издает слабый смешок. — Ага. Самое идиотское клише в истории подростковых драм. — Хуже, чем Ромео и Джульетта? — Джульетте было тринадцать, и за те три дня, что они знали друг друга, умерло шесть человек, включая их самих, — фыркает Вону. — Быть откровенным, мы могли бы быть хуже. Мингю усмехается в ответ. — Я думал, что эта трагедия была о, ну, опасности злопамятности или типа того. И что Ромео и Джульетте было предначертано умереть, потому что это было единственным способом прекратить войну между двумя семьями, или что-то, что должно быть трагически романтично. — С каких это пор ты у нас эксперт по Шекспиру? — Ну, знаешь, краткое содержание и все такое. И вообще, иногда я все же слушаю учителя в классе, чтоб ты знал. — Ты не перестаешь удивлять, — Вону опускает взгляд на свои припорошенные снегом зимние ботинки, а затем поднимает взгляд обратно на Мингю, и в его глазах противоречивая смесь из уверенности и сомнений. — Насчет поцелуя. Все еще в силе? Некоторые органы внутри него, кажется, остановили свою работу в этот момент. — Да! — Мингю выпаливает в волнении, а затем вспоминает, что ему семнадцать, и он целовал многих людей в своей жизни, и это не то, что должно делать его таким восторженным. — Кхм, то есть, да, поцелуй был бы очень кстати. Подожди. О нет, черт, подожди, я забыл. Мы не можем, ты сказал, что я должен... Я не получил восемьдесят по всем предметам. Лицо Вону выглядит серьезным, но его губы подрагивают. — О нет, какой стыд. Что же ты завалил? — Биологию. Я просто не смог вспомнить те аминокислоты и все дерьмо, — разочарование скручивается где-то внутри. Почему Вону стоит здесь и улыбается? Мингю не улыбается, это уж точно. Это чертово издевательство, грабеж средь бела дня, нечестный исход, вырванный из лап справедливости. Мингю думает, что это абсолютно нечестно, что поцелуй от парня, который ему нравится, должен зависеть от чего-то настолько тупого, как экзамен по биологии. — Думаю, проблему можно решить. Сколько у тебя баллов? — Семьдесят дв— Вону льнет к нему и осторожно прижимается губами к губам Мингю. Планета погружается в тишину. Действие продолжается меньше, чем две секунды, но в голове Мингю время растягивается на часы, дни, вечности, бесконечности. Он где-то в глубине понимает, что, наверное, должен поцеловать в ответ, но, прежде чем его тело успевает среагировать, все уже заканчивается. Это на самом деле было всего лишь касание, в конце концов, стеснительное и целомудренное, хотя весь воздух ушел из легких Мингю, и он чувствует горячий румянец, выжигающий кожу и опаляющий щеки, словно он только что закончил самый страстный сеанс поцелуев всех времен. Вону выглядит немного задыхающимся тоже, он смотрит на Мингю в шоке, будто сам не может поверить, что сделал это. — Пиздец, — наконец выдает Мингю, набирая полные легкие кислорода в попытках сбить румянец, чтобы не выглядеть, как идиот, который никогда не целовался до этого. Он никогда не рассчитывал, что губы парня могут быть такими же мягкими, как у девушек. Вону отпускает легкий выдох-смешок. — Эм. Да. Пиздец. — Но я же не набрал восемьдесят. — Это был просто предлог, чтобы заставить тебя готовиться к экзаменам. Я в любом случае собирался поцеловать тебя. — Классно. Может, еще разок? Вону оглядывается через плечо. — Не знаю. Замдиректора обычно приходит сюда на перекур, и чтобы дойти до своей машины. Нас могут... Поймать. Точно. То, чем они сейчас занимаются — это что-то, что следует оставлять при себе, скрывая ото всех остальных. Мингю чувствует странную тяжесть в животе, когда думает об этом, вспоминая, что он не может сидеть рядом с Вону в классе во время обеда и не может держать его за руку или целовать в щеку, как делал бесчисленное множество раз со своими бывшими. Но нет. Нет, все в порядке. Все будет хорошо. Мингю может оставить Вону себе целиком и полностью. Это будет их маленький секрет, и, возможно, просто возможно, когда они покинут это ограниченное, неразвивающееся место ради учебы в университете в скором будущем — все изменится. — Могу я хотя бы подержать тебя за руку? — Мингю хнычет, как ребенок, протягивая одну из своих длинных рук. Вону оглядывается через плечо снова и прикусывает губу, выглядя неуверенным. Когда он убеждается, что абсолютно никого нет вокруг, кто мог бы заметить их, он достает свою руку и хватает Мингю, переплетая пальцы. Мингю медленно крутит их сплетенные ладони, поражаясь очевидному контрасту между ними. Рука Вону на несколько оттенков светлее, пальцы длинные и угловатые. Мингю любит их, ему нравится их грубоватость на подушечках, нравится как эта маленькая деталь, остающаяся незамеченной столь многими, рассказывает о жизни Вону и о его истории. Наверное, он играл на гитаре. Может ли он играть, или все еще учится? Какие песни он знает? Поет ли он их? Как он звучит, когда поет? Он хочет знать. Он хочет знать все. — Кажется, у меня проблемы, — говорит Мингю, не подумав, вырисовывая медленные круги большим пальцем на косточке Вону и улыбаясь от осознания, что теперь он может это сделать вместо того, чтобы просто думать об этом. — Почему? — глаза Вону и линия его губ смягченные, когда он следит за Мингю, и это выражение лица Мингю видел лишь раз: во время зимних каникул, когда они пошли к нему домой после катка. Словно сплетение рук — что-то, что заставляет Вону чувствовать себя уютно. — Потому что, ну, — Мингю размахивает свободной рукой, жестикулируя. — Я нахожу все больше и больше мелочей в тебе, которые мне нравятся. И чем больше я нахожу, тем больше я хочу знать. Чем больше я знаю о тебе, тем больше ты мне нравишься и тем больше я пытаюсь найти новых мелочей. Это, типа, замкнутый круг. — И что навело тебя на эту мысль? — Кончики твоих пальцев. Гитара, так? — Да. — Ты играешь? — Учился с шестого класса. — Что ты умеешь играть? К этому моменту, думает Мингю, Вону должен устать от него и его непрекращающихся вопросов. Тем не менее, нет — он никогда не был нетерпеливым с ним. Пьян ли Мингю, или просто болтает, как заведенный — Вону никогда не выглядит раздраженным и никогда не дает резких ответов. Он может быть озадачен, конечно, но не раздражен, и он всегда отвечает честно. — Немного классики, ну, знаешь, на пальцах. Еще я учил немного из старого рока и блюза. — Знаешь какие-нибудь песни? Ну, песни, которые ты можешь спеть? — Конечно. — Споешь мне? Вону смеется и сжимает пальцы, прежде чем отпустить. Рука Мингю опадает, словно мертвый груз, чувствуясь пустой. — В другой раз, — он обещает. Это не его неизменное "возможно". В этот раз он обещает продолжение. "В другой раз". Они прощаются и направляются своими путями по домам, пока замдиректора не вторгся в их момент. Мингю только на полпути, когда больше не может терпеть и отправляет Вону сообщение с требованием спеть ему песню. Вону отвечает голосовым сообщением, неровным от цифрового шума, в котором тихо смеется и называет Мингю избалованным, а затем напевает несколько строчек песни, которую Мингю не может вспомнить сразу. Звучит довольно хорошо. Мингю прикладывает телефон к уху и проигрывает сообщение снова и снова, пытаясь разобрать строчки на ноты и представляя лицо Вону на тихом смешке в самом начале записи — и так он доходит до самой двери своего дома. На День Святого Валентина Мингю, как и обычно, получает маленькую гору шоколадок и сладких открыток. Все присвистывают и издают противные "ууу", когда его друзья пытаются глянуть, чьи имена написаны на обертках. Сынчоль получает чуть больше, чем Мингю, что тоже обыденно, и, как и все предыдущие годы, Мингю обвиняет его в использовании своего положения президента студсовета для получения большего количества конфет. И, как и всегда, все поражаются тому, сколько получает Чихун, потому что он никогда не ходит на свидания и не флиртует, да и вообще живой пример старой мудрости: "Лучше вызывать страх, чем благоговение". Как и всегда, Сынчоль возмущается и пытается понять, как кому-то может нравиться Чихун настолько, чтобы посылать ему шоколад, и, опять же, как всегда, он тут же получает ответ в виде "не все считают Мистера С-Ч-президента-с-зубами-словно-из-рекламы-дантиста величайшим достижением человечества, Чоль, отъебись". Вону, как и всегда, не получает ничего. Но под видом необходимости выйти в туалет Мингю проходит мимо его парты по пути к двери и бросает ему на колени одну из дешевых молочных шоколадок в форме сердечка из оптового магазина "Все по доллару". У Вону самоконтроль лучше, чем Мингю может себе представить, и он не реагирует, но позже Мингю замечает, как он осторожно разворачивает блестящую красную фольгу под своей партой, и улыбка трогает его глаза. — Это тяжело? — спрашивает Мингю. — Ну, знаешь, не рассказывать людям о том, что ты гей. Они вдвоем недалеко от дома Вону, в парке, который пустует после закрытия катка, из-за чего у родителей пропадает стимул выводить детей на предмартовский холод. Они оккупируют качели на детской площадке, но не то чтобы качаются, а скорее просто сидят и разговаривают, пока задница Мингю чувствует все большее и большее давление. Качели просто не рассчитаны на таких больших людей, как он. — Я сказал тебе, разве нет? — парирует Вону, избегая ответа. — Ты знаешь, о чем я. Ты не, ну, не особо глубоко в шкафу. Но так же ты и не ходишь по округе с мегафоном, крича "Я гей!" на каждом углу. Вону останавливается, чтобы подумать об этом, одна рука в кармане парки, а вторая обнимает ладонь Мингю. Он никогда не выступает инициатором, но улыбается каждый раз, как Мингю делает это, и никогда не убирает руку. — Наверное, — он начинает, — я делал это слишком долго, и почти забыл, что отстойно жить, прячась. — Когда ты впервые понял, что ты гей? Вону пожимает плечами. — Не знаю. Классе... в пятом, наверное? У меня никогда не было никаких незрелых детских симпатий к девочкам, и всегда было это странное неуютное ощущение, когда взрослые говорили свое тупое "о, она, наверное, тебе нравится". А потом один раз они оставили телевизор включенным, и там было токшоу, где брали интервью у какого-то гея. Я не помню, о чем они говорили, но только помню, как стоял там и слушал, что он говорил о том, что значит иметь нетрадиционную ориентацию, и я подумал: "О". — "О"? — Ага. Мне кажется, некоторые люди могут быть рождены с расположенностью к своему полу, а некоторые могут вырасти и начать проявлять симпатию к ним позже. Я не знаю, из какого типа я, но просто помню это "О". Типа, о, это имеет смысл. Типа, о, так вот кто я такой. Это как убираться в своей комнате, будучи ребенком, и найти под кроватью игрушку, которую потерял несколько месяцев назад. Ты, возможно, уже и забыл про нее, но когда находишь снова, то все же чувствуешь такое облегчение от того, что она вернулась. Все еще кажется правильным, ну, иметь ее при себе. Вот как это было для меня. Ботинки Мингю выводят бессмысленные узоры и фигуры на снегу под качелями. — Как я тогда могу объяснить себя? Не знаю, чувствовал ли себя так. У меня никогда не было этого "О", — он делает паузу, а затем спешно добавляет, — Но ты мне нравишься! Я не отрицаю ничего из этого! Я просто имею в виду, знаешь, я же был натуралом все это время. У меня не было никаких "О". — Это для каждого индивидуально, — успокаивает его Вону, и Мингю рад видеть, что он не расстроен. — Ориентация — слишком дурацкая вещь, чтобы прилагать к ней какие-то жесткие правила. Возможно, все немножко геи. Мингю смеется. — Возможно. Например, как у всех людей есть кумиры-знаменитости того же пола, что и они сами, или мысли типа "если б мне нужно было выбрать парня". — Точно. — Я могу себе это представить, — они сидят на качелях в счастливой тишине несколько минут. В мире так тихо, словно существуют лишь они двое, сидящие и держащиеся за руки, и ничего во вселенной не может прервать их. Со временем любопытство побеждает Мингю. — Ты признался родителям? — Мне кажется, они всегда знали это. Я набрался смелости примерно в восьмом классе или около того. Просто однажды мы сидели за обедом и я ляпнул "Кстати, мне нравятся парни". Я видел разные шоу, слышал всякие истории; я знал, что могло случиться со мной, если бы они плохо восприняли мое объявление. Но я довольно близок с моими родителями, так что не мог представить, как можно лгать им об этом, так что стиснул зубы и просто сделал это. Вместо того, чтобы впасть в шок или злиться, они обняли меня и сказали, что любят меня, несмотря на того, кто нравится мне, — Вону слегка смеется. — Не думаю, что когда-либо ревел сильнее, чем в тот день. — А-а. Это так прекрасно, — Мингю сжал пальцы. — Я, правда, счастлив за тебя. Вону улыбается ему. В последнее время он дарил Мингю много настоящих улыбок, мягких и, возможно, таких же слащавых и широких, как те, что дарит ему Мингю. — Спасибо. — Как думаешь, мы можем...? Вону смеется, скорее в качестве рефлекса, осматривается, чтобы просканировать пустой парк, а затем оборачивается к Мингю с радостно сияющими глазами. — Ты жаден до поцелуев в последнее время. Он всегда был жадным. Просто только недавно он наконец набрался мужества, чтобы озвучить свои желания, больше не боясь, что Вону отвергнет его. — Что я могу сказать? Ты хорошо целуешься. — Ха. Это, определенно, самое необъективное мнение из твоих уст, — но Вону все равно придвигается ближе, прикрывая веки. Сердце Мингю подпрыгивает к горлу, как и каждый раз, когда он целует Вону, но он не закрывает глаза так долго, как может. В этот самый момент перед тем, как их губы соединяются, Вону становится наиболее уязвимым, и Мингю эгоистично любит смотреть, как прекрасно он выглядит эту долю секунды, открытый и доверившийся, и это словно если бы он пришел в галерею и увидел одно единственное полотно — написанное целую сотню жизней назад, память о существовании художника, что был чуть ближе к богам, чем остальные; история, законсервированная и сохраненная внутри единственного безупречно написанного смертного — и это полотно заставляет все его внутренности замереть, а сердце набирает несколько лишних лет жизни. Вону целует его, и Мингю целует в ответ. Использовать изношенные сравнения, что были использованы тысячу раз до этого, целовать кого-то, кто нравится тебе очень сильно — это похоже на парк аттракционов. На пути встречаются развилки и повороты, неожиданные ямы, от которых душа уходит в пятки; фейерверки и головокружение, когда ты на самой вершине Чертова колеса и смотришь вниз на мир, погребенный в море огней. Но есть что-то большее: возвращаться домой после всего, класть уставшую голову на что-то или кого-то уютного и смотреть в окно; пьянящая смесь из изнеможения и удовольствия, впитывающаяся в самые основания костей, когда ты проматываешь в голове воспоминания дня. Это ощущение такой радости, что почти кажется, будто все было лишь сном, потому что ни один человек на планете не может чувствовать себя настолько заполненным. Это ощущение такого счастья, когда мечтаешь, чтобы тебе никогда не пришлось уходить. И это то ощущение, которое приходит к Мингю, когда он целует Вону. Не повороты, ямы или фейерверки, а чувство сонливой подобной мечте ностальгии, чувство счастья, такое острое, что наполняет кости свинцом и почти похоже на печаль. Когда Вону отстраняется, медленно и постепенно (бинты тоже не снимают резко, чтобы было не так больно), Мингю быстро моргает, чувствуя покалывания на губах. — Не ухмыляйся так сильно, — Вону говорит с румянцем на щеках, — это смущает. — Я не ухмыляюсь, — Мингю говорит, хотя это и ложь. Его скулы сводит от широкой улыбки, но он не может остановиться. Вону бросает ему любящий взгляд. — Ты невыносим. Он все еще не знает, что это вообще значит, но теперь Мингю плевать. — Если я и вправду настолько невыносим, может, тебе стоит поцеловать меня еще раз, чтобы заткнуть? — Звучит, как ужасная идея, — но Вону так и делает, снова и снова, и Мингю чувствует, что, быть может, в конце концов, у них все получится.