Reckless, Wild Youth

Май приносит с собой множество цветений, складывающихся в яркие букеты, и множество пчел. Май приносит насекомых, которые собираются целыми роями в самые жаркие дни и пытаются пробраться к Мингю в нос. Май толкает всех еще на ступень ближе к выпускным экзаменам по окончанию старшей школы. Май толкает Мингю в дом Вону, где, к счастью, есть кондиционеры, и они занимаются не только математикой, а теперь еще и обществознанием, физикой и новейшей историей. Они занимаются всем, что он проходит в этом семестре, чтобы повысить средний балл и сделать вероятность поступления в университет стопроцентной. Мингю думал, что невозможно любить Вону еще больше, чем он уже любит, но май доказывает обратное. Ему удается услышать, как Вону бормочет проклятья, когда сидит на улице во время обеда в самую жару, пот склеивает его волосы, и он убирает их с лица, показывая открытый лоб и серьезные уверенные брови, что в итоге заставляет пульс Мингю биться где-то в горле. Ему удается увидеть, как Вону сидит так спокойно, как только может, в надежде, что бабочка сядет на его выставленный палец, но все это не венчается большим успехом. Ему удается увидеть больше улыбок Вону, услышать больше выдохов-смешков, а еще удается увидеть Вону более оживленным, чем когда-либо, когда тот говорит об овощном саде, что растет у него на заднем дворе, и о том, что он никогда не видел, как помидоры вырастают прямо на веточках. Мингю удается увидеть больше новых сторон Вону, даже больше, чем он надеялся, и он задумывается, будет ли так и дальше. Новые стороны Вону с каждым новым сезоном. Тихая задумчивая осень. Теплая всепрощающая зима. Нервная и полная надежд весна. Счастливое, лишенное боли лето. Он хочет увидеть все. Время обеда подходит к концу, и Мингю неохотно поднимается и потягивается, стряхивая травинки и грязь со своих шорт. — Я пойду первым, — он говорит, имея в виду, что вернется в школу первым, чтобы для всех не было так очевидно, что они с Вону были вместе весь обед. Вону кивает, словно понимает. Быть может, так и есть. — Сынчоль мне рассказал, что... Стой, что это за выражение лица? Вону моргает. — Какое? Он не притворяется дурачком на самом деле. Выражение лица Вону и вправду не изменилось. Оно было абсолютно нечитаемым, полностью пустым. И вот откуда Мингю знал, что что-то было не так. Вону больше не безэмоциональный и молчаливый с Мингю, он больше не фильтрует свои эмоции и не носит масок, чтобы сделать все чувства неузнаваемыми. Не с Мингю. — Это Сынчоль? — гадает Мингю, а Вону отвечает на этот вопрос, еще больше зажимаясь. — Ты все еще, эм, злишься на него из-за... того? Челюсть Вону двигается, словно бы он сжимает ее. — Немножко, — он говорит неясно, так что под этим может скрываться не немножко, а очень даже много. На следующий день после Большой Игры, в субботу, Мингю встретился с Сынчолем и Чихуном. Они оба очень извинялись, притащив бидон любимого мороженого Мингю с кусочками печенья и билеты на игровые автоматы. Сынчоль выглядел искренне раскаивающимся, а Чихун даже разрешил Мингю обнять себя за плечи и лохматить свои волосы все время, что обычно заканчивается матом и болезненными щипками. Мингю моментально простил их обоих. Конечно же, простил. Что еще он мог сделать? Вону, однако, не простил. Дни шли, и для Мингю стал довольно очевидным факт, что Вону очень, очень злился из-за произошедшего. Когда Мингю неуклюже пытался объяснить, что это уже не имеет значения, что Мингю просто вспылил, а его друзья очень извинялись и уже загладили свою вину. Вону просто пожимал плечами и менял тему, пока Мингю не забил на это. Идет третья неделя мая, перспектива выпускных экзаменов настолько близко, что Мингю почти чувствует их кислотный горько-сладкий привкус на кончике языка; Вону же до сих пор не показал никаких признаков смягчения. Он не тот человек, чтобы дать Мингю знать о своей злости, но факт того, что он практически превращается в камень каждый раз, как Мингю упоминает Сынчоля или Чихуна — довольно явный показатель, что он еще не забыл, как выглядел младший, когда прибежал к нему в руки той ночью. Мингю чувствует что-то странное в животе каждый раз, как это случается, словно что-то острое и можно ухватиться за его края. То же чувство у него было год назад, когда Чихуну реально, реально не понравилась его новая девушка по совершенно необъяснимым причинам. Это болезненное и слегка тошнотворное чувство осознания, что отдельные люди, которые оба важны для тебя, не ладят друг с другом и что в итоге тебе придется выбирать. Вот что Мингю ощущал в последнее время, хотя он может с легкостью об этом забыть и похоронить это в самом темном углу своего сознания, отвлекаясь на своих лучших друзей и их веселье или на Вону с его улыбками и поцелуями. В конце концов, Мингю знает, все достигнет своей развязки. Если Мингю хочет, чтобы это продлилось еще долгое время, возможно, годы — нельзя хранить все в секрете. Он знает это и мысленно дает себе подзатыльники за то, что все же продолжает. Даже если он... гей, или натурал, или что, блять, угодно, это не важно. Сынчоль и Чихун имеют право знать. Его мама имеет право знать. Вону заслуживает большего, чем быть спрятанным в темном шкафу, словно худшая тайна Мингю, и будь Мингю проклят, если так будет продолжаться годы и годы, пока Мингю не женится на какой-нибудь домашней девочке, чтобы сохранить фасад, а Вону не превратится в его любовника, с которым они будут видеться у жены за спиной (ладно, немного мелодраматично, но, эй, такое может произойти). Вону не заслуживает быть всего лишь романом на стороне. Он заслуживает кого-то, кто был бы горд держать его руку на публике и кому было бы похер на людей, кто осуждал бы их. И Мингю говорит себе, убеждает себя, готовит себя к тому, что однажды — определенно не сейчас, возможно, даже не после выпуска, возможно, даже не на первом курсе в универе — однажды он станет тем человеком, кто заслуживает Вону. — Я говорил тебе, ч-что, правда, ничего страшного, — Мингю вяло запинается, не зная, как привести все в порядок. — Друзья не всегда могут быть рядом. Вону колеблется, а затем осторожно осматривается, тянется рукой к Мингю и гладит его по голове, твердая и огрубевшая ладонь нежно проходится по его волосам, пока Мингю не хочется мурчать. Он улыбается так ярко, словно солнце, что светит над ними, и сердце Мингю пытается вырваться из его груди. — Я понимаю, — говорит он, и, хотя его теплая улыбка заставляет Мингю немного потерять бдительность, он все еще не уверен, что Вону в самом деле понимает. — Ты прав. Ничего страшного. Звонок оповещает об окончании перерыва, немного пугая их обоих, Вону убирает руку, словно обжегся, и кажется, что звонок пытается прокричать всем в школе об их секрете. Он делает медленный вдох и не смотрит на Мингю, когда поднимает свой рюкзак и говорит, — Совсем ничего страшного. Два дня спустя в школе срабатывает учебная пожарная тревога. Есть что-то такое в учебных тревогах, что делает их невероятно волнительными для учеников, и не важно, в шестом они классе или в выпускном. Должно быть, это пугающая внезапность сирены, даже если ты и знаешь о ней заранее; то, как она прерывает скучные уроки и делает все таким другим, незнакомым и странным, всего на мгновенье. Возможно, это то, как учебная сирена на случай нападения заставляет учеников вскрикивать в притворном ужасе, заползать под парты или припечатываться к стенам, давясь смешками вместе с друзьями, пока они сидят в темноте. Это то, как пожарные тревоги создают ощущение какого-то карнавала, когда ученики выходят из классов и высыпают из дверей маленькими группами на газон школьного двора, пока тревога не окончится и им не придется идти обратно и возвращаться в реальность. Мингю помнит ту радость от следования за учителем и остальной частью класса на улицу, когда он был младше. Все дети должны были выстроиться в соответствии со своими классами, чтобы учитель смог всех пересчитать. В то время у него не было друзей из других классов, чтобы найти их и помахать им рукой, у него не было никого, с кем можно было бы обмениваться шутками и хулиганить до тех пор, как учитель не кричал бы на них, потому что стойте смирно или я переставлю одного из вас в конец цепочки. Он помнит те дни, когда шел проливной дождь и практически все забывали свои зонты, поэтому возвращались в классы насквозь промокшими. Он помнит те зимние дни, когда во время тревоги у них была физкультура и все дрожали и ныли в своей спортивной форме, крича о жестоком обращении с детьми. В старшей школе до учителей наконец доходит, что у детей хватает мозгов понять, как вернуться в свои классы, когда сирена замолкает, так что ученикам разрешается бродить по двору и собираться с друзьями или просто людьми из любого другого класса, пока тревога не заканчивается. Мингю находит глазами своих друзей из баскебольной команды — Пирса, Джареда и одного из Джонов — и оставляет Сынчоля и Чихуна ненадолго, чтобы поболтать с ними, а потом извиняется и идет искать своих лучших друзей снова. Больше всего он пытается высмотреть Чихуна. Он может быть немного низковатым, но его жвачно-розовые волосы, на удивление, очень легко обнаружить в толпе. И, конечно, если он найдет Чихуна, то найдет и Сынчоля. В конце концов, после хождений вдоль большого футбольного поля Мингю видит странную группу людей, скапливающуюся вокруг одних ворот. Не то чтобы группы людей были странными здесь, но факт того, что они все стоят не рассеянно, а смотрят в центр — вот что подозрительно. Словно они все кучкуются вокруг чего-то и смотрят. И, пока он следит за этим, все больше и больше людей присоединяются к ним, любопытство заставляет их раствориться в море макушек, чтобы вникнуть в происходящее. Мингю, будучи высоким, сильным и известным среди других учеников, может с легкостью протиснуться и открыть себе путь в толпе локтями. Все взволнованно шепчутся друг с другом, жужжа, как рой пчел, но слишком тихо и в слишком большом потоке голосов, чтобы Мингю мог разобрать хотя бы одно отдельное слово. То, что он видит, когда выбивается в самый центр, однако, замораживает его кровь и прибивает его к земле. В середине толпы большой свободный круг газона, словно все в первом ряду не хотели подходить слишком близко и прерывать шоу. В центре, прислонившись к пожелтевшим воротам, которые оказались пойманными в круг, стоит Сынчоль, Чихун рядом с ним. Они оба смотрят с нескрываемым шоком на — из всех гребаных людей на планете — Чон Вону. Чон Вону стоит в паре шагов от них, выражение его лица мрачное и нечитаемое, и Мингю понимает, что, кажется, пропустил, как Вону подошел к президенту школы и его лучшему другу и сказал что-то настолько шокирующее, из-за чего они просто стоят и пялятся на него. И, судя по мрачнеющему с огромной скоростью выражению лица Сынчоля и по зловещему изгибу губ Вону — Мингю тут же понимает, что, что бы Вону ни сказал, это точно не было ничем хорошим. Сынчоль тратит много времени на то, чтобы собрать свои мысли воедино и озвучить их, но, когда он все же говорит, он уже не беспечный всей-планетой-любимый-С-Ч-президент-старшей-школы с лениво взъерошенными волосами и широкой подбадривающей улыбкой. Его голос низкий и явно раздраженный, грубый в такой степени, в какой Мингю слышал его лишь дважды, и оба раза в течение второго года. Впервые это было, когда он оттаскивал ворчащего Чихуна от каких-то выпускников, которые подумали, что маленький рост делает его идеальной жертвой для хулиганства. Второй раз — когда Сынчоль защитил Мингю в мужской душевой от тех же самых тупоголовых выпускников, что в последствии привело к их первому разговору и к тому, что Мингю стал его другом. Одним из лучших друзей. — Окей, без обид, чувак, но кем ты себя возомнил? Мингю вздрагивает, словно Сынчоль шипит на него. — Никем, — говорит Вону с глазами, темными, как две бездны. Он не уступает почти пугающему взгляду Сынчоля; по факту он отвечает в такой же манере, отодвигая свою обычную школьную сутулость и стоя теперь прямо во весь свой рост. Если бы он был немного ближе к Сынчолю, стало бы еще более очевидно, что он превосходит его на несколько сантиметров. — Никем особым. — Тогда куда, думаешь, ты лезешь, говоря мне- — Я просто думаю, что ты должен относиться к своим "лучшим друзьям" получше, — к этому моменту обе стороны замечают, что Мингю здесь, он по-дурацки застыл в кругу. Глаза Вону стреляют в сторону Мингю лишь один раз, но выражение его лица такое же равнодушное, как и всегда. Мингю словно заморожен, даже не смеет дышать. Он не может понять, что происходит; он не знает, как все исправить. Остальное поле погрузилось в тишину, часть школы, в основном — выпускники, собралась и смотрит с интересом, как местный изгой, никогда не говоривший никому и слова раньше, отчитывает президента. Это похоже на бесплатный Нетфликс. — Вот и все. Сынчоль все еще выглядит немного озадаченным и растерянным, но его первоначальный шок ушел, и теперь он переходит в яростное неверие, в полное и безоговорочное недовольство. Его лицо такое же каменное, как и лицо Вону. Это явно не предвещает ничего хорошего. Вону продолжает говорить. Он выглядит почти отчужденным, но Мингю замечает, что его руки, сжатые в призрачно-белые кулаки, крепко вжимаются в ткань его джинсов, чтобы скрыть дрожь и не выдать себя. — Если бы тебе на самом деле было не плевать на Мингю, возможно, ты бы уж постарался позаботиться о нем лучше. Но тебе действительно похер, разве нет? Если б тебе приходилось выбирать между Мингю и им... — он кивает головой на Чихуна, который замер в тишине; тот определенно взбешен, судя по тому, как стреляет молниями в Вону из-под своей розовой челки, но он, кажется, заметил, что цель Вону — Сынчоль, так что прикусывает язык и сдерживает себя. — Ты бы кидал Мингю каждый раз, не правда ли? — С чего, блять, ты решил, что можешь прийти ко мне и сказать, что я не знаю своих собственных лучших друзей, — выпаливает Сынчоль. Мингю пытается сказать что-нибудь, понимая, что все станет только хуже, если он не вступится, но в его голове кристально чисто. Слова не выходят, и когда он пытается сдвинуться с места, то понимает, что его ноги дрожат, а ступни вросли глубоко в землю, как сорняки. — Ты ни разу не сказал мне ни одного ебаного слова за четыре года, так почему ты ведешь себя, как король дворца и проповедуешь мне о том дерьме, частью которого даже не являешься? — Ты знал, что игра была важной для Мингю, — парирует Вону громче, чем Мингю когда-либо слышал, и младший понимает, что Чон Вону, кажется, кричит. — Ты знал, что она была важна для него, ты знал, что он работал в поте лица ради нее, и после всего вы даже не появились. Это не звучит, как "лучший друг", для меня. Сынчоль открывает рот, но Вону не дает ему сказать. Слова сыпятся из него быстро, хрипло, пока он не звучит, почти как тогда, на зимних каникулах, когда Мингю был пьян. Это было, кажется, десять лет назад, давно потерянное воспоминание. — Он лишь хочет, чтобы его приняли, ты, мудила. Он лишь хочет знать, что вам есть до него дело и что вы его цените, а вы не можете даже это сделать нормально. И так будет на протяжении всех четырех курсов универа? Вы с Ли Чихуном будете делать что, блять, хотите, оставляя Мингю позади и кидая ему косточку время от времени, чтобы он продолжал прощать вас за то, что вы заставляете его чувствовать себя дерьмово? Чтобы он продолжал возвращаться? Когда Вону заканчивает свою тираду, следует мертвая тишина, словно они все стоят посреди кладбища в разгар зимы. На долю секунды кажется, что все смотрящие задержали свое дыхание. — Оу. Я понял, — глаза Сынчоля опасно сужаются, и, когда улыбка перерезает его лицо без следа юмора, Мингю чувствует, как по его спине стекает холодный пот. — Он нравится тебе. Вону на мгновенье сжимает челюсти, но больше никак не реагирует. — Мы говорили о— Сынчоль перебивает его. Короткий момент сомнения в Вону после того, как он услышал те слова сказанными вслух перед столькими людьми, дал Сынчолю преимущество, контроль над всей ситуацией. Он безжалостно рассекает, — Тебе нравится Мингю. У тебя огромная гейская влюбленность в Ким ебаного Мингю. Ну, давай. Посмотри мне в глаза и скажи, что я не прав. Вону не произносит ни слова, но его собственное сердце, смягчившееся после месяцев поцелуев, длительных касаний и надежды, что все наладится — предает его. Он не может сдержаться, его лицо едва заметно искривляется, но этим выдает все ответы. Ученики начинают переговариваться друг с другом, словно мухи, передавая информацию детям дальше в толпу, на случай, если те пропустили драму. Мингю беспомощно смотрит, как за две минуты вся параллель выпускников узнает, что слухи были правдой и что Чон Вону на самом деле был геем. — Ну, в любом случае, это закончилось, — Сынчоль все еще злится. Мингю видит подрагивающую вену на его виске, когда тот оборачивается и подзывает жестом. — Иди сюда, Гю, все кончено. Ты победил. Время подрезать концы. Он не может думать, не может говорить. Когда он наконец открывает рот, язык чувствуется сухим, как наждачная бумага. — Ч-что? Чихун подходит к нему и щелкает пальцами у него перед носом. — Перестань летать в облаках и вернись на землю, чел. Будет честным развеять ложные надежды Вону, да? Когда Мингю просто непонимающе смотрит на него, Чихун закатывает глаза и придвигается, чтобы прошептать, — Будь паинькой и поступи правильно, идиот. Вону в черном списке Чоля сейчас, меньшее, что ты можешь сделать, это сказать ему правду. Не оставляй его в неведении. Поступи правильно. Поступи правильно? Мингю кажется, что его может вырвать прямо здесь и сейчас, на траву и его кроссовки. Это, должно быть, просто плохой сон, это не может и вправду происходить, это не могло случиться. Все шло так хорошо, он наконец пообещал себе быть лучше, он, правда, собирался стать лучше, он наконец чувствовал себя не безнадежным и таким счастливым. Когда почва начинает уходить из-под его ног, Мингю заставляет себя поднять взгляд и понимает, что предчувствие, которое преследовало его все последние недели, воплощается в жизнь. Пришло время сделать выбор. Это как в видеоиграх, где тебе нужно сделать ключевое решение и выбрать между плохим персонажем и хорошим. Герой или подлец. Образец для подражания или жалкий изменник. Вону или Сынчоль с Чихуном. Парень, которого он любит, или лучшие друзья, которых ему не хватает духа оставить. Взгляды поглощают Мингю, когда зеваки начинают понимать, что Сынчоль и Чихун ждут, чтобы Мингю сказал что-нибудь Вону. Например, что в него влюбился школьный неудачник и по совместительству гей, а еще что он тоже часть развязавшейся драмы. Шепот усиливается с каждой следующей секундой. Механизм сплетен запускает свои отвратительные шестеренки. Руки Мингю сжимаются в кулаки, ладони влажнеют и кажутся липкими. Как-то отдаленно он осознает, что дышит короткими тяжелыми вздохами, будто толпа вокруг крадет весь кислород из воздуха, не оставляя Мингю ничего, удушая. Если Мингю защитит Вону, то каждый гребаный бомж к концу дня будет знать, что он нравится Мингю, что Мингю нравятся парни, блять, это не то, как он хотел раскрыться, что скажет его мама, будет ли она его ненавидеть, пошлет ли она его к какому-нибудь врачу или выпнет из дома, пиздец, что все остальные скажут, что скажут Чоль и Хуни? Хотя если Мингю ничего не скажет, слухи все равно распространятся. И тогда он может потерять и Вону, и дружбу Сынчоля и Чихуна. Если Мингю сделает что угодно, малейшее движение, он потеряет кого-то из самых важных для него людей. Здесь не существует компромисса, чтобы сохранить обе стороны. Ему нужно выбрать одну и оставить вторую, и Мингю с ужасом и отвращением к себе понимает, что часть его уже заранее знает, какую сторону он выберет. Холодная и рациональная половина его мозга затапливает все остальное, противный голос, что Мингю умудрялся заглушать большую часть семестра, снова в строю, вернулся, чтобы нашептывать ему в уши, чтобы разрушить все, чтобы заставить его чувствовать себя таким же больным и отвратительным, как и всегда. Ладули, Мингю, у тебя есть два варианта. Можешь оттолкнуть Вону и вернуться к нормальной жизни, делая вид, что этого никогда не было. Или можешь поддержать Вону и потерять все. Своих друзей, свою семью, своих знакомых, будущую жизнь в универе, о которой так мечтал. Вся твоя жизнь будет разрушена. Заткнись, заткнись, заткнись, заткнись, заткнись, — думает Мингю отчаянно. Он не настолько ужасный человек, не настолько, он не может сделать такой сложный выбор... Выбор прост, придурок. Затолкай все в глубокую черную яму. Возьми свои чувства, засунь их в прочный, блять, гроб и сожги к чертям собачьим. Я люблю Вону. Я люблю его, я люблю его, я лю— Любовь в карман не положишь. Хочешь вернуться к тому, с чего начинал? К жалкому лузеру, который никому, блять, не нравился, на кого всем было плевать, с кем никто не хотел дружить? Кусок ебаного биомусора, чей собственный отец даже не любил его достаточно, чтобы остаться? Все покидают тебя, Ким Мингю, разве не помнишь? Брось всех, кто затянет тебя обратно в преисподнюю, вцепись зубами и ногтями в землю, чтобы остаться на вершине, как ты всегда и делал. Позаботься о своей шкуре и будешь счастлив. Губы Мингю двигаются прежде, чем его мозг успевает обработать сказанные слова. — Это был спор. Ученики замолкают снова. Это астральная проекция. Мингю кажется, словно он смотрит за всем этим со стороны глазами другого человека, смотрит, как его тело и рот делают вещи, которые он сам делать не собирался. Он чувствует, как ядовитая ухмылка рисуется на его лице, когда он повторяет громче, чтобы все могли услышать. — Это все был спор, Вону. Чоль бросил мне вызов влюбить в себя вероятного школьного гея. Это заняло больше времени, чем я ожидал. Вону смотрит на него с застывшим безэмоциональным выражением лица. Мингю рад. Рад, что они так, так похожи. Вону не показывает свою печаль или разбитое сердце, не дает никому получить такого удовольствия. Он знает, как закрыться и включить автопилот, пропустить все мимо, чтобы было не так больно. Точно как Мингю. Они двое действительно похожи, не считая того, что Мингю — кусок дерьма, а Вону был лучшим, что когда-либо с ним случалось, и что Вону не заслуживает ничего из этого. Достаточно, больше ничего не говори. Ты уже все сломал. Еще нет, — взвывает истеричный, безобразный голос на задворках его сознания. Ты должен абсолютно удостовериться — убедись, что никто не думает, что ты гей, убедись, что от этого не поползет никаких слухов, убедись, что— — Ты же в самом деле не думал, что я... Да ладно, чувак, — смеется Мингю, это звучит, словно ножи скребутся о внутреннюю поверхность его глотки, и кажется, что он вот-вот начнет кашлять кровью. Он ненавидит это. Он ненавидит всех. Он ненавидит себя. Блять, он ненавидит себя так сильно. Эта мысль является к нему в виде темного, сумасшедшего момента эйфории. Вот оно, понимает Мингю, вот настоящая истина. Все это время он ходил вокруг да около, размышляя, почему у него никогда не было друзей в детстве, почему отец бросил его, почему он истерит из-за таких глупых вещей, почему его так заботит, нравится ли он людям, и, наконец, вот настоящий ответ. Все потому что он ненавидит себя; ненависть разъедает его плоть, прожаривает до самого ядра его одинокое и безнадежное существо. Он ненавидит свое малодушие, он ненавидит жить в своей отвратительной коже. Он просто хочет, чтобы это все кончилось, чтобы планета поглотила его и закончила его жизнь, закончила все. — Типа, — он говорит, а его голос звучит таким пустым, таким мертвым, даже когда мерзкий смешок срывается с губ снова, — это все было просто игрой, ладно? Каково выражение лица Вону? Его лицо снова прямое и угловатое, каким было в тот самый первый раз, как Сынчоль заставил Мингю пойти спросить, гей ли Вону, и когда еще Вону был самой странной, самой очаровательной и пленительной энигмой всех времен, потому что Мингю никак не мог расшифровать его мысли. Он вернулся к своей маске, и Мингю теряет возможность видеть его чувства. Просто ненавидь меня уже, пожалуйста, закончи это и дай ему меня ненавидеть, я заслужил. — Можно подумать, мне мог бы, — Вону, боже, я так люблю тебя, мне пиздецки жаль, — понравиться парень. Господи, я не ебаный педик. Словно занавес, опускающийся по окончании постановки, звучит школьный звонок, означающий, что пожарная тревога окончена. Шум и гам разговоров снова звучат в полную силу, тысячи злых малолетних ос, отравляющих воздух, распространяют то, что сказал Мингю, с бешеным восторгом. Что бы Вону не чувствовал — им плевать на это, потому что кому ж не плевать, а? Ким Мингю водил его за нос целый год из-за спора, вот так смехота! Чон Вону, наверное, идиот, разве не очевидно, что кто-то типа Мингю в любой другой ситуации даже и дня с ним не выдержал бы? Что за неудачник, как он мог не заметить? К тому моменту, как все сидят на своих стульях, радость от учебной тревоги сходит на нет, а уроки продолжаются в обычном режиме — ни один человек в старшей школе не упустил новость о произошедшем. — Боже, я рад, что все кончилось, — ворчит Сынчоль. Он все еще выглядит немного раздраженным, но он не злой человек по своей натуре, и эта стычка высосала из него все соки. Его плечи опущены, и он выглядит немного измученным, кладя голову на поверхность парты. — Давненько ты не терял свое самообладание, — замечает Чихун возмутительно спокойно. Он так привык вскипать, что кажется, будто и не был зол несколько минут назад. — То, что он сказал, и вправду задело тебя за живое? — Конечно! Он имел наглость учить меня, как относиться к моим... Конечно, мне не плевать на Мингю! Гю — один из моих лучших, блять, друзей, кем он себя возомнил, чтобы говорить, что мне... — Сынчоль замолкает с разочарованием, а потом хватает Мингю за плечо и говорит, — Чувак, ты же не думаешь, что этот членосос прав, да? Ты ж мой лучший друг, бро. Ты ведь знаешь об этом? В любой другой ситуации, он был бы в экстазе от того, что говорит Сынчоль. От того, что тот "принимает" его, как сказал Вону. В любой другой ситуации он бы улетел от радости на гребаную луну. Но Мингю чувствует оцепенение. Ему плевать. Он не помнит и не хочет помнить, что сказал Вону, да даже то, что сказал Сынчоль, потому что, в конце концов, это не Сынчоль мудила, который разбил мальчику сердце и измазал местного лузера в грязи на глазах у всей чертовой школы, раскрывая его ориентацию и делая из него объект для насмешек до самого конца выпускного года старшей школы. Это Мингю. Мингю тот ублюдок, который сделал это. Он выдавливает пустую улыбку и бормочет, — Ага, не понимаю, чем он думал вообще. Единственное, что остается в его голове — безжизненное выражение лица Вону, когда Мингю раскрыл его и унизил перед всеми. То, как Вону просто закрылся в себе, когда Мингю сказал, что это было спором. Он думает только о том, что парень, от которого он так сильно хотел получить поцелуй, парень с улыбкой, которая могла сделать весь мир лучше, с касаниями, что обжигали кожу Мингю и заставляли его чувствовать себя живым — он ненавидит его теперь. Чон Вону сейчас сидит в конце класса, позади него, вынужденный до конца школы носить в груди разбитое сердце со знанием того, что его секрет обнажился перед всей округой. И Мингю никогда, никогда в жизни не простит себя и не будет прощен за то, что натворил. Май безобразен. Слишком жарко, Мингю практически обливается потом. Слишком много насекомых, Мингю мечтает удавить их всех собственными кулаками так же, как мечтает удавить себя. Все обеды, что мама на ходу скидывает ему в бумажный пакет, на вкус пиздецки отвратительны, в зале игровых автоматов нет кондиционеров, а все вечеринки, что его друзья беспрестанно устраивают перед подготовкой к экзаменам, скучные и отстойные. Все те же люди, с кем он рос годами, те же песни из топ-40 по радио, то же дерьмовое пиво и те же огромные богатые дома с одинаковыми бассейнами и видеоиграми на гигантских плазмах. Он думал, что июнь будет получше, но нет. Июнь просто добивает стрессом от экзаменов и еще более жаркой погодой, и, когда Мингю наконец может использовать отговорку о том, что ему нужно готовиться, чтобы скрыться ото всех, кого вдруг устал видеть целыми днями, и чтобы получить несколько блаженных часов тишины — он понимает, что не может выучить ни-че-го. Слова плывут перед глазами, и, чем дольше он сидит, пытаясь вычислить производную или решить задачу по физике, тем дольше он вспоминает, как встречал эти вопросы с Вону, и от этого у него скручивает желудок, он чувствует себя ничтожным и не может учиться дальше. Мингю представляет собой гребаную разруху. Он изо всех сил пытается скрыть это, потому что последнее, что ему нужно — это чтобы кто-то из друзей (или кто они, блять, там) начал что-то подозревать, но ему кажется, что Сынчоль и Чихун должны были уже заметить. Конечно, заметили. Они ошивались с Мингю в течение трех лет, и они знают, когда что-то не так. Иногда он видит непонимание на их лицах, потому что у Мингю все не так. Он пытается, видит бог, он пытается делать вид, что все в порядке, но каждый раз, как они идут в игровой зал, или поесть лапши, или поиграть в видеоигры, или в принципе что угодно из того, что они обычно делают — все кажется пустым, изношенным старым каркасом от того, как все было раньше. Единственное, в чем повезло Вону, если говорить о том, что его секрет открыли всему миру — это в том, что он выпускник и изгой. Младшие классы не будут его преследовать, потому что выпускники практически неприкосновенны, особенно под конец года; а еще у него не было друзей, которых он мог бы потерять. Смешки и шепот или ужасные грязные шуточки, бросаемые ему в след, его не заботят, потому что он справлялся с этим и все остальные четыре года школы. Мингю хочет, чтобы люди перестали смотреть на Вону, словно он цирковой актер или ужасный грешник. Он хочет толкнуть всех, кто озвучивает свои гомофобные шутки, и сказать им заткнуть свои поганые рты или они пожалеют о том, что родились на свет божий. Он хочет, чтобы Вону знал, что еще остались люди, которым он важен. Но он не "люди". Он Мингю. Тот, что влюбился в Вону и заставил его поверить, что мир, в конце концов, может быть неплохим, а после разрушил их обоих, чтобы спасти свою отвратительную никчемную шкуру. Вону не хотел бы и знать, что Мингю все еще был на его стороне. Но он скучает. Мингю скучает по нему так сильно. Он скучает по тому, каким спокойным кажется мир, когда они рядом. Он скучает по тому, как Вону пахнет, как он морщит нос, когда смеется. Он скучает по ровному тембру голоса Вону и по тому, что, хотя он всегда опасался держать его за руку на улице, даже когда никого не было рядом — его рука все еще была такой уверенной в руке Мингю, пальцы крепко обнимали его ладонь, словно бы он никогда не хотел ее отпускать. И никто никогда по-настоящему не слушал его так, как Вону, теперь Мингю понимает это. Никто не говорил ему, что его самые темные страхи и тревожные мысли были важны, что они имели значение. Никто никогда не видел его самых ужасных состояний: рыдающим, пьяным, сходящим с ума из-за чего-то незначительного и глупого — и не обнимал его, словно он был драгоценностью. Но все пропало. Теперь все пропало. Мингю уйдет в университет с Сынчолем и Чихуном, а Вону поступит куда-то, название чего Мингю даже не пытается вспомнить, и все завершится. Словно последних нескольких месяцев и не было. Мингю знает это, знает, что все станет проще, если он просто забудет обо всем и двинется дальше, но это намного-намного-намного сложнее, чем кажется. Время ползет медленно и печально, пока Мингю не обнаруживает себя сидящим на самом первом экзамене с полным отсутствием осознания, как он попал сюда. Он берет в руку карандаш и бездумно пялится на вопросы перед глазами. Будто в тумане, он понимает, что работал в поте лица ради экзаменов целый семестр, видит расплывчатое воспоминание о том, как отчаянно хотел улучшить свои знания, чтобы точно поступить; но теперь то желание кажется таким бесполезным и пустым в своих истоках. Он водит взглядом по задачам и думает о том, как Вону терпеливо и старательно помогал ему с ними, а затем думает о том, каким онемевшим кажется все внутри и как хорошо было бы сейчас просто закончить свое существование. Лечь на землю и перестать дышать, чтобы больше не пришлось ни о чем думать. В конечном итоге Мингю отвечает на все вопросы, но не может вспомнить ничего из того, что написал. Последний день экзаменов знаменует конец старшей школы. Выпускники высыпают из дверей на траву, крича и хлопая. Это конец, все закончилось, им остается только наслаждаться своими последними летними каникулами перед тем, как стать студентами университета, или ждать ответа из универа, как только они получат свой последний табель успеваемости. Это важное событие, красный день в календаре. Сынчоль и Чихун счастливые до невозможности и непозволительно громкие, когда смеются и предаются воспоминаниям о "старых добрых временах". Мингю улыбается с ними, пока не становится больно губам, и смотрит, как они рвут свои старые тетради и макулатуру, скопившуюся за год. Они утверждали, что сжечь их будет лучшим завершением выпускного класса, но, так как ни у кого не оказалось зажигалки, они остановились на том, чтобы порвать все до полного удовлетворения, а затем выбросить в ближайшую помойку. Мингю не присоединяется к ним. Он видел спину уходящего домой Вону, такого же медленного и спокойного, как и всегда, и не мог отвернуться, даже когда Вону завернул за угол и скрылся из виду. — Мы должны отпраздновать! — вскрикивает Сынчоль. — Ну же, у меня руки чешутся сделать что-нибудь. Автоматы? Кино? Эй, давайте возьмем плавки и пойдем в бассейн! Девушка, которую я встретил на вечеринке пару недель назад, работает там спасателем. — Конечно, — Чихун закатывает глаза с усмешкой, — почему же иначе. Эй, Мингю, зайдем сначала к тебе или ко мне? Он подпрыгивает и моргает. — Эм, что? Чихун хмурится. — Ты не слушал? Внимательнее, чел. Купаться. Бассейн. Сначала зайдем к тебе или ко мне? — Оу, эм, — Мингю опускает взгляд на землю. Он не хочет плавать. Внезапно он очень, очень боится утонуть. — Не думаю, что могу. Простите, ребят, я вымотался. Я, наверное, просто пойду домой и отрублюсь. — Чего? — хнычет Сынчоль. — Чувак, ну, давай, мы только что закончили школу. Со следующего сентября мы будем уже студентами. Разве не ты всегда хотел выпуститься из школы чуть ли не с салютами? Мингю вертит головой, на секунду сомневается, затем снова вертит ей, как собака, пытающаяся стряхнуть капли воды с шерсти. — Я уже сказал тебе, я до смерти устал. Идите без меня, я пойду домой. Он направляется в сторону своего дома, но не успевает пройти и десяти шагов, прежде чем Сынчоль вдруг взрывается. — Да что с тобой такое? Мингю оборачивается, и что-то еще живое в нем удивляется. Сынчоль зло смотрит на него — еще не в ярости, но уже закипает — и подлетает к Мингю. Чихун остается на своем месте, уставившись на них с неприкрытым шоком. Впервые он совсем не понимает Сынчоля. — Гю, ты ведешь себя дохера странно уже несколько недель! — предъявляет Сынчоль. Он не злится, но близок к этому. Он чувствует что-то, выращенное из переживаний, сомнений и вагона раздражения. Словно Сынчоль знал, что Мингю уже был не с ними, но молчал об этом долгое время, дольше, чем раньше мог, ожидая, что Мингю справится со всем и все вернется на круги своя. — Что за херня с тобой происходит? Можно подумать, что это потому что ты завалил экзамен или что-то, но ты вел себя так еще до их начала. Ты, правда, убиваешь весь настрой! Мингю уже открывает рот, чтобы сказать, что все в порядке, но что-то внутри него разбивается от вида беспечных лиц Сынчоля и Чихуна, а картинка удаляющейся спины Вону, уходящего, возможно, навсегда, все еще словно выжжена на его памяти. Внезапно он понимает, что вот как его любовь к Вону закончится — жалко и незаметно, с осознанием, что Вону навсегда запомнит его, как представителя худшего вида хулиганов, хулигана, которому не плевать — и внезапно Мингю приходит в ярость, потому что да, он ублюдок, и это все его вина, он потратил недели, пережевывая эту маленькую истину и ненавидя себя до самых костей за это; но, если бы Сынчоль и Чихун не пропустили его игру и если бы они просто были хорошими лучшими друзьями, как и должны были, как Мингю думал, что должны были — тогда Вону не отчитал бы Сынчоля из-за него и ничего из этого никогда бы, блять, не случилось. — Мы не должны были делать этого. Сынчоль сводит брови. — Что? — Спор. Мы не должны были спорить на человека, — глаза Мингю сужаются, и кажется, будто он задыхается. Он не знает, трясутся ли его руки, или это просто кровь закипает внутри. — Ты не должен был бросать мне вызов, Чихун не должен был сидеть сложа руки, а я не должен был быть таким тупым, чтобы согласиться! Следует короткий момент тишины, прежде чем Сынчоль издает слабый смешок, который на самом деле совсем не похож на смех. — И из-за этого ты вел себя, как одержимый? Что, чувствуешь себя виноватым или что? Это просто Чон Вону, Мингю. Ты скорее всего больше никогда не увидишь его. Если бы он не сунул свой нос не в свое дело, все не вышло бы так— — Мы сломали его, Сынчоль! Господи, блять, боже, мы рассказали всей ебаной школе — да черт, всему городу — его секрет. Мы унизили его на глазах у всех, и за что? Так ты, ты наказал его за то, что он отчитал тебя на глазах у твоих друзей? — он смеется, но его голос звучит слишком высоким и жалким, даже немного сумасшедшим. — Пиздец, чел, мы такие уебки. Мы реально думали, что будет смешно соблазнить его, мы думали, что, раз он был лузером и у него не было друзей, то все нормально. Сынчоль и Чихун просто пялятся на него. Глаза Чихуна широко распахнуты, а рот приоткрыт, словно он пытается сказать что-то, но не может подобрать слов. Сынчоль на секунду сжимает зубы, собираясь позвать его по имени, но Мингю не дает ему вставить и слова. Дыхание дается Мингю все тяжелее, это становится похожим на приступ астмы, и ему хочется лишь упасть на землю и смеяться до отключки, потому что пиздец, и это та самая идеальная троица, вокруг которой он так носился годами? Кучка ублюдков, которая портит жизни другим людям, потому что является частью верхов и остается безнаказанной? Этого хотел девятилетний Мингю, когда понял, что никто не будет зависать с ним, пока он не изменит абсолютно все в себе? Этого ожидал Мингю, плюясь горькими проклятьями при воспоминаниях об отце, когда одиноко лежал в своей комнате, пока мама была на работе сверхурочно, чтобы наскрести денег на оплату счетов и на его универ, когда он обещал себе, что ни за что не превратится в кого-то такого же жалкого, как его отец? Так смешно. Так смешно, что хочется плакать. — И знаешь, что, Сынчоль? Вону был прав. Он, блять, был прав все это время. Ты был дерьмовым другом. Вы с Чихуном. Что вы увидели, когда посмотрели на долговязого школьника, которого почти засунули головой в унитаз какие-то мудацкие наркоманы? Вы увидели парня, который однажды станет вашим лучшим другом? Или просто жалкого неудачника, который, вы знали, был бы так счастлив ошиваться вместе с великолепными Чхве Сынчолем и Ли Чихуном, так рад стать частью вашего особенного маленького клуба; который сделал бы что угодно ради вас, потому что никогда не хотел бы разочаровать вас? Хах? Ты ведь это увидел, Чоль? — Где, блять, ты набрался этого? — выпаливает Сынчоль. Он выглядит по-настоящему злым, но также и немного напуганным. Мингю едва ли злился раньше, ну, по крайней мере, на них, и он никогда не взрывался, как сейчас. Сынчолю не нравится получать обвинения, но он все же никогда не видел Мингю в таком состоянии за все три года, что они знакомы, и этот легкий страх неизведанного становится последней каплей для Мингю. — Я больше так не могу, понимаешь? Я, блять, не могу. Вону был прав. Вы должны были быть моими лучшими друзьями, — его голос ломается, но исступление задвигает все на второй план. — Вы должны были знать меня лучше, чем кто-либо. Но никому из вас никогда не было дела. — Как ты, блять, можешь говорить такое? — Сынчоль практически кричит, и Чихун замирает на месте, бегая глазами между ними с почти испуганной нерешительностью. Чихун единственный здесь должен злиться, это же он маленькая пороховая бочка с коротким фитилем. Сынчоль и Мингю — большие мальчики, которые отсмеиваются от всего. Мингю никогда не видел Ли Чихуна таким нервным, и от этого ему хочется смеяться снова. — Я всегда считал тебя одним из своих лучших друзей, Гю! Мы же гребаная команда, трое в лодке, разве нет? Что, это Вону вбил тебе в голову, что мне плевать на тебя? Ты, правда, собираешься выбрать Вону вместо меня? Сердце Мингю пытается сделать из самого себя отбивную. Его голос звучит неровным и мертвым, когда он говорит, — Я бы хотел. Я заботил его больше, чем когда-либо заботил вас. Сынчоль стоит прямо напротив, а Чихун в десяти шагах позади, они оба пялятся на него в тишине, обрабатывая только что сказанное. Кажется, будто огромный груз упал с груди Мингю. Все его сожаления, страх и сомнения о том, что он такое, кто ему нравится и меняет ли это что-то — они ушли, испарились в воздухе. И он даже не может заставить себя переживать. — Ты шпана, Чхве Сынчоль, — говорит Мингю с дрожью в голосе. — Мы все. Просто кучка тупой шпаны. Но у меня хотя бы хватает духу признать, что я кусок дерьма. Ты никогда не признаешь, и будешь таким до конца универа, так что я умываю руки, пока все еще могу что-то исправить. Тень опускается на лицо Сынчоля в ту же секунду, как Мингю заканчивает свой монолог — Мингю не знает, от того ли это, в чем он признался сейчас, от того ли, что оскорбил его, или, может, потому что он в устной форме подтвердил то, о чем думают все популярные эгоистичные подростки перед сном; они размышляют, не ужасны ли они, но затем зарывают это чувство глубоко в землю и забывают о том, что делает их людьми. Возможно, здесь смесь всех трех причин, но это не важно на самом деле. В припадке гнева Сынчоль выплевывает из себя единственное слово, чтобы описать Мингю и Вону. Слово, которое они никогда раньше не использовали и даже не думали использовать; слово, которое они однажды заклеймили слишком омерзительным, слишком грубым, чтобы вообще говорить его в адрес другого человека, независимо от его ориентации. Мингю отводит руку назад, делает взмах и ударяет Сынчоля прямо в лицо. Прежде, чем кто-либо может ответить, прежде, чем Сынчоль успевает встать ровно на своих шатающихся ногах, сыпя сдавленными проклятьями, и прежде, чем Чихун подбегает к нему, чтобы проверить, все ли в порядке, сохраняя скрипящую тишину, словно не уверен, чье имя должен кричать первым — Мингю разворачивается и уходит. Они не идут за ним, и он не смотрит назад. Этим летом, когда его школьная жизнь завершилась, а последний день экзаменов, со своей удушающей жарой и стрекотом цикад, принес вместе с собой окончание выпускного года, чего он ждал с нетерпением всю свою сознательную жизнь, Ким Мингю потерял все. Он потерял парня, которого любил. Он потерял двоих лучших друзей и идеальную Золотую Троицу, о которой мечтал годами. Плюс ко всему, из-за плохо написанных экзаменов его оценки упали ниже плинтуса, и он потерял университет, в который так отчаянно хотел поступить.