Reckless, Wild Youth

К середине марта погода начинает наконец-то становиться теплее. Снег тает, превращая улицы в грязное мокрое месиво, которое каким-то образом всегда умудряется просочиться в ботинки Мингю и насквозь пропитать его носки. Облака раздвигаются, открывая голубое небо впервые за последние месяцы, а вместе с этим изменения происходят и в выпускном классе старшей школы. Во многих культурах весна знаменует новое начало — у деревьев вырастают новые листья, цветы пробивают себе путь сквозь слои грязи, рождаются крошечные животные — но для выпускников она знаменует одновременно и начало, и конец. Их четырехлетний приговор на заточение в школе почти окончен. Мингю впервые осознает это, когда Чихун показывает ему письмо, которое он получил вместе с остальной почтой. — Жесть, — он говорит. — Так вот как выглядит письмо о том, что тебя приняли. — Я знаю. Жесть, — Чихун нетипично послушный сегодня, его темные глаза, обычно суженные от недосыпа, склонности к асоциальности и большую часть времени звенящие раздражением, теперь же как-то счастливо смягчились. Он не может перестать пялиться на письмо, напечатанное на тонкой белой бумаге с официальным логотипом третьего в стране университета в углу страницы. Мингю и Сынчоль прочитали и перечитали письмо уже дюжину раз каждый, но Мингю не может перестать бегать взглядом, особенно по нескольким первым словам. Дорогой Ли Чихун, мы рады сообщить, что вы поступили на факультет Естественных наук в... — Ранний ответ, — говорит Сынчоль, наклоняясь, чтобы взъерошить волосы Чихуна подобно гордому отцу, что в любом другом случае закончилось бы смертной казнью. Но вместо этого Чихун улыбается, показывая клыки, такие же острые, как у Мингю, но в этот раз без следа характерного оскала Чихуна; он даже не шлепает Сынчоля по руке и не материт его. — Я знал, что это было в тебе, гений, — добавляет Сынчоль, и улыбка Чихуна только растет, пока его щеки не покрываются легким румянцем, пока в глазах не появляется блеск и пока в нем не остается, кажется, ни грамма резкости. — Тогда это первое из трех, — говорит Чихун. Мингю никогда не видел его таким искренне, без иронии счастливым; лишь только вид этого заставляет его улыбаться тоже. — Вам, двум мудозвонам, лучше бы подтянуть свои оценки и показать мне соответствующие письма в мае, слышите? Или я надеру ваши задницы. — О, еще бы! — усмехается Мингю. — Мы просто не можем пойти в разные универы. Теперь мы все в этом, чел. Нет пути назад. — Гю дело говорит. Чихун сделал всех по Естественным наукам, а мы с Мингю будем биться за Инжиниринг, — Сынчоль потирает руки и ухмыляется, как будто он какой-нибудь манерный злодей из мультиков, которые крутят по воскресеньям с утра. Хотя вместо злодея он скорее больше похож на маленького мальчика, который понимает, что в его жизни начинается новая глава, и она будет такой же фантастической и с теми же лучшими друзьями. — Все слишком хорошо, чтобы быть правдой. Мы будем Золотой Троицей снова. Мингю чувствует, как предвкушение смешивается с нервозностью и щекочет кончики пальцев, ударяя дрожью в колени. Чоль сказал это — то, о чем Мингю всегда думал, но на что никогда не находил силы, чтобы озвучить. Они и есть Золотая Троица. Лучшие друзья, вместе всю старшую школу, вместе в универе, вместе до конца времен. Нет пути назад. Мингю хочет этого так сильно, что даже не знает, что сделает с собой, если его мечты не осуществятся. — Ох, черт, я не думаю, что достаточно хорошо готовлюсь к матанализу. Чихун взмахивает карандашом и угрожающе указывает на него острым кончиком, говоря, — Даже не думай забить на это, как ты сделал с алгеброй в прошлом семестре, Гю. Я подтяну тебя, если нужно. Двадцать долларов в час, с превеликим удовольствием. Мингю фыркает и отодвигает карандаш на безопасное расстояние. — Отъебись, мне не нужна твоя помощь. Я умер бы еще до экзаменов. — Не переживай за него, Хуни, — говорит Сынчоль с дразнящей ухмылочкой. — Он уже попросил своего любовничка помочь, да? — Что? — улыбка соскальзывает с лица Мингю. — Какого... Как ты... Ты знал? — Я видел, как вы двое шли домой пару недель назад, и у тебя определенно были учебники в руках. Я мог только предположить, что ты заставил его подтянуть тебя, пока все еще выполняешь условия вызова, правильно? Если, конечно, ты не киданул нас и не зависаешь с ним по какой-то другой причине? — Сынчоль громко усмехается этой мысли. — Ты соблазняешь его? Мингю смеется едва слышно, но не думает, что они заметили, как он напрягся, дернув коленями так сильно, что они почти ударились о нижнюю поверхность его парты. — Просто, блять, исчезни, Чоль. Конечно, я заставил его готовить меня к математике, какие еще причины могут быть? Ладно. Он просто видел, как они шли домой. Значит, Сынчоль не видел, что они выбрали такой длинный путь, по которому не ходит практически никто из учеников, чтобы добраться до дома; Мингю с нетерпением ждал, когда школа скроется из виду и из сознания, чтобы наконец схватить руку Вону, переплетая пальцы, соединяя их, как две части единого целого. Значит, Сынчоль не видел, каким удивленным выглядел Вону каждый раз, как он делал это, и как смеялся, морща нос, когда Мингю попытался придвинуться и поцеловать его, но поскользнулся на грязи и почти уронил их обоих на землю. И, что ж, Сынчоль в какой-то степени прав. Мингю действительно попросил Вону помочь с математикой. Он приходил к Вону домой два-три раза в неделю, каждый раз, когда у Сынчоля и Чихуна не находилось планов на вечер, или когда Мингю умудрялся находить хорошую отмазку. Он сидел за столом Вону в спальне Вону, а сам герой дня льнул к нему, чтобы показать, как дифференцировать ту или иную функцию. Вону пах, как свежепостиранное белье и яблочные мюсли, которыми он постоянно пичкает Мингю в качестве "полезного для мозга перекуса". Но чего Сынчоль не знает, так это того, что, если Мингю выполняет всю домашку и самостоятельно отвечает на несколько вопросов правильно — Вону очень охотно дает повалить себя на кровать и дает Мингю целовать себя жадными губами и путаться пальцами в волосах, потому что стеснение все еще не позволяет неуклюжим рукам опускаться ниже талии. А что случается, если Мингю не отвечает ни на один вопрос правильно... Ну, ничего страшного. Мингю узнает, что в определенных обстоятельствах он может быть очень убедительным. Так что, да, Сынчолю и Чихуну знать об этом не стоит. Не сейчас. — Не думаешь, что он предпримет что-нибудь в отношении тебя? — Сынчоль шепчет с издевкой. — Лучше будь осторожнее, Гю. Он живет в очень консервативном гетеросексуальном обществе. Провел многие годы, держа все в себе, если ты понимаешь, о чем я, — Чихун издает звук, похожий на что-то среднее между смехом и кашлем, и это одобрение побуждает Сынчоля шутливо добавить, — И да, я почти уверен, что самые скрытные должны быть самыми отчаянными. Когда ты приходишь к нему в комнату, это, наверное, просто мечта наяву. Ему может просто снести крышу, и он набросится на тебя. — Чолли, только то, что ты такой озабоченный и отчаянный, не означает, что и он тоже, не будь мудаком, — Мингю спокойно парирует, точнее, так спокойно, как это возможно с бабочками в его животе при мысли о том, что Вону может наброситься на него, а не наоборот. Вону — воплощение чувства впадения в зависимость от наркотиков или чувства всепоглощающей тревоги; едва Мингю начинает думать о нем, как уже тяжело остановиться. В конечном итоге он не вдается в суть того, о чем болтают его лучшие друзья, пока Чихун не трясет его или, скорее, не вонзает свои пальцы Мингю в плечо и не вворачивает их глубже и глубже до тех пор, как Мингю не кричит и не отталкивает его. — Мудила! — Слушай внимательно, идиот. Мы тебе вопрос задаем. Мингю потирает плечо. — Блять, ладно. Спрашивай уже. — Как думаешь, Вону смотрит гей-порно? Из всего, что мог ожидать Мингю, он уж точно не ожидал такого. Его мозг путается и издает звуки умирающего двигателя, и Мингю давится собственной слюной, чувствуя жар на щеках. — Чего? — он спрашивает, как только немного приходит в себя, говоря в несколько раз громче приемлемого уровня децибел для разговора в помещении. Чихун смотрит на него. — Господи, чувак, прости. Я просто задал вопрос. — Что, блять, за поворот произошел в нашем разговоре, чтобы вы пришли к такой теме? Чихун закатывает глаза, а Сынчоль выпаливает ответ. — Просто, ну, знаешь, так как Вону по парням, он, наверное, не стал бы смотреть обычное порно, да? Так что он должен смотреть гей-порно, разве нет? Мингю, кажется, чувствует надвигающуюся паническую атаку. Благодаря его друзьям, абсолютным ублюдкам, теперь у него в голове просто потрясная картинка с Вону, и вдруг становится тяжело дышать. Он бубнит, не особо понимая, что именно. — Я не знаю, откуда ж мне, блять, знать? Все. Я не буду говорить об этом. Разговор окончен. — Окей, ладно, мы не пытаем тебя под дулом пистолета, Гю. Успокой уже свой член. К абсолютному ужасу Мингю — он не может. — Выглядишь немного рассеянным, — говорит Вону. — Переживаешь из-за математики? Мингю подпрыгивает. В ту же секунду его локоть соскальзывает с края, голова падает, и он ударяется подбородком о деревянную поверхность стола. Он даже не успевает ругнуться. — Черт, Мингю. Ты в порядке? Он издает лишь сдавленный стон боли, потирая нижнюю челюсть и проверяя, все ли зубы на месте. Комната Вону на удивление глубоко отражает его сущность. Стены должны быть светло-серыми или скорее цвета голубого утреннего тумана, но довольно сложно сказать точно, когда почти каждый сантиметр скрыт. Постеры с группами, что Мингю одновременно и помнит, и нет; журнальные вырезки с афишами фильмов, которые вышли уже годы назад; распечатки черно-белых рисунков и запутанных цифровых дизайнов; и, наконец, рисунки, кажется, карандашом 3B, которые Вону, должно быть, нарисовал сам, на толстой кремового цвета художественной бумаге — они прикреплены поверх всего клейкой лентой. На окнах, за которыми виднеется улица напротив его дома, распахнуты шторы, но и света от люстры было бы достаточно. Его стол — полная противоположность стола Мингю, на котором скопилось столько хлама за последние годы, что Мингю не до конца уверен, что он все еще там. Стол Вону же просторный и заставлен рационально, что очень отражает то, что у него в голове, как кажется Мингю. В одном углу стопка школьных тетрадей и альбомов, а в другом — маленький горшочек с каким-то безымянным зеленым растением. Несмотря на то, что у Вону тоже есть домашняя работа, он никогда, кажется, не против того, что Мингю забирает его стул. Его комната как раз настолько маленькая, что одна сторона стола прямо рядом с уголком кровати, где он и сидит, проминая матрас тяжестью своего веса, довольствуясь маленьким квадратом поверхности, куда дотягивается, хотя Мингю всегда говорит, что они могли бы принести стул откуда-нибудь и могли бы сидеть рядом, чтобы было больше места для Вону. — Мингю? Вону наклоняется, чтобы проверить, не вывихнул ли Мингю себе челюсть или что-то такое, и Мингю паникует, чувствуя легкий аромат шампуня Вону и его мятной жвачки, а еще кофе, который он купил по пути к дому. Это банальное, но на удивление манящее сочетание. Он открывает рот, и словесный поток выходит из своих берегов. — Я в абсолютном порядке, и я определенно не думаю о твоем члене сейчас, так что перестань говорить об этом! Вону моргает, не особо удивляясь. — Я не... но ладно. Господи. Тишина затягивается на несколько секунд, когда Вону спокойно возвращается к своему эссе по истории, а Мингю, в ужасе от своей собственной тупости, размышляет над парой вопросов по математике. Его подавленность уже спадает достаточно, что он почти может делать вид, что ничего не было, когда Вону наконец спрашивает, — Почему ты думаешь о моем члене? Мингю дергает рукой чуть сильнее, чем нужно, и стержень его механического карандаша переламывается пополам. — Я сказал, что не думаю, — шипит он, — слушай внимательнее. — Ага, — Вону не покупается на это, он слишком проницательный. Он звучит до неприличия довольным, словно насмехается над Мингю, когда говорит, — Нам стоит поговорить об этом? — Нет. Боже, пожалуйста, Вону, умоляю. Забудь это. — При всем уважении, Мингю, я, правда, не могу, — краем глаза Мингю видит, как Вону облокачивается на одну руку, слегка наклоняя голову, и смотрит на Мингю с необычно хитрой и дразнящей ухмылкой, улыбка по-кошачьи заворачивается в уголках его губ. Он такой красивый. Мингю, кажется, готов заплакать. — Обещаю, я не буду осуждать тебя. — Ты уже осуждаешь, хренов ж ты... — но то, как Вону улыбается ему, заставляет заткнуться. Он отводит взгляд, кончики ушей воспламеняются, и он прожигает дыры в своей домашке по математике, бормоча, — Сынчоль спросил сегодня, см-смотришь ли ты гей-порно. К его уважению, Вону сдерживает свою реакцию превосходным усилием воли, хотя уголки его губ неистово дергаются. — Ладно. И что? Хочешь, чтобы я ответил? — Нет! Гос-поди, пожалуйста, держи свои предпочтения в порно при себе. Э-это просто заставило меня задуматься, вот и все. Ну, на случай, кхм. Если вещами типа этого мы могли бы... заняться. Когда-нибудь, — Мингю зарывается лицом в свои руки. — Я хочу умереть. Просто убей меня, пожалуйста. Вону не отвечает ему, плохой знак. Когда Мингю набирается смелости, чтобы хотя бы чуть-чуть повернуться и узнать причину — это потому что Вону сложился пополам на кровати в беззвучном смехе, его плечи трясутся. Если бы Мингю не был на абсолютно ужасающем — наряду с обмачиванием штанишек или обращением к учителю как к маме — уровне смущения, он бы гордился собой за то, что Чон Вону в самом деле смеялся так сильно. — Я, — выдыхает Вону, когда хоть немного возвращает дыхание в норму, — никогда не ожидал, что парень вроде тебя будет таким стеснительным на эту тему. — Я внимание-блядь, а не блядь-блядь, — неуклюже защищается Мингю, зарывая себя в еще большую яму, потому что Вону взрывается снова. — Я доходил до, ну, знаешь, конца только с парой девушек раньше, и это абсолютно новый уровень техники для меня — да не смейся ты, мудак, не смейся — так что уж, блять, прости, что разговоры об этом смущают меня, а ты только смеешься надо мной, и... — Прости, прости, не злись, — Вону прикусывает свою нижнюю губу, чтобы сдержать смех, он проводит рукой по вишнево-красным ушам Мингю. — Я не могу это контролировать, ты очень милый. Это в некотором роде успокаивает Мингю. Ну, ему не нравится быть настолько смущенным, или быть милым, но Вону хотя бы не испытывает к нему отвращения за то, что он бросился таким вопросом. А еще Мингю нравится, как Вону смотрит на него, нежно и влюбленно, словно Вону нравится, что он запинается и затыкает себя собственной ладонью. — Т-так мы могли бы? — бормочет он с надеждой. — Попробовать? То есть ты когда-нибудь думал об этом, или это я такой странный и озабоченный? — во всем виноват Сынчоль. Ебучий Сынчоль. Пальцы Вону находят острую линию челюсти Мингю. Они, как и всегда, ледяные, несмотря на горячий след, что оставляют за собой — ожоги еще никогда не были настолько приятны. Это большая редкость, чтобы Вону был инициатором подобного контакта. Не то чтобы ему такое не нравится: наоборот, каждый раз, как Мингю с жадностью тянет его за воротник к себе, вовлекая в поцелуй, Вону не стесняется сжать его загривок почти собственнически, целуя в ответ. Он скорее просто... колеблется. Словно все еще переживает, что единственный хочет этого, что Мингю может вдруг понять, как это странно для натурала, и оттолкнуть Вону, что Мингю может закончить все. Так что сейчас Мингю протягивает руку первым, обнимает первым, целует первым. Вону тотчас отвечает взаимностью, но никогда не делает первого шага. Этот баланс — негласное соглашение, принятое ими; и Мингю втайне до ужаса боится сделать или сказать что-то, что может пошатнуть их баланс. — Ты не странный, — говорит Вону, легко сдавливая подбородок Мингю и касаясь уголков его губ, на что Мингю дарит ему короткую улыбку, которую он мягко возвращает. — Не хотел бы звучать, как те самоуверенные учителя с лекций по половому воспитанию в десятом классе, но это совершенно естественно. — Ха. Реально звучишь, как они. Так... — Мингю сглатывает, вдруг чувствуя сухость в горле, сердце стучит так, что в груди начинает колоть. — Так ты тоже думал обо мне... о нас... Напряжение в воздухе между ними нарастает. Хватка Вону на его подбородке едва заметно усиливается, в его темных глазах сверкает что-то. — Мне казалось, я еще с самого начала дал понять, что считаю тебя привлекательным. — О-, — он сглатывает снова, боже, почему Вону смотрит на него так, почему он так нервничает, — окей, но, знаешь, это не обязательно значит, что ты бы хотел... — Мингю, — на лице Вону никогда до этого не виденное им выражение, и волна дрожи проходит по спине. Он чувстувует себя таким... маленьким. Таким беспомощным. Странно, он, кажется, поддается этому чувству. — Я хочу. Сердце подскакивает к горлу, и когда взгляд Вону на долю секунды касается губ Мингю, некоторые заинтересованные части его тела оживляются в предвкушении. — Хочешь? — Но, — в этот момент Вону моргает и блеск в его глазах внезапно сошел на нет: он снова возвращается к старой доброй версии сомневающегося Вону. Его рука перемещается с подбородка Мингю к его голове, взъерошивая волосы, словно Мингю маленький ребенок. — Делать что-то такое сейчас, думаю, было бы ошибкой. — Что? — внезапная перемена в атмосфере вокруг них заставляет Мингю волноваться, он быстро моргает, все еще возбужденный. Можно ли звать это возбуждением? Было ли это то самое? Черт, ему нужно перестать думать об этом. Все не было таким сложным, когда он встречался с девушками. — Почему? — Знаешь, я же немного старше тебя, да? — Ага, — Мингю все еще не понимает, но теперь он преодолел первоначальный ужас от темы их разговора, а осознание того, что Вону думает о нем в таком смысле тоже больше не бьет в голову. Мингю чувствует зарождающуюся обиду от того, что они не могут заняться ничем "ниже пояса" сегодня, прямо сейчас, если можно. — И какое это имеет значение здесь? — Это значит, что тебе, Мингю, все еще семнадцать, и будет до апреля, — Вону отпускает свой выдох-смешок, хотя он звучит немного сдержанным и сбитым, и слегка отталкивает Мингю. — Я не думаю, что было бы правильно, эм, совращать несовершеннолетнего. — Оу, — Мингю моргает. — Оу. Оу, кхм, ты прав, — он совершенно не подумал об этом. Вообще-то, он даже не знал, что Вону уже был взрослым, уже совершеннолетним, не знал, что его день рождения уже прошел. О, черт, он надеется, что день рождения Вону был где-нибудь в январе, в ином случае Мингю будет чувствовать себя абсолютным придурком за то, что не подарил ему подарок. — Так что давай поговорим об этом, когда придет время. Хорошо? — То есть когда я не буду малолеткой. — Эм. Да. — Значит, я стану твоим мальчиком по вызову, как только часы в мой день рождения пробьют двенадцать? — Господи боже, пожалуйста, не говори об этом так, — Вону берет Мингю за плечи и разворачивает, пока тот не смотрит снова в свою тетрадь на столе. — А теперь забудь и доделывай свою работу. Мои родители придут домой к шести, так что, если ты хочешь, чтобы у нас еще осталось немного времени, пока они... — Я понял, я понял, — тараторит Мингю, хватая свой карандаш. — Кхм, можешь показать мне, как ответить на этот вопрос? Я потерялся на первообразной, и не знаю, что дальше. Вону улыбается ему, и это что-то такое тягучее и нежное, от чего Мингю хочется поцеловать его. Будь математика проклята! — Тогда пропусти это, — говорит он, подвигаясь на кровати так близко, как только может, чтобы прильнуть к Мингю и оценить масштаб проблемы. Мингю изо всех сил старается слушать, что Вону говорит, но это невероятно сложно. Все, о чем он может думать — о своем совершеннолетии и внезапном головокружительном сладостном решении, что, как только он станет официально взрослым и сможет перейти с Вону на новый уровень, это также станет временем, когда он скажет Вону, что любит его. Любит его всей душераздирающей искренней силой, какая только может найтись у неумелого неуклюжего старшеклассника — и, возможно, всего лишь возможно, если он признается в своих чувствах, то их связь может затянуться на долгое время. Нет ничего более мучительного и расстраивающего, чем обещание чего-то, что наступит только в определенную дату, например, какой-нибудь праздник, новый сезон любимого шоу, первый день летних каникул или, как в данном случае, день рождения. Мингю хотел бы просто сидеть и ждать своего дня рождения, чтобы стать уже официально взрослым — не только для всей этой истории с Вону, он сейчас еще и единственный семнадцатилетний в Золотой Троице, дни рождения Сынчоля и Чихуна давным-давно прошли, а они все никак не успокоятся с шутками и постоянно пытаются взять ему хэппи-мил в Макдональдсе. Но, к сожалению, жизнь популярного спортсмена-старшеклассника не дает ему просто сидеть и ждать: у него есть обязанности. Местная баскетбольная команда имела большую удачу оказаться в государственной старшей школе, в которой за мужские спортивные команды переживают больше, чем за абсолютно любые кружки по искусству. В то время, как театральная студия замыливает один и тот же реквизит годами, пока тот не начинает разваливаться на части, а музыканты работают с такими изношенными инструментами, что найти не побитый или в конец исцарапанный кларнет приравнивается к нахождению четырехлистного клевера — баскетбольная команда всегда начинает новый учебный год с сияющих чистотой мячей, заштопанных сеток на корзинах и отмечает каждую игру вечеринкой с пиццей независимо от того, выиграли они или нет. С ростом и мускулатурой Мингю ему даже не обязательно быть хорошим игроком. Ему просто нужно стоять напротив корзины и следить, чтобы ни один мяч не прошел мимо него со стороны команды противников. Учитывая, что он известен, как один из лучших игроков, несмотря на то, что все еще иногда спотыкается, когда ведет мяч, а его броски имеют (в лучшем случае) шестидесятипроцентную вероятность попадания — это что-то да говорит о его природном таланте по созданию вещей из ничего. Однако к концу года давление всегда выше, чем в остальное время сезона: не важно, как хорошо они сыграли на предыдущих играх, последний матч играется перед самым окончанием сезона, и тренеры обязаны распускать их для подготовки к экзаменам, которые всегда важнее. Всегда. Так же, как во всех школах слишком серьезно относятся к межшкольным интеллектуальным играм, с практически пугающим напряжением, каждая старшая школа в округе согласится с важностью финальной игры. К своему полнейшему ужасу, Мингю обнаруживает, что проводит все меньше и меньше времени у Вону дома за поцелуями и "подготовкой к математике" (хотя кавычки и немного несправедливы здесь, потому что он в самом деле готовился к экзамену и сильно улучшил свои способности, если сравнивать с началом семестра). Вместо этого, когда наступает первая неделя апреля и до экзаменов остается месяц, он тратит больше времени в зале с тренером и командой, готовясь к последней Большой Игре. Он любит играть в баскетбол, любит то ощущение, когда останавливает мяч от попадания в свою корзину и слышит гул толпы, которая выкрикивает его имя, но серьезно. Выбор между чистой-но-яркой комнатой Вону и самим Вону в сравнении с до боли раздражающим скрипом подошв об полы зала и нестерпимым запахом пота в раздевалке? Конечно, Мингю бы лучше выбрал Вону. Хех. "...брал" Вону. — Ким Мингю! — кричит тренер, ударяя по ушам звуком свистка. — Будь добр, вынь голову из своей задницы и вернись на площадку! — Это же просто тренировочная игра! — ноет Мингю, встряхивая головой, чтобы избавиться от отвлекающих мыслей и сфокусироваться на настоящем. Пирс, пытающийся обойти его, бросает дерзкую ухмылочку и подмигивает. — Ну, если эта "тренировочная игра" показывает твой нынешний уровень, то ты бежишь двадцать кругов! — Ну тренер! — Хочешь тридцать, Гю? Остальные парни хором издают противное "У-у-у", и Мингю показывает им средние пальцы, когда тренер отворачивается. — Слушай, Мингю, — говорит Пирс, когда тренировка окончена и они плетутся обратно в раздевалку. — Мы с Джаредом планируем вечеринку после игры, и нам нужно твое мнение. Как думаешь, дом Дэвина подойдет? Ну, у него большой подвал и бассейн. — Нет, — поправляет Мингю, — его бассейн закрыт в этом году, а еще он флиртовал с девушкой капитана на прошлой вечеринке у него. Узнайте, сможет ли Джон слить своих родителей на ночь после игры, у него есть настольный футбол. Но не тот второй Джон, он под домашним арестом уже две недели, так что его дом — не вариант. Хотя у него все равно всегда слишком холодно, он, кажется, не знает, как работает его же чертов термостат. — Ты знаешь свое дело, — Пирс хлопает его по спине, издавая низкий одобрительный свист. Конечно, знает. Мингю бы не был там, где он сейчас, если бы не знал всех свежайших бесполезных слухов о ключевых школьниках. — Знал, что могу положиться на тебя, Гю. Увидимся завтра? — Придется, а то тренер надерет мне зад. — Бля, он такой жесткий, — они оба смеются. Тренер только лает, но не кусает, все знают об этом. Это то самое товарищество, которое нравится Мингю, к которому Мингю привык. Поверхностное. Взращенное в кропотливой социальной работе и приглашении нужных людей на нужные вечеринки. Это все, чему он научился. Мингю снимает мокрую от пота спортивную одежду, чувствуя приятную боль от занятий, которая расходится по мышцам и попадает прямо в кости — это одновременно заставляет почувствовать себя утомленным, удовлетворенным и пустым. Он бы все отдал, чтобы просто стоять под горячим потоком воды в душе много часов подряд, пока не смоет это чувство. Но всем известно, что души в государственных школах не внушают доверия, даже если пользоваться ими в защитных костюмах. После очередной серии прощаний с командой он выходит на улицу, где его обливает сияющим солнечным светом. Первая неделя апреля как благословение после долгих месяцев мрачной серой зимы. Небо звеняще-голубого цвета наполняют пышные хлопья облаков, на деревьях начинают распускаться маленькие зеленые листочки, и едва заметные пятна красочных цветов уже виднеются во дворах нескольких домов, которые встречаются Мингю по пути. Все это довольно живописно. Мингю не поэт, но, когда он видит россыпь крошечных фиалок на траве соседского дворика, он внезапно чувствует одно из тех болезненных слишком зрелых для его возраста желаний: он хотел бы найти слова, чтобы описать ощущения наступления очередной весны. Так он и идет домой. Мингю не надевает наушники: вместо этого он слушает чириканье птиц, возвращающихся домой после зимовки. Он наслаждается треском ледяной крошки под ногами; вырывает прутик из первой попавшейся живой изгороди и крутит ее в пальцах, отломанный кончик поразительно зеленый, свежий внутри. Мингю не пытается уверить себя, что это не из-за влияния Вону, что это не то, чем обычно занимается Вону: смотреть, слушать, ценить — теперь это и то, чем занимается Мингю, тоже. Словно по команде, он получает сообщение от Вону, где тот спрашивает об игре. На лице Мингю глупейшая улыбка, ему кажется, будто Вону сознательно старается по крайней мере показать интерес в делах Мингю. Он ценит этот жест, отвечая. Она в пятницу после моего дня рождения, в шесть. Как думаешь, сможешь прийти поддержать меня? Поцелуй на удачу? Даже не проси, — ответ приходит в типичном стиле Вону: с опозданием на десять минут; к этому времени Мингю уже достигает своего дома, где находит множество желтых стикеров на холодильнике, на которых его мама оставила инструкции подогреть и доесть остатки еды, пока она не испортилась, а еще "не думайте, что я пущу вас на игру, пока вы не отмоете холодильник, если из него вдруг начнет пахнуть, молодой человек". И прости, я не могу прийти. На этот раз есть реальная причина. Мой отец уезжает в командировку в Лос-Анджелес на пару дней, так что мама решила воспользоваться возможностью навестить наших родственников в Корее, и мне нужно помочь им собраться, довезти их до аэропорта и все такое. Мингю уже знает Вону достаточно хорошо, знает, что Вону определенно рад иметь правдоподобную причину не соглашаться на приглашение. Он бы не стал врать, он знает, как много эта игра значит для Мингю, но Вону просто чувствовал бы себя некомфортно все то время, что провел бы на трибуне, окруженный толпой, пока все остальные ученики срывали бы голоса вокруг. Все становится еще более трогательным, думает Мингю, когда Вону добавляет еще одно Мне очень жаль, словно он искренне сожалеет, что не может пойти и поддержать его. Все в порядке, я понимаю, — он отвечает, неуклюже тыкая по клавиатуре и делая сотню опечаток из-за того, что держит телефон одной рукой, другую же засунув по локоть в холодильник в поисках чего-нибудь вкусного. Он находит упаковку сырных палочек, запрятанную за маминым био-йогуртом, сложенным в виде пирамидки, как у чирлидеров, и кувшин просроченного миндального молока, после чего наконец успокаивается. Ничего, если мы отменим нашу подготовку к математике до матча? Ночью после я скорее всего буду на вечеринке. Повеселись там. Приходи в качестве моей пары. Не запускай свою домашку по математике. Несколько дней кажутся ничем, но ты знаешь, как все забывается. Пойдем со мной на вечеринку. Повеселись там, Мингю. Он знает, что вялые приглашения будут отвергаться каждый раз, так что решает поступить, как взрослый мальчик, и завершает этот бесконечный спор символом сердечка. Вону тратит до ужаса, а затем и до смешного много времени, чтобы ответить простым смайликом с сердечком в руке. До ужаса, потому что никто не хотел бы ждать ответа на сердечко вечность, становится просто кошмарно неуютно; и до смешного, потому что Мингю знает, что, возможно, Вону тщательно изучил странички со смайликами, неловко пытаясь выбрать лучший ответ. Мингю отправляет ему смайлик с поцелуем, а Вону отвечает целой армией иронических покерфейсов и Делай свою гребаную домашку, Ким Мингю, я не шучу. День рождения Мингю проходит под звуки труб, фанфар и под дождем из конфетти. Ладно, не совсем, но определенно ощущается так. Мингю входит в школу и обнаруживает, что его шкафчик увешан ленточками, шарами и фотографиями с множеством разных друзей и знакомых. Конфетти есть, но только внутри его шкафчика, и они высыпаются, как из ведра, когда он открывает дверцу. Мингю смется вместе со всеми, не чувствуя ни капли раздражения. Это должны быть Сынчоль и Чихун, только эти два мудака знают его комбинацию от замка. Говоря о его лучших друзьях, они скинулись и, возможно, заняли немного у друзей, чтобы купить Мингю новый чехол для телефона ("суперпрочный, так что ты не разобьешь экран своими гребаными культяпками" — поясняет Чихун, что на самом деле является выражением любви) и наушники. Мингю почти визжит от радости, когда видит наушники: они черные и рассечены ярко-зеленой полоской, и это уж точно не какая-нибудь безымянная дешевка. — Спасибо, парни, это просто потрясно, — он говорит в попытке показать им, как сильно ценит их подарки. — О-о, малыш Гю расчувствовался. — Я забираю свои слова, вы двое можете лизнуть по тысяче членов. Они оба фыркают и толкают его, и это все, чего Мингю когда-либо желал. Он так счастлив. Более того, Вону пишет ему в обед и просит встретиться наедине на их обычном обеденном месте. Сердце Мингю подскакивает к горлу. Теперь погода достаточно теплая, чтобы Вону пропал из класса и материализовался около музыкального корпуса снова. Мингю уже собирался пойти, но парни из команды окружили его и навалились, как всегда делают перед Большой Игрой. А получить приглашение от Вону — большая редкость. Он бормочет извинения друзьям и выбегает на улицу, как только звучит звонок на перерыв, переживая, что они могут начать искать его и увидеть что-то, чего не должны. Его страхи моментально испаряются, когда он видит Вону сидящим на траве. Вместо того, чтобы быть погруженным с головой в книгу, он держит в руках упакованный подарок, и выглядит весьма взволнованным. — Это мне? — Мингю выдает, как только опускается на траву напротив Вону. — Это мой подарок на день рождения? Ты подаришь мне праздничный поцелуй? — он вспоминает обещание Вону. — Мы собираемся?.. — Ну, не здесь, Мингю, — Вону закатывает глаза и протягивает ему подарок, — и да, это для тебя. Мингю улыбается от уха до уха, вертя подарок в руках. Это небольшая коробочка, завернутая в остатки рождественской оберточной бумаги, которую Вону явно использовал, только потому что больше ничего не осталось. Он нарисовал поверх орнамента баскетбольные мячи. — О-о-о! Что это, что это? — он разрывает бумагу. — Я был уверен, что ты подаришь мне книгу. Вону ежится. — Не думаю, что ты бы прочитал. — Если бы ты дал ее мне, я бы прочитал. Розовые пятна вспыхивают на щеках Вону. — Просто открой уже. И Мингю открывает. Под упаковкой обнаруживается маленькая вельветовая коробочка, какие обычно бывают в ювелирных магазинах. Он крутит ее в руках снова и снова, а потом смотрит на Вону, наполовину серьезно и наполовину шутливо. — Ты делаешь мне предложение? — Мингю, клянусь, просто... Он смеется над искренне смущенным видом Вону и открывает коробочку. На мягкой синей подушечке покоятся две маленькие серебрянные сережки-гвоздика. — Ты говорил об этом, — Вону смазано начинает, прежде чем Мингю успевает вставить что-нибудь. — Что хочешь проколоть уши то есть. Ты говорил, что хотел сделать это с Сынчолем и Чихуном после выпуска. Зная тебя, думаю, ты бы в итоге купил что-то дешевое, от чего у тебя бы было какое-нибудь заражение, так что я подумал, что, возможно, я... Это настоящее серебро, от этих сережек ты точно не подхватишь никакую инфекцию. Не знаю, нравятся ли они тебе, но- Мингю почти подскакивает на траве, чтобы прильнуть к Вону и поцеловать его. — Ммпф... Мингю, — Вону отталкивает его и оглядывается. — Я же говорил, что мы не можем... — Как, — Мингю выпаливает со сбитым дыханием, игнорируя протесты, — они могут мне не нравиться. Ты купил их для меня, ты услышал, о чем я говорил, ты слушал меня, я, я, я лю... — он почти говорит "Я люблю тебя", но прикусывает язык в последнюю секунду. — Я уже люблю их. — Оу, — Вону повезло, что его лохматые волосы скрывают большую часть ушей. Но даже та часть, которую видно Мингю, горит ярко-красным. — Оу. Это... эм. Это хорошо. Я рад, что тебе понравилось. — Это дорого обошлось тебе? Они не были слишком дорогими, а? — Мингю осторожко кладет коробочку в свой бумажный пакет для обеда, чтобы точно нигде не потерять. — Ты не должен был покупать их, если они были дорогими. — Все нормально, Мингю. — Н-нет, то есть, я даже не подарил тебе ничего на твой... Я даже не знал, когда твой день рождения. Улыбка трогает лицо Вону. — Он в январе. У нас были экзамены. — Это не причина. Ты должен был сказать мне. — Мы не были, ну... — он опускает взгляд, — между нами не было... этого тогда. Я не подумал, что это важно. Мингю задумывается, когда у них обоих появится достаточно смелости, чтобы по-настоящему произнести нужные слова. Он задумывается, относятся ли эти слова к ним вообще. Он задумывается, станет ли когда-нибудь легче. Мингю хватает рукой траву, пытаясь побороть желание поцеловать Вону снова, чтобы убедить и себя, и Вону, что это все не сон. — В следующем году, — он говорит чистым голосом, полным юношеской уверенности, — я куплю тебе подарок. Самый лучший. Вону смотрит на него мгновенье, а затем улыбается той улыбкой, которая заставляет его сморщить нос и зажигает огонек в его глазах. — Хорошо. Спустя недели тренировок, крови, пота, слез и всего дерьма — все кончено. Все наконец-то закончилось. Мингю выходит из спортивного зала, купаясь в лучах славы, слушая поздравления, льющиеся на него и его команду с трибун. Форму Мингю хоть выжимай, его голова немного болит, а мышцы посылают ему все проклятья, что есть в их словарном запасе, но парни из команды и друзья сыпят одобрительными ударами ему по спине, крича что-то прямо в уши, потолок дрожит от всеобщих завываний, и сердце Мингю хочет вырваться из грудной клетки от того, насколько он счастлив. Они победили. Они победили, они сделали это, и эта победа будет сопровождать их до самого конца года, прямо до выпускного. Торжественный выпуск Мингю из старшей школы только что стал в тысячи, в миллионы раз лучше. — Ты был охуенен, Гю! — кричит Пирс, когда парни переодеваются в свою обычную одежду с болезненными стонами и с усталой радостной болтовней. — Ты просто, блять, должен был победить сегодня. Тот рывок в последние пять минут, когда ты не пустил никого даже близко к корзине, жесть, бро! Мингю широко улыбается, его эго резко вырастает размером с него самого. — Говорю тебе, чувак, мы все просто сделали их. Охрененно потрясное окончание сезона. — Бля, да! Тебя подбросить на вечеринку? Я одолжил машину одного бро на сегодня. Если ты не против приехать пораньше, пока мы будем еще готовить там все, я могу подбросить тебя минут через, ну, не знаю, пятнадцать. Он вертит головой и почти застревает в горловине футболки, надевая ее. — Не беспокойся, я встречаюсь с Сынчолем и Чихуном, мы приедем, наверное, через час. — Тогда увидимся, чел. Он хватает свою спортивную сумку и выбегает из раздевалки, переживая, что друзья ждут его слишком долго. Люди все еще шатаются по коридорам, несмотря на желания учителей-надзирателей, и они окружают его, чтобы поздравить команду. Мингю приветствует всех, словно смиловавшийся король своих подданных, и тратит немного времени, чтобы смыться, не выглядя при этом грубым. Главное фойе школы затоплено студентами и переживающими родителями, но среди них не видно ни широких плеч Сынчоля, ни розово-жвачных волос Чихуна. Мингю ищет так хорошо, как только может, а затем быстро проходится по коридорам на своих уставших ноющих ногах на случай, если они где-нибудь около фонтанчиков или что-то такое. Затем он игнорирует легкий укол с левой стороны груди и шагает по коридорам снова, потому что а вдруг он пропустил их в первый раз. Спустя чуть более, чем десять минут безрезультатных поисков, когда толпа уже рассасывается, превращаясь в небольшую кучку подростков, Мингю приходится прийти к неприятному и разочаровывающему выводу, что Сынчоля и Чихуна здесь нет. Сдерживая проклятья, он вытаскивает свой телефон и звонит Сынчолю (не Чихуну, потому что тот никогда не отвечает на звонки). — Чел, — он говорит в ту же секунду, как Сынчоль поднимает трубку, стараясь держать голос под контролем и не казаться раздраженным. — Где вы, блять, парни? Вы на улице? — Что? — спрашивает Сынчоль, звуча рассеянным и сонным. — Я спросил, где вы, блять? Вы еще в школе, да? — Оу. Блять, Гю, нет. Мы... мы не в школе. — Что? — что-то в тоне Сынчоля закисает в голове Мингю, пробираясь на дно его желудка и оседая там, словно яд. — Что ты имеешь в виду? — трубы и вентиляция в стенах вокруг него вдруг начинают гудеть и трещать громче, чем обычно, а привычный шум шагов и голосов учеников, проходящих по холлу, пропадает вовсе. Это звучит зловеще, словно открыть книгу и обнаружить, что первая строчка: "Это была мрачная и дождливая ночь". — Вы не были на игре? — Слушай, чел, — Сынчоль тараторит, явно смущенный. — Возникло кое-что прямо перед игрой. Чихун получил свою оценку по химии за последний тест, он абсолютно завалил его, он позвонил мне в гребаной истерике, а ты знаешь Чихуна, он никогда не паникует. Он подумал, что его прием в универ могут отозвать. Я должен был остаться с ним, понимаешь, убедить его, что они не вышвырнут его из-за этого, и убедиться, что с ним все в порядке. Мингю ничего не отвечает долго время. — Итак, — он начинает медленно, осознавая, что его голос заметно дрожит, заметно слабый и убитый, — вы пропустили матч. — Пропустили. Бро, мне жаль. — Так, э-эм, т-так... — он облизывает свои сухие губы и смотрит, как лампочки на потолке вращаются над ним, свет резкий и уродливый. — Вы, парни. Не появились. Вообще, — прилив славы от игры окончательно сходит на нет, пропадает, словно пламя свечи, только не остается дыма от фитиля, и нет никаких доказательств, что эта слава когда-либо существовала. Он сдерживает дрожь, чувствуя липкий холод по телу, но мурашки продолжают гулять по спине, пока это не переходит скорее в конвульсии. — Хотя вы знали, что я работал над этим неделями. И что это реально много значит для меня. И и-истерика Чихуна из-за чего-то, что даже не выпускные экзамены, была важ-важ-важнее, так что вы даже не смогли прийти на-н-на... — Гю, прости, мне, правда, очень жаль. Нам обоим. Но он был в панике, я обязан был остаться и... — Он был в панике все девяносто минут? Сынчоль не отвечает на это. Мингю медленно и рвано выдыхает. — Да, — мямлит он. На долю секунды Мингю моргает и видит упрямый изгиб спины его отца, который уходит к своей машине, держа в руке чемодан и не оборачиваясь. — Да, я так и думал. После этого Мингю вешает трубку. Еще долгое время он просто стоит, не двигаясь, в пустом и холодном коридоре школы, и чувствует, как сердце бьется все быстрее и быстрее, до боли, в животе скребутся кошки, Мингю начинает тошнить, дрожь пробивает тело, а дыхание слишком ускоряется, и он не уверен, жив ли еще, настоящий ли он или всего лишь плотное сплетение нервов, готовое порваться в любой момент. И вдруг он чувствует ужас, злость, и сердце разбивается, потому что никто не пришел поддержать его: мама слишком занята, Вону не пришел, и его гребаный мудак-отец, очевидно, не здесь, а теперь даже Сынчоль и Чихун не появились, и это слишком, это все слишком, он не хочет находиться здесь больше. Он не хочет находиться вообще нигде. Вону. Он хочет быть с Вону. Без задней мысли Мингю выбегает в главное фойе, а затем на улицу на вечерний воздух. Свежесть не помогает ему почувствовать себя лучше, солнце не греет кожу. Вместо этого он чувствует себя только хуже. Он доверяется мышечной памяти и следует за ногами, стуча подошвами по асфальту, пока бежит по знакомым улицам, которые ведут к дому Вону. Он почти плачет, когда видит Вону, открывающего дверь после того, как Мингю ударил по дверному звонку. Вону выглядит таким нежным и красивым, таким умиротворенным в растянутом свитере с челкой, спадающей на глаза. Так уютно. — Мингю? Что случилось? — Вону видит абсолютную опустошенность на лице Мингю, и выражение его собственного лица тут же переходит к беспокойству. — Что не так? — Вону, — выдыхает он. Маленькая его часть взывает к здравому смыслу и понимает, что это, наверное, невероятно странно, но он неловко говорит, — Привет. — Мингю, что случилось? — Вону делает шаг на улицу, словно в желании быть чуть ближе к нему, а затем осматривает вечернюю улицу. Все еще светло, небо некрасивого оранжевого оттенка, словно стакан сока, солнце заходит за горизонт. Люди гуляют по тротуарам, занимаются йогой во дворах, держат маленьких детей за руки или пытаются поспевать за своими собаками, потому что теперь погода теплее, а солнце опустилось уже достаточно низко, чтобы скрыться за домами и верхушками деревьев. — Эй, зайдем ко мне, хорошо? Мингю, спотыкась, заходит в привычную атмосферу дома Вону, такую тихую и успокаивающую, забирающую далеко-далеко ото всех остальных в мире, всех, кто делает ему больно. — Я не думал, что ты будешь дома, — он мягко говорит, стаскивая свою обувь. — Только вернулся из аэропорта, минут пятнадцать назад, — говорит Вону рассеянно. — Это не важно. Мингю, что произошло? Это матч? — Нет, — в безопасности дома, вдалеке от неодобрительных взглядов и злобных слухов Мингю может соврать себе и притвориться сильным. Он находит Вону и цепляется за него, зарывая нос в его плече, словно запах чужого тела может заставить его собственные плечи перестать дрожать. Но даже объятия Вону не заберут тошнотворного ощущения, бурлящего внутри него. — Мы победили. Это было потрясно. — Хорошо. Это классно, Мингю. Поздравляю. Это, правда, потрясно, — Вону выводит неровные круги на его спине. Мингю слышит нотки чего-то странного в глубоком голосе Вону, но он не до конца уверен в том, что это. Звучит, словно страх, но это не имеет никакого смысла. — Разве у вас не должно было быть вечеринки? Что-то случилось на вечеринке? — Нет, — он абсолютно забыл об этом. Мысль о том, чтобы пойти туда, кажется отвратительной. — Я не пошел. Мы можем подняться в твою комнату? Пожалуйста? — Конечно. Да, Мингю, конечно, можем, — Вону не убирает руку с тела Мингю, в защитном жесте придерживая за талию, как будто думает, что Мингю может упасть в обморок, пока они поднимаются в комнату. Мингю падает лицом на кровать в ту же секунду, как они заходят, укладывая щеку на мягкое чистое одеяло. Оно пахнет Вону, совсем немного, и это так успокаивает. Так естественно. Так просто. — Мышцы болят, — хнычет Мингю. Вону осторожно ложится рядом на спину, повернувшись лицом к нему с тем спокойным выражением лица, которое разбивает Мингю сердце, потому что теперь он уже не уверен, что достоин Вону. — Поэтому ты так расстроен? — Нет, — и, прежде чем он успевает прикусить язык, слова уже сами сыпятся изо рта. — Они опять кинули меня. Они, блять, кинули меня. Они знали... они знали, как важно это было для меня, они всегда знали это, они ходили на все мои матчи. А этот? Этот, самый важный из всех, а? Они даже не появились, потому что, по-потому что... — Мингю, — Вону говорит с тревогой, и Мингю понимает, что это потому что он вдруг плачет. Громкие безобразные рыдания ломают его грудную клетку, прорываясь сквозь кости, соленые слезы падают прямо на одеяло Вону. Мингю сворачивается от того, с какой силой его выжимает, и мечтает, чтобы чувства были чем-то, что никогда не случалось с ним. Вону смотрит на него в абсолютном страхе, не представляя, что сделать. — Он всегда будет выбирать Чихуна вместо меня, — Мингю слышит, как давится своими словами, практически неразборчивыми между влажными всхлипами, вырывающимися из горла и обжигающими губы. — Мы лучшие друзья, но нет. П-потому что они всегда, всегда будут ставить друг друга выше меня. Я гребаный идиот, раз думал иначе. — Мингю, — говорит Вону с широко распахнутыми глазами. Он звучит умоляюще, пропуская волосы Мингю сквозь свои дрожащие пальцы и стирая слезы, которые не собираются останаливаться. — Мингю, пожалуйста. Что мне делать? Пожалуйста, скажи мне, что я могу сделать, чтобы помочь тебе. — Всем похер, Вон-Вону. И так будет всегда. Я стараюсь так, бля-ять, так сильно, но всем всегда будет похер. Всегда будет кто-то еще, всегда будет кто-то лучше. Я продолжаю пытаться, и я устал. Я так устал. — Мингю, блять, — Вону переворачивается и закутывает Мингю в объятия. Углы абсолютно неправильные, конечности неудобно сталкиваются друг с другом, но он умудряется подтянуть Мингю так, чтобы его голова оказалась напротив груди Вону, и теперь как следует гладит Мингю по волосам. — Все будет хорошо, ладно? — из этого положения Мингю чувствует ропот хриплого голоса Вону через его же грудь, словно урчание кота. — Все, блять, будет в порядке. Мингю плачет, пока внутри не становится пусто, и Вону не отпускает его. В конце концов, Мингю успокаивается и чувствует себя огромным, сопливым и грязным. Он извивается, чтобы выпутаться из рук (Вону на мгновенье обнимает чуть сильнее, прежде чем отпустить его), и хватает коробку салфеток около кровати. — Прости, — он бормочет тихо и сухо, высмаркиваясь. — Я не, эм, я просто... спасибо. — Конечно, — говорит Вону, звуча маленьким и странно потерянным. — Иди ко мне. Мингю выкидывает использованные салфетки и ложится, сопливый, но успокоившийся, прямо в руки Вону. Он точно вписывается сюда, думает Мингю, словно последний пазл. Ему не нравится, каким испуганным и неуверенным в своих действиях был Вону, словно он был в ужасе от Мингю и в ужасе от того, что не мог ничего сделать, чтобы помочь; но ему нравится, какой любящий Вону сейчас. Как крепко его руки огибают тело Мингю и как он аккуратно подтягивает Мингю к себе, чтобы коснуться губами его опухших красных век, поцеловать высохшие дорожки слез, стягивающие кожу щек. — Я не знаю, что сделать, — признает Вону мягко. — Я не знаю, что сказать. Он уже сделал все. Мингю хочет сказать ему это, хочет сказать ему, что просто быть здесь, обнимать его, целовать его — уже так много для Мингю, больше, чем они оба ожидали. Но слова не выходят из него, Мингю не может заставить сильное до боли чувство внутри проявиться в словах, которые мог бы понять Вону, так что вместо этого Мингю говорит, — Я хочу свой подарок. Вону смотрит на него. — Я уже отдал тебе тво... — Не этот, — Мингю шмыгает носом и цепляется за свитер Вону. Он чувствует себя юным и беспомощным, боится взрослеть, но и боится остаться ребенком навсегда. Боится мира и того, что его ждет впереди. Он больше не хочет бояться. — Я хочу свой другой подарок. — Оу. Оу, — Вону заметно сглатывает, его адамово яблоко вздрагивает. Мингю следит за этим, затаив дыхание, а затем касается чужой кожи пальцами. — Ты уверен? — пальцы Вону убирают волосы, открывая лицо, мажут по щеке и перемещаются на руки неуверенно. — Эмоционально ты не в лучшем положении сейчас, я не хочу, чтобы ты... — Пожалуйста, — Мингю прижимает палец к вене на шее Вону и чувствует его подрагивающий пульс. — Я не пожалею. Я просто хочу почувствовать себя лучше. Ты заставляешь меня чувствовать себя лучше. Пожалуйста, Вону? Он прикрывает глаза и делает короткий вдох, вся смелость рассыпается прямо на глазах Мингю. — Хорошо, — он говорит так тихо, почти неслышно, а затем еще раз, теперь уже громче. — Хорошо. Он придвигается, чтобы поцеловать Мингю, который прижимается ближе, почти жадно, со вздохом облегчения. Ладони Вону опускаются на талию Мингю на мгновенье, выводя успокаивающие круги на его бедренных косточках (Мингю не уверен, кого тот пытается успокоить: его или себя), а затем он опускается ниже, ниже, ниже. Неизвестно, несколько ли минут спустя, или, может, часов или дней — они лежат, переплетаясь друг с другом, снова. Нервы под кожей Мингю гудят, искрятся жизнью, и он устало улыбается, зарывшись носом в сгиб шеи Вону. — Спасибо, — он говорит это, потому что не уверен, что еще сказать. Его "спасибо" кажется странным, звучит почти бесчувственно. Вону смеется слабо, его дыхание сбито. — Никаких сожалений? — Ни за что на свете, — Мингю чувствует "Я люблю тебя" на кончике языка, так и ждущее, чтобы сорваться. Прежде чем он может сказать это, Вону передвигается в его руках и говорит в совершенно другом тоне, — Почему они не пришли посмотреть твою игру? — Я не знаю, — говорит Мингю после долгих и тщательных раздумий. — Чихун завалил тест и боялся, что отзовут его поступление. Сынчоль остался, чтобы успокоить его, — теперь, когда он больше не задыхается, Мингю внезапно уже не так уверен, заслужили ли друзья его гнев. Он может не знать Чихуна так хорошо, как знает Сынчоль, но он все еще знает. Ли Чихун никогда не паникует, никогда не устраивает истерик. Он мечет молнии и огрызается, когда зол, закрывается в себе, когда расстроен, и отпускает непростительные смешки все время до, после и между. Сынчоль не лучший в объяснениях, возможно, он преуменьшил то, насколько плохо было Чихуну. Может, если бы Мингю увидел его, он бы понял. — Я, наверное, просто вспылил, как и всегда. — Нет, — руки Вону сжимаются на мгновенье. Он звучит неодобрительно, но это не направлено на Мингю. — Они знали, что это важно для тебя. Они не должны были потратить больше часа на то, чтобы успокоиться, и могли успеть на последние минуты матча. Мингю кусает свою нижнюю губу, будучи все еще неуверенным. — Если бы я был хорошим другом, я бы понял, разве нет? То есть, я всегда закатываю истерики. — Если бы они были хорошими друзьями, — говорит Вону непробиваемым и раздраженным голосом, — они бы сделали все, что могли, чтобы успеть на игру и поддержать тебя. Мингю не может ответить на это. Момент, чтобы признаться в своих чувствах, испаряется. Мингю видит только часть лица Вону, но даже так он выглядит задумчивым и потерянным в размышлениях, подрагивание его губ говорит о том, что он все еще поражен ситуацией. Мингю не знает, как все исправить, так что утыкается обратно в теплое уютное плечо Вону и просто дышит, медленно и размеренно, не думая ни о чем долгое время.