Reckless, Wild Youth

У Мингю плавится мозг. За доли секунды он понимает, что застыл на месте и, наверное, уже не улыбается; нужно отмереть, сделать хоть что-нибудь, иначе он будет выглядеть пиздецки глупо и все поймут, что с ним что-то не так. Но он все еще не может пошевелить и пальцем. Напротив него, так близко, что Мингю может видеть едва заметные родинки на коже, стоит Чон Вону, замерев точно так же. Выражение его лица нечитаемо — ну, не совсем, скорее это похоже на смятение, словно бы он не уверен, какие эмоции должен изобразить. Грудь Мингю сжимает так сильно, что, кажется, где-то слышится хруст. Он все еще так красив — если бы Мингю не пялился на него добрую часть прошлого года и не запомнил буквально каждую черту его лица, он бы точно не узнал его. Вону подстригся, так что теперь волосы не скрывают его лица; он даже сделал укладку, подняв челку наверх, и тем самым открыл все полотно его гладкой чистой кожи. Он совсем не сутулится. Пара круглых тонких очков красуется на его лице, и он выглядит так хорошо, так идеально, и все это просто так несправедливо. Мингю ждет, когда отвращение осядет тенью на его лице, ждет, когда ненависть отравит его черты, ждет, когда Вону сузит глаза, сомкнет зубы и, возможно, ударит его. Мингю мечтает об этом. Он бы почувствовал себя намного лучше, если бы Вону вмазал ему. Вместо этого незнакомый парень выпрыгивает из-за спины Вону и сжимает руку Мингю в дружелюбном жесте. — Привет, я Сунен, — он говорит. Это светящийся, круглощекий парень с выкрашенными в серебристый блонд волосами. Жизнь хлещет из него через края, и это так похоже на Сокмина, они двое могли бы быть братьями, несмотря на отсутствие внешнего сходства. Правильно, что они лучшие друзья. — Ты сосед Минхао? А это мой, Вону! Кажется, никто больше не заметил, что Мингю превратился в камень. Вону медленно отводит взгляд от Мингю и приветствует всех остальных вежливыми улыбками и рукопожатиями, представляясь — о господи, пиздец, почему вселенная ненавидит его — студентом с факультета социологии. Вону — абсолютный незнакомец. Обаятельный, улыбчивый незнакомец. Он искренне по-дружески улыбается и завязывает диалоги с остальными, не прилагая к этому особых усилий, когда они с соседом проскальзывают на диван рядом с Сокмином. Мингю неуклюже усаживается на свое место, чувствуя себя Железным Дровосеком из страны Оз, потому что суставы, кажется, заржавели. Чон Вону здесь, прямо здесь, сидит напротив. Периодически Вону бросает на него взгляд, но никогда не обращается напрямую. Благодаря небольшому хаосу от всех этих новых знакомств остальные ребята позволяют себе не замечать этого. Мингю не может думать. Он не может дышать. Простой разговор между парнями накрывает его, звуча белым шумом в ушах. Он чувствует, как паническая атака поднимается к горлу от вида Вону; воспоминания обо всем, что Мингю пытался забыть, окатывают его волной, и желудок бьется, угрожая вернуть свое содержимое. Ему нужно убираться отсюда. Мингю поднимается. Он не хотел создавать много шума, но стул громко и резко скрипит о плитку на полу, и весь стол замолкает, уставившись на него. Блять. — Простите, — он говорит, а слова кажутся тяжелыми и цепляются на зубы и язык. — Я совсем забыл, у меня же, эм, встреча. Мне нужно бежать. Это слишком явная ложь, думает он сдавленно, и, кажется, некоторые тоже это заметили. — Мы только пришли, — жалуется Сунен. — Ну-у, я надеялся, что ты расскажешь мне грязные тайны Минхао. — Ты не услышишь их живым, тупица, — говорит Минхао, хотя звучит немного рассеянно, бросив на Мингю взгляд, и снова кажется, будто он видит вранье Мингю насквозь. Вону раньше тоже смотрел на него так, думает вдруг Мингю. Вону смотрит на него так прямо сейчас. — Ты не говорил ни о какой встрече. — Потому что забыл, — неловко отвечает Мингю. Взгляд Вону прямо на нем, и это абсолютно сбивает с мысли. Он не может быть с ними, потому что Вону здесь, а Мингю — кто-то, кого тот не хотел бы видеть больше никогда в жизни, он ведь разрушит все, он не имеет права чувствовать на себе взгляд Вону. — Что за встреча у тебя вообще может быть еще до учебы? — спрашивает Джунхуэй. Ему может быть просто любопытно, но больной мозг Мингю выхватывает его рядовой тон, изворачивает все и теперь Джунхуэй говорит с обвинением. Все они. Сердце пропускает удар, когда на долю секунды Мингю думает, что они все знают. Они знают, что он сделал с Вону, знают, что он ублюдок, фальшивка, самозванец. Они притащили его сюда, чтобы поквитаться, побить его, рассказать ему, какой он монстр. — С центром психологической помощи, — выпаливает он, и, когда они все уставляются на него, Мингю хочется провалиться под землю и никогда больше не показываться. Блять. Блять, блять, блять, блять, они все подумают, что он псих. — Простите, было приятно познакомиться, мне пора, пока. И он вылетает из дверей. Никто ничего не заметил, Ким ебучий ты Мингю. Потрясающе, профессионально. Он засовывает свои трясущиеся руки в карманы, серьезно собираясь достать оксазепам, что он пихнул в рюкзак в последнюю секунду, и принять его прямо тут, посреди людной улицы, по которой разгуливают студенты Афоделя. Все кончено. Все уже кончено. Мингю хотел подружиться с ними так сильно, а теперь не может. Как, если они все дружат с Вону? Мингю не может быть частью группы Вону, это было бы самым ублюдским поступком века — влезть в жизнь Вону снова — нет, он не может сделать этого, он должен отдалиться настолько, насколько это возможно. Вону. Вону, Вону, Вону — он выглядел так прекрасно, слишком далекий от лохматого безучастного одиночки из старшей школы — Вону — он улыбался, он выглядел спокойным, разговаривая с ними, он выглядел близким со своим соседом и поладил с остальными; он словно совершенно другой человек — господи, я что, до сих пор люблю тебя, Вону, прости меня, если да — возможно, они оба кардинально изменились за это лето, но в перпендикулярно разных направлениях —я не могу дружить с ними, они друзья Вону, они компания Вону, я не могу— — Мингю! Между ударами сердца Мингю успевает подумать, что это Вону, бегущий за ним и кричащий его имя. Но это просто смешно. Он оборачивается и видит Минхао, который несется через улицу, чтобы догнать его. Для человека, чьи лодыжки толщиной с запястья Мингю, он определенно быстрый. — Ч-что? — заикается Мингю, надеясь, что не выглядит сумасшедшим. — Я что-то забыл? — Нет, идиот. Я тоже ухожу. — Почему? Минхао бросает на него раздраженный взгляд. — Потому что я беспокоюсь о тебе. Разве не понятно? Это же из-за соседа Сунена, да? Мингю дергается. — Нет, — следует момент сомнения, а потом он говорит чуть тише, — Это было так очевидно? — Не знаю, я просто довольно проницательный, — Минхао делает непонятный жест своими длинными и тонкими пальцами. — Ну, ты посмотрел на этого парня и в секунду стал белым, как лист бумаги. Ты реально выглядел, будто сейчас свалишься с сердечным приступом. Я спросил Вону, знакомы ли вы, и он сказал, что вы ходили в одну старшую школу. — Оу. Ага, — действительно. Конечно, почему бы Вону ответил иначе? Что еще, Мингю думал, он скажет? Ким Мингю был популярным самовлюбленным мудаком, который соблазнил меня, влюбился сам, а затем разбил мое сердце и сделал меня объектом насмешек и презрения для всей школы, вот, так что давайте больше никогда не будем зависать с этим челом. Минхао стреляет в него своим острым взглядом. Его голос смягчается и, на удивление, звучит более ласковым, когда он продолжает. — Ты не обязан рассказывать мне, знаешь. Я просто не хотел, чтобы ты возвращался в кампус в одиночку. — Т-тебе не обязательно, — Мингю звучит искаженно и задушенно. — Прости, ты был там со своими друзьями, а я— — Я делаю это, потому что хочу. Ты мой сосед по комнате, нам следует присматривать друг за другом, — уголок его губ приподнимается. — Как еще я должен убедиться, что ты спасешь меня, если я вдруг случайно захлопну дверь однажды? Мингю смеется, но звучит слабо и на самом деле печально, так что он быстро прерывает себя. — Прости. — Я же сказал: все в порядке. Они еще мгновенье смотрят друг на друга, и у обоих есть, что сказать, но никто из них не уверен, как это сделать, так что они направляются в кампус. Через несколько минут Мингю понимает, что паника ушла, и теперь ему не грозит оказаться задыхающимся посреди улицы. — Эй, — говорит Минхао, — тебе правда нужно в центр психологической помощи? Я думал, это было просто отговоркой, но... Мингю делает длинный, медленный вдох, чтобы прогнать дрожь из легких. — Нет, — врет он. Теперь, когда Мингю уже столкнулся с ним однажды, он вдруг видит Вону еще сотню раз. Почему? Потому что господь хочет абсолютно точно дать Мингю понять, что после смерти он отправится прямиком в ад. Он цепляет его черную как смоль макушку глазами среди сотен студентов в лекционном зале: Вону наклоняется к какой-то незнакомой Мингю девушке с дредами, чтобы им легче было разговаривать. Он проходит мимо Вону, когда тот занимается за партами в библиотеке, и даже если Вону и замечает его, то все равно не отрывает глаз от своих записей, чтобы как-то отреагировать. Когда Мингю собирается перекусить каким-нибудь сэндвичем с Минхао после их общего семинара по английскому, он видит, как Вону читает книгу на лавочке, поедая что-то из пластикового контейнера, что он, вероятно, приготовил сам, и это так сильно напоминает младшему о прежних днях в старшей школе — когда недалеко от музыкального корпуса сидели лишь они вдвоем в тени ветвистого старого дерева — Мингю готов свалиться с ног. Перемена Вону просто поразительна. Тот, кто однажды был тихим изгоем-старшеклассником, теперь же намного более открыт и уверен в себе, он заводит по паре друзей на каждом предмете и говорит больше. У него теперь есть свой стиль: в его гардеробе много сидящих по фигуре футболок, чтобы бороться с жаркой погодой, а пара очков с тонкой оправой помогают видеть в классе. Не то чтобы он изменил самого себя, просто теперь он будто чувствует себя свободнее, чувствует себя удобнее в своем собственном теле. Мингю видит, как они с Сокмином идут по двору вместе, и, когда Сокмин говорит что-то, Вону закидывает голову и смеется. Это не один из его тихих выдохов-смешков и даже не беззвучное хихиканье — это настоящий, полноценный смех всей грудью, от которого все его лицо озаряется, и таким Мингю его никогда до этого не видел. Он не ревнует к Сокмину, не совсем — у него нет права ревновать. Ревность подразумевает собственничество, обладание, и это последнее, что он хочет чувствовать к Вону, потому что Вону больше ничего не должен ему. Мингю скорее просто... грустно. Грустно, потому что, даже на пике счастья, когда он был с Вону, когда они были в безопасности в его комнате и могли держаться за руки и целоваться, а Вону дарил ему сладкие улыбки, на которые младший, наверное, зеркально отвечал — Мингю все еще никогда не выпадало шанса увидеть, чтобы он смеялся так. Так что, быть может, то, что было между ними, и не было таким особенным, как думал Мингю. Это жалко, правда — внезапно так нуждаться в присутствии Вону снова, будто ничего не изменилось со времен старшей школы. Мингю задумывается, замечает ли Вону его так же, выхватывает ли Вону так же поразительно быстро его лицо в море студентов на лекциях, случается ли у него тоже такое, что, всего лишь посмотрев в окно, он видит Мингю, который тащит свой тяжелый рюкзак в сторону корпуса психологии. Если да, то он никогда не дает об этом знать. Мингю может только надеяться, что тоже не подает виду, но иногда он ловит себя на том, что натурально пялится на затылок Вону во время одной из множества их общих лекций, и тогда он заставляет себя отвести взгляд и продолжить записывать. Одной изнуряющей средой, когда погода не подает никаких знаков, что собирается сдаться перед приятной и прохладной осенью в ближайшее время, Вону заходит в аудиторию, опоздав на восемь минут, пот блестит на его лбу, и он определенно выдохся. Никто, кроме Мингю, не обращает на него внимания, но это потому что он человеческое воплощение настоящей катастрофы и любит испытывать самого себя. Хотя он мало кого удивляет и уже нет тех детских смешков, которые прозвучали бы, если бы он опоздал в старшей школе, заходить в лекционный зал, в котором уже сидит как минимум три сотни тихих, невозмутимых первогодок — тоже заставляет понервничать, так что Вону быстро шмыгает к ближайшему свободному месту. Которое совершенно случайно оказывается прямо рядом с Мингю. Вону плюхается на сиденье с тяжелым дыханием и залезает в свой рюкзак, чтобы достать ноутбук, пока не понимает, с кем сел рядом. Он застывает на месте, суставы деревенеют в его пальцах и плечах. Мингю очень, очень упорно пялится в презентацию на гигантском экране прямо перед ним и отказывается смотреть куда-либо еще. Вону, возможно, повернулся и смотрит на него, но младший ни в чем не уверен. Его глаза напрягаются, а зрачки подрагивают от усилий, которые он прикладывает, чтобы побороть желание повернуть голову и посмотреть самому. В конце концов Вону открывает свой ноутбук и начинает записывать, а Мингю может снова начать дышать. Что следует дальше, так это сорок две минуты самой невыносимой пары в его жизни. Мингю отчаянно пытается слушать, что там говорит профессор (что-то о популяциях? Индивидуумах?), но единственное, что остается в голове — он достаточно близко, чтобы чувствовать запах Вону и аромат чистого белья, который не выветрился с его одежды с выпускного класса, и, блять, это, должно быть, одеколон — и Мингю прижимает свои локти так близко к себе, как только может, чтобы случайно не дотронуться до него, и, господи, его сердце бьется так сильно, кажется, слышно всему ряду. Примерно в середине лекции Вону делает что-то абсолютно неожиданное. Он едва ощутимо придвигается и шепчет, — Я пропустил что-нибудь в начале? Это первое, что он говорит Мингю с той самой пожарной тревоги, которая была, по ощущениям, несколько десятилетий назад вместо четырех месяцев. Его глубокий голос звучит еще более хриплым, чем обычно, на еще более низком уровне децибел, и видит бог, Мингю дрожит. Пресвятая Дева Мария, ему нужно собраться. — В-вроде нет, — мямлит он, не отводя взгляда от презентации и запинаясь, как идиот. — Там были какие-то объявления от студсовета, а потом профессор просто повторил, что было на прош-ш-прошлой лекции. Пауза совсем короткая, но чувствуется, будто она затягивается на годы. — Спасибо, — говорит Вону, и Мингю знает, что это только потому что он пытается говорить потише, чтобы не раздражать никого вокруг, но его голос звучит мягко, почти воздушно, и... Мингю нужно перестать думать сейчас. В следующий раз Вону не опаздывает на эту лекцию и садится со своими собственными друзьями; он откидывает голову, когда они обсуждают что-то, и смеется. Мингю сидит на своем обычном месте, на третьем слева ряду, и напоминает себе, что это к лучшему, что им действительно не следует взаимодействовать никаким образом. Вону прекрасно справляется. Его жизнь кипит здесь, у него есть друзья, ему больше не нужно испытывать страх и быть тихим, и Мингю так счастлив за него, правда, он так счастлив, что Вону не превратился в ебучее месиво, как это сделал младший. Он напоминает себе, что не должен чувствовать разочарование от того, что их миры больше не связаны. — Посмотрите, кто тут! — бодро говорит Сокмин, когда Мингю садится на стул рядом с ним. — Такое ощущение, что я не видел тебя лет сто. Это потому что Мингю пытался избегать их всех. Не то чтобы они ему не нравятся, конечно, нет, он считает их самыми хорошими и дружелюбными людьми, что когда-либо ему встречались, и, если бы Мингю мог быть их частью, они, быть может, повлияли бы на него, и он стал бы лучше. Просто... они не только друзья соседа по комнате Мингю, они еще и друзья Вону, и, если Мингю станет с ними зависать — всегда будет шанс, что он окажется рядом. И Мингю не горит желанием использовать такой шанс. — Прости, — он говорит. — Я был очень занят. Ну, знаешь. Эм. Приобщение к студенческой жизни и все такое. Мингю счастливчик, потому что этот дуэт забывчивый, как груда кирпичей. — Сокмин просто навязчивый, — говорит Сунен, похожий на мягкого большого плюшевого мишку в своей миндального цвета толстовке. Он фыркает, когда Сокмин пытается ударить, но вместо этого только толкает стол и чуть не проливает мясной суп с лапшой, что Мингю купил в столовой. — Если он доставал тебя кучами сообщений или типа того, просто заблокируй его. Я все время этим занимаюсь. Сокмин хмурится. — Ты ужасный лучший друг! — Ага, но ты не можешь без меня жить, — Сунен хлопает ресничками, изображая флирт. Мингю чуть не давится своей соломинкой. — К сожалению, ты прав, — довольно говорит Сокмин, а потом оборачивается к Мингю. — Эй, все в порядке? — Э-э-эм, — начинает Мингю, внезапно осознав, что его уши красные и горят, а еще что он уставился в свой коктейль, словно бы не уверен, куда еще смотреть. Он на мгновенье потрясен всей той любовью, что Сунен и Сокмин открыто проявляют друг к другу, их дружба настолько крепкая, что граничит с любовью. Это не то, что было у них с Сынчолем и Чихуном. Мингю даже не думает, что что-то такое было между Сынчолем и Чихуном. Это не то, что было разрешено у них. Успокаивающие касания строго представляли из себя небрежно брошенную на плечи руку, признания в братской любви ограничивались ленивыми недокомплиментами, зарытыми в шуточных оскорблениях, и те обычно тщательно подбирались, чтобы их не могли посчитать слишком искренними. Все это очень выматывает: необходимость держать в себе так много, подавлять свои эмоции, просто потому что кто-то из семи миллиардов человек решил, что это немужественно — говорить людям, на которых тебе не плевать, что, ну, тебе на них не плевать. — Думаю, я подавился коктейлем, — говорит он наконец. Почему он всегда звучит, как дебил? — Думаешь? —...Да, — Мингю никогда не уверен в том, о чем вообще говорит, пока уже не произносит это. Вместо того, чтобы посмотреть на него, как на идиота, Сокмин хлопает его по спине, как будто это поможет прокашляться или что-то. — Ты в порядке? Сунен бросает обеспокоенный взгляд и оборачивается в поисках ближайшего автомата с напитками. — Хочешь воды? У меня есть пара монет. Мингю уставляется на них, слегка сбитый столку их реакцией. Если бы это были его друзья из старшей школы, они бы над ним посмеялись. Не со злостью, просто Мингю слишком неуклюж для человека, который выглядит таким уверенным в себе, и было, в принципе, логично, что когда бы он ни делал что-нибудь глупое, то для его друзей это было пропуском посмеяться и подразнить его. Он не был против. Это лучше, чем если бы над ними смеялись совсем не друзья. Он знает это чувство слишком хорошо. — Вы слишком добрые для этого мира, — он говорит, прежде чем успевает остановить себя, — вы знали об этом? Мингю тут же внутренне вздрагивает. Это прозвучало, словно он пытался оскорбить их между строк. К его облегчению, они не выглядят обиженными и даже смеются. — Мы не настолько хорошие, — подмечает Сокмин с улыбкой. — Но спасибо за это. Только по-настоящему хороший человек сказал бы такое. Господи. Мингю кажется, что у него может развиться кариес от частых встреч с этими ребятами, и это будет не только из-за коктейлей. — Ага, — Сунен ведет бровями. — Откуда тебе знать, что я не ужасный монстр в глубине души? Потому что это я, и ты ни капли на меня не похож. — Ладно, — шутит Мингю, — расскажи мне что-нибудь ужасное и зверское, что ты делал. — Э... хм... — Сунену приходится подумать об этом. — О! Я точно дрался с одним парнем однажды. — Пиздишь. Что, правда? Сунен хихикает от реакции Мингю. — Ну, окей, это были скорее позерские мачо-штучки, которые парни делают, когда разжигают драку, без настоящих ударов, понимаешь, о чем я? Но все равно, я реально участвовал в таком в старшей школе. Даже набрался проблем с директором из-за этого. — Почему ты полез в драку? — спрашивает Мингю в восхищении. Он никогда не подумал бы, что Квон Сунен из всех людей на планете мог повздорить хоть с кем-нибудь. — О, я помню, — выпаливает Сокмин, перемешивая соломинкой свой клубнично-банановый коктейль. — Это был тот парень с испанского, да? — Да, он. Чтоб его. И вообще херов предмет. Я должен был учить английский, когда переехал сюда в семь лет, почему меня заставили учить другой язык? — Клянусь, ты говоришь это каждый раз, как нам ставят испанский, но у тебя все еще, что там, восемьдесят семь в конце года? — Агрх, не важно. О, черт, да, почему я сделал это. Тот парень был просто настоящим мудаком. Ну, он вел себя так, будто, только потому что он часть всех этих мажоров, значит, может делать, что вздумается, и оставаться безнаказанным, понимаешь? Сломанную клавишу нажимают на самом больном. Мингю сжимается, невольно приподнимая плечи. — Ага, — он говорит тихо, но Сунен и Сокмин не замечают ни его перемены, ни в высшей степени виноватого выражения его лица. — То есть я бы не стал ничего делать, если бы только это, но он говорил какую-то реально мерзкую хрень в тот день. Какое-то гомофобское дерьмо. Знаешь этих людей, они есть в каждой старшей школе на планете, и их эго не вместилось бы в целый класс. Короче, я сказал ему заткнуть свой поганый рот, а он сказал "отсоси", на что я ответил "не согласился бы, даже если б ты умолял", — Сунен пожал плечами, словно это было обычным делом, — тогда все и произошло. Сокмин посмеивается между глотками своего коктейля, а потом ворует картошку фри из тарелки Сунена. — Не могу поверить, что ты вообще сказал ему это. Весь коридор просто сошел с ума. Ты был легендой, наверное, месяца два. Сунен улыбается, но качает головой. Он не выглядит гордым от того, что сделал. — Я о том, что так разозлился, знаешь? Не верится, что у людей все еще бывают такие искаженные представления об ориентации. Типа ты ожидаешь, что все уже должны быть более толерантны друг к другу, но не-е-ет, такие парни просто обязаны использовать какие-то оскорбительные слова, чтобы доказать свою мужественность и быть прямо такими "ноу хомо" во всех направлениях. Что-то, зовущееся виной и стыдом, размером с мяч для гольфа встает поперек горла Мингю и приклеивается к его стенкам горячим клеем. Он пытается представить, что Сунен и Сокмин будут думать о нем, когда узнают, кем он был в старшей школе. Мингю воображает, что случилось бы, если бы кто-то типа Сунена ходил с ним в одну школу, и от этого он чувствует себя вдруг невероятно неуютно. Если бы Сунен выступил против Сынчоля, он не оставил бы это так. Мингю разрушил бы всю жизнь Сунена в старшей школе точно так же, как разрушил жизнь Вону. Были ли в его школе такие, как Сунен, просто недостаточно смелые и сильные, чтобы отчитать популярных учеников за все их дерьмо? Были ли люди, которые поддерживали Вону, но слишком боялись пойти против толпы и заговорить об этом? Осадив Вону, заставили ли Мингю и его друзья молчать и всех остальных, кто боялся оказаться следующей жертвой, следующим объектом их гнева? Господи Иисусе, он был действительно ужасным человеком. — А вдруг, — бормочет он, нервно сглатывая, чтобы сбить комок, вставший в горле, — тот парень, быть может, просто не чувствовал себя в безопасности. Ну, типа это был его способ почувствовать себя... значимым что ли? — когда они оборачиваются, чтобы посмотреть на него, Мингю вспыхивает и быстро добавляет. — То есть я не пытаюсь оправдать его поведение, он в самом деле вел себя по-мудацки. Я о том, что, ну... мы же не знаем, через что он проходил, правильно? Может, он вел себя по-мудацки не только из мудацких целей, смекаете? — Ты абсолютно прав, Мингю, — говорит Сокмин, кивая. Он выглядит пораженным. Неужели Мингю для разнообразия сказал что-то правильное? Типично — он говорит что-то глубокое и проницательное, когда пытается успокоить свое собственное жалкое самолюбие. Типичный, типичный Мингю. — Ага, — соглашается Сунен. — Мы должны быть умнее. И, кроме того, старшая школа остается старшей школой. Универ — это уже что-то абсолютно другое. Может, он совершенно другой человек теперь. Если да, тогда он заслуживает второй шанс. Если нет, то и хер с ним, правда? Сокмин смеется, и они меняют тему на что-то другое, на вечеринку, которую устраивает у себя Сунен. Мингю не слушает их пару мгновений, пока прячет свое горящее лицо за тарелкой супа. Он задумывается, когда перестанет стыдиться своего существования. Мингю абсолютно забыл о вечеринке, о которой они говорили, но Минхао напоминает о ней на третьей неделе сентября, когда листва на некоторых деревьях уже начинает одеваться в глубокие оранжевые, грязно-желтые и пламенно-красные тона. — Ты идешь на вечеринку в корпус Георгины? Мингю отрывается от экрана, моргая в непонимании, пока возвращается на землю. — Чего? — В Георгине будет парочка вечеринок сегодня, — Минхао усердно натягивает на себя пару рваных джинсов и едва ли не падает. — Мы с остальными идем на ту, которая в 224. Ты идешь? — Оу, — Мингю смотрит, как Минхао снова чуть не теряет равновесие, а затем переводит взгляд на экран своего ноутбука, где поставил на паузу Скайрим в самом разгаре схватки с драконом. — Я, эм... Я не знаю. Ему нравились вечеринки. Он всегда думал, что будет своим человеком на каждой первой вечеринке, когда поступит в университет, и не важно: алкогольной или нет, в кампусе или за его пределами. Он всегда думал, что заведет друзей и связи, именно проскальзывая между плотными толпами тел и меняя стаканы с алкоголем, в комнатах, где будут свинчивать двери в ванную, чтобы нашлось место поиграть в пив-понг. И он никогда не предполагал, что может настать такой день, что он не только не будет круглосуточно в курсе всех крупных вечеринок, но еще и будет сомневаться в том, чтобы пойти. Обычно Минхао просто пожимает плечами и дает ему заняться своими делами, но сегодня он упирается ладонями в свои костлявые бедра и говорит, — Чел, ты реально собираешься остаться здесь и опять играть в Скайрим? Всю ночь? Мингю сглатывает и защищается. — Я собирался позаниматься, — он возражает, но звучит как хреновая отмазка. — Нет, не собирался. Ты планировал играть в это и собирать там свою капусту ближайшие часов пять, пока не высохнут и не впадут глаза. — Я и в битвах тоже участвую! — Да ладно тебе, ты должен сходить хотя бы на одну вечеринку. Это основной опыт для студента, чел. Мингю не может с этим поспорить. Он угрюмо закрывает свой ноутбук и роется в своем шкафу в поисках чего-нибудь приличного. Спустя пятнадцать минут он обнаруживает себя на пороге незнакомого корпуса вместе с Минхао. В отличие от на удивление пустого Ириса (который пустует, как Мингю теперь понимает, потому что все собрались здесь), коридоры кипят жизнью. Студенты снуют туда-сюда, некоторые смеются и пытаются спрятать бутылки с водкой и виски в своих легких осенних куртках. Другие же торчат в телефонах, определенно проверяя сообщения на фейсбуке, чтобы уточнить, в каких конкретно комнатах сейчас вечеринки. Некоторые студенты уже дошли до кондиции или по крайней мере на полпути к этому, они слоняются по лестницам и прыскают смехом, когда какой-нибудь староста этажа кидает на них презренный взгляд. Они уже перестали пытаться сохранить тишину и порядок. Это ночь для вечеринок. — Сюда, — говорит Минхао, открывая дверь с номером 224. Комнаты в Георгине стилизованы под маленькие многокомнатные номера или апартаменты, гостиная совмещена с пространством для кухни, а узкий коридор ведет к чему-то, что должно быть спальнями или ванными. В гостиной уже больше людей, чем она может вместить, в воздухе стоит пьянящий удушающий запах липкого разлитого по полу алкоголя и пропитанного пивом дыхания. Из айфона, прикрепленного к паре колонок, раздается песня, которую Мингю не помнит. Внезапно он чувствует, как толпа давит на него, осуждает его, и дискомфорт начинает подниматься к горлу. — Хао, ты пришел! — Сунен почти кричит, когда замечает их. Он не выглядит домашним плюшевым мишкой, как обычно; сейчас он выглядит, как тусовщик, и это преображение просто невообразимо. На Сунене пара штанов, которая подчеркивает форму его подкачанных ног, и свободная майка; он открыл лоб, надев кепку задом наперед, а еще — Мингю приходится дважды присмотреться — он подвел глаза тонкой линией черной подводки? Мингю никогда не видел, чтобы парни делали такое. Это вообще не вписывалось в его представления о том, что парни могли делать, не считая случаев со стереотипными эмо-боями или типа того. Часть его отстраненно понимает, что он не настолько в ужасе, как был бы несколько месяцев назад, и что он находит Сунена очень привлекательным и выглядящим почти опасно из-за этого темного акцента на веках, но эта малая часть теряется в огромной, где плещутся чувство жуткой неуверенности и нервозность от вечеринки, и небрежно-красивый Сунен не способствует тому, чтобы Мингю почувствовал себя лучше. — Ох, черт, и Мингю тоже? Хей, чувак! — Привет, — он отвечает и мысленно благодарит жару в комнате, потому что так он может оправдать свои краснеющие щеки. Это первый раз, когда он проявил, ну, интерес в том, чтобы вообще посмотреть на парня, после Вону. Он бросает взгляд на проходящую мимо девушку, чья узкая талия открыта коротким топом и шортами. Она хорошенькая. Нет, Мингю интересуют девушки. Все по-прежнему. Его взгляд возвращается к Сунену, но то ощущение все еще здесь. Это нервирует. И смущает. — Почему вы так поздно? — жалуется Сунен, ведя их к свободному дивану. — Вы пропустили, эм, все! Тут была массовая дискотека минут двадцать назад, а потом Сокмин выпил шотов шесть подряд и его просто, блять, насквозь, так что он, наверное, ушел в какую-то другую комнату, и мне лучше бы пойти поискать его. А Вону— — Вону здесь? — выпаливает Мингю, осознавая внезапную перемену в своем голосе. Минхао стреляет в него глазами, но Сунен выпил как раз достаточно, чтобы еще сильнее не замечать чужие противоречивые эмоции. — Да, естественно, чел. Он... — Сунен осматривается, но в пространстве комнаты слишком много людей, так что он сдается почти моментально. — Он где-то. Может, в ванной. Может, в другой комнате. Не знаю, но мне надо найти Сокмина, прежде чем он свалится в шахту лифта или что-нибудь в этом роде. Я найду вас минут через десять, парни! Они смотрят, как тот пробивается не очень-то грациозно сквозь толпу, и Минхао вздыхает. — Что ж, мы скорее всего уже не увидим его сегодня, — Мингю встречает его осторожный взгляд, когда тот продолжает, — Расслабься немного, ладно? Хочешь, я принесу что-нибудь выпить? — Я... — Вону может быть здесь. Вону может быть в этой самой комнате, пока они разговаривают. Мингю чувствует, как потеют его ладони. Страх того, что он напьется и начнет говорить Вону что-то, что только лишь сделает им обоим больно, возрастает, так что Мингю хочет минимизировать эту вероятность. — Думаю, не стоит. — Эй, все нормально, — говорит Минхао, поднимаясь. — Хочу найти хозяина комнаты, я его знаю. Ничего, если ты побудешь один? Всего минут двадцать или около того. Мингю не знает, что ответить. Он хочет умолять Минхао остаться, хочет сказать, что Минхао — единственный, кого он тут знает, с кем чувствует себя комфортно и держит голову поднятой так долго, и если он уйдет, то на дно пойдет и последний спасательный круг, брошенный ему в этих темных водах. Мингю хочет сказать Минхао, что он не ребенок, которому нужен присмотр. Он хочет рассказать Минхао, каким ужасным человеком является, и, быть может, Минхао и его друзья могли бы простить его. Вместо всего этого он кивает и говорит, — Увидимся. Постарайся убедиться, что Сунен и Сокмин не помрут. Минхао кивает в ответ, выглядя напрягающе серьезным. — Расслабься, — он говорит перед тем, как уходит. Где-то между выпускным и началом недели первокурсников Мингю потерял способность с легкостью заводить друзей и знакомиться с новыми людьми. Он смотрит на группу отрывающихся первогодок, кричащих во время пив-понга, и видит надменные лица своих старых приятелей, своей старой баскетбольной команды. Он смотрит на друзей, хихикающих на диване между глотками из своих стаканов, они не то чтобы веселятся, но просто хорошо проводят время — Мингю видит людей, которые будут осуждать его. Он смотрит на симпатичных девушек, двигающих бедрами под музыку и бросающих на него взгляды, но видит те выражения, что будут на их лицах, когда они узнают, что однажды он был влюблен в парня, может, до сих пор влюблен, и, может, ему нравятся парни в принципе. Он уже не знает. Он ни в чем больше не уверен. Он сидит на диване, нервы натянуты до предела, и пялится в телефон, чтобы, в случае чего, сделать вид, что очень занят. Где-то в глубине он понимает, что Минхао, наверное, не ожидал такого исхода, когда приглашал Мингю на вечеринку. Но почему-то сама мысль о разговоре с кем-то незнакомым вызывает у него тошноту, и Мингю телом чувствует в заднем кармане джинсов коробочку из-под тик-така, в которую затолкал свой оксазепам перед выходом. В конце концов кто-то подсаживается к нему, хотя Мингю бесцельно листает страницы в телефоне и не замечает поначалу. Когда же он поднимает взгляд, это только потому что его позвали по имени. — Привет, Мингю. Он подлетает от знакомого оттенка серьезности в голосе, и сердце едва не останавливается, когда он видит Вону. Супер-несправедливо, что Вону выглядит так хорошо. На нем обыкновенная рубашка, но пуговицы под ключицами расстегнуты, и Мингю приходится прикусить язык, чтобы глаза не опускались к открытой коже. Внезапно он чувствует невероятное стеснение, отчаянно мечтая вернуться назад во времени и надеть что-нибудь хотя бы чуточку получше, чем старые джинсы и футболку. — Привет, — наконец отвечает он, неуклюже и многим тише, чем планировал. Он не до конца понимает, что происходит. Почему бы Вону охотно сел с ним и завел разговор? Никого из его друзей тут нет. Минхао ушел искать Сунена, Сунен ушел ловить Сокмина. Здесь только Мингю. Он бросает взгляд на красный стакан в руке Вону, и к нему приходит догадка, что тот, должно быть, просто немного переборщил с алкоголем. Слегка порозовевшие щеки Вону подтверждают это. — Много же времени прошло, — говорит Вону, его слова текут медленно, словно он не уверен. Они оба слегка вздрагивают от наплывших воспоминаний. Господи, выходит плохо. Это даже хуже, чем их самый первый прямой диалог. Ладони Мингю такие влажные, кажется, что телефон может выскользнуть из руки и упасть на ковер. Он вцепляется в него еще крепче, словно это поможет успокоиться. — А-ага, — он давится словом. Это что, пытка? — Я... — Вону колеблется, облизывая губы. — Должен признать, я не рассчитывал... увидеть тебя тут, — в его словах двойное дно. Он не имеет в виду вечеринку. Он имеет в виду Афодель в целом. — И я, — Мингю не может смотреть ему в глаза. Взгляд падает и остается где-то в районе его плеча; младший боится того, что может увидеть, если все же посмотрит. — Я думал, ты собирался в тот— — Смена планов, — он не может побороть чуть горькую улыбку, рисующуюся на лице. — С тем универом не вышло. — Оу, — голос Вону звучит странно. Даже если Мингю все еще помнил, как читать между строк и расшифровывать осторожные слова Вону, он не уверен, что хочет знать, о чем тот думал сейчас. Все лето он был убежден, что Вону ненавидит его, но сейчас они сидят друг перед другом и Вону может подтвердить это лично; Мингю не уверен, что вынесет это. — Тогда что случилось с Сынчолем и Чихуном? Возможно, это табу для его нового характера, но нет ни следа горечи или обиды, когда Вону произносит эти старые имена. Словно он оставил в далеком прошлом те болезненные четыре года своей жизни. Словно он оставил там и Мингю. — Мы больше не друзья, — осторожно говорит Мингю. Следует тяжелая, мучительная тишина. Когда Вону наконец заговаривает, это звучит так, словно он старается сохранить свой голос нейтральным. — Могу я спросить, почему? Мингю не знает, как ответить на это. Что может он сказать в такой ситуации? Они заставили меня разбить твое сердце, а потом и свое. Эти люди эгоистичны и высокомерны и мне было лучше без них. Я наконец осознал, что они превратили меня во что-то ужасное или вытащили наружу того отвратительного человека, которым я уже был, и тебе по-настоящему повезло спастись от меня. — Когда школа закончилась, я... пересмотрел свое отношение ко всему, — он делает паузу. — Мы поссорились. — Оу. Мингю точно не знает, что заставило его сказать следующую часть, особенно учитывая, что он не пьян. — Я ударил его. Сынчоля. Прямо в лицо. Снова затягивается длинная тишина. Когда Мингю набирается смелости поднять взгляд, он видит, что Вону — расслабленный и разморенный от того алкоголя, что выпил — очень, очень сильно пытается не улыбаться. Вид этого заставляет Мингю растечься в улыбке тоже. Она не дерзкая и не демонстрирует его острые клыки, это не та дерьмовая ухмылка, что он использовал в старшей школе, и даже не мягкая и глуповатая, которую часто посылал Вону. Но тем не менее это улыбка, как она есть. Губы Вону подрагивают, а его челюсть напряжена в попытках сдержать себя, его глаза горят, и это все сделал он. Его печальное существование наконец сотворило что-то хорошее хотя бы раз. — Это не очень хорошо, — говорит Вону, взяв себя в руки. — Ладно, будем реалистами, — выпаливает Мингю, — этот хер в принципе заслужил. Это срывает удивленный смешок с губ Вону, и, прежде чем он осознает, Мингю и Вону уже заглушают смех в потертой ткани дивана. Они смеются немного истерично и это смягчает атмосферу, думает Мингю; облегчение образует всю эту радость в горле. Это, быть может, и не поможет все исправить, не сделает ничего лучше, и определенно не снимет с Мингю ответственности за все дерьмо, что он натворил — но возможность посмеяться о Сынчоле с Вону и в некоторой степени посмеяться над тем, что произошло между ними, почему-то разбавляет напряжение в воздухе, а тошнота, медленно подбирающаяся к горлу Мингю, отступает. — Ой, черт, надеюсь, я ничего не пролил, — Вону говорит, успокоившись, и смотрит на содержимое своего стакана. Он обращает внимание на пустые руки Мингю. — Почему ты не пьешь? — Оу. Эм. Я сегодня не в настроении. — Серьезно. Ты не в настроении пить. Мингю кривится на это. — Эй, что за тон? Я не алкоголик. — Ага, а бегом тащить свою пропитую насквозь задницу, сколько там, минут пятнадцать без остановки, до моего дома по темноте — обычная практика для любителей вечеринок, да. — Эй, мы здесь, а это в прошлом. Я другой человек. — Определенно, — выражение лица Вону все еще остается спокойным, но его улыбка немного тускнеет, когда он продолжает. — Ты не выглядел особо веселым. Я о том, что сидишь тут один. Мингю чувствует, как румянец смущения греет его лицо и уши. — Я-я весе... — он сдается, вспомнив, что Вону читает его, как открытую книгу. — Я не веселился. — Где твои друзья? — Минхао пошел искать Сунена. — А кто еще? Он не знает, что ответить, чтобы прозвучало как угодно, только не жалко. Его голос падает, пока не становится едва слышным сквозь музыку. — У меня нет других друзей. Времени хватает только на то, чтобы вдохнуть немного и потерять парочку клеток мозга, потому что, несомненно, он такой тупой, что не может даже контролировать слова, которые сыпятся изо рта, а затем Мингю выдает что-то, о чем на самом деле не должен бы говорить. — Ты меня ненавидишь? Вону выглядит искренне удивленным. Он оглядывает людей вокруг, то ли чтобы убедиться, что никто не подслушивает их разговор, то ли просто потому что не уверен, куда еще посмотреть, Мингю не знает. Он делает глоток из своего стакана и наконец говорит, — О чем ты? — Т-ты знаешь, — ему следует заткнуться, Мингю следует заткнуть свой гребаный рот. Но он не может, он ни за что не сможет успокоиться, пока не узнает, простит ли Вону его когда-нибудь, навсегда ли он останется злостным задирой в глазах старшего. Стук сердца набирает обороты, от этого Мингю чувствует головокружение, пол плавится под ногами, и ему почти физически больно продолжить говорить. — Ты ненавидишь меня за то, чт-что я сделал? Вону уставляется на него, множество сложных эмоций и тонна сомнения рассекают его лицо. Он смотрит на свои руки, затем в толпу, как будто мог бы найти Сунена где-то и спастись от этой ситуации, а потом снова на Мингю. Одна из вещей, что Мингю всегда любил в Вону — тот всегда был честен. — Я хотел. Я пытался. Опускается тяжелое, вязкое молчание, словно они бьются в черной патоке. Воздух сжимается в легких Мингю, горло слипается. Здесь жарко. Слишком жарко. Он не может дышать. — Да, — он говорит, а слова царапают горло и цепляются за невидимые ветки. — Да. Я-я так и думал. Его глаза нещадно жжет. Вону хотел ненавидеть его. Ненавидит ли в итоге или нет — это не имеет значения в данной ситуации, потому что Вону определенно пытается не погрязнуть в прошлом, пытается простить, забыть и, блять, двигаться вперед, так что, конечно, он может и не ненавидеть его теперь, но единственное, что важно — он хотел. Мингю сделал ему настолько больно, что Вону пытался ненавидеть его. И это ранит в тысячу раз сильнее, чем он рассчитывал. Все приходит практически из ниоткуда. Мингю чувствует, как пульс разгоняется в горле и запястьях, живот тревожно скручивает, как будто он выпил слишком много, и, когда он опускает взгляд и видит свои трясущиеся руки, он понимает, что находится примерно в пятнадцати секундах от того, чтобы потерять контроль. Он резко поднимается, почти роняя свой телефон. Вону смотрит на него. — Мне нуж-нужно идти, — он говорит, заикаясь. — Я-я должен—прости, м-мне нужно идти. Прости. Прости, прости-прости-прости, он бубнит, проскальзывая между людей в толпе, где спотыкается и врезается в чужие локти и плечи. Он задевает нескольких людей довольно сильно, и они бросают ему раздраженные взгляды, очевидно, думая, что он пьян. Запах пролитой выпивки и чужой рвоты доносится до него, и все внутренние органы болезненно сжимаются. Он не сможет прекратить это. Он не сможет сдержать себя в этот раз. Его накроет паническая атака, и это случится прямо на вечеринке, полной людей. Нахер всю его жизнь. — Блять, — он шепчет себе, — блять, блять, блять, пожалуйста, нет, нет— Шатаясь, Мингю вываливается в общажный коридор. Воздух становится свежее и прохладнее, когда он покидает комнату, заполненную людьми. Люди здесь снуют туда-сюда, но их не так много; несколько вдрызг пьяных подростков припали к стене, пока друзья отпаивают их водой. Никто не обращает внимания на парня, плетущегося в угол коридора и съезжающего по стене на пол; он зарывает лицо в ладонях, чтобы заглушить короткие тревожные всхлипы, которые вырываются из груди. Он не знает, как долго сидит так, заглатывая воздух и давясь отвратительными звуками, отдающимися в голове. Может быть, час, может, двадцать минут, а может, всего три. Но спустя, по ощущениям, вечность, он слышит, как кто-то выкрикивает его имя, тяжелые шаги прокладывают к нему путь по коридору, а затем кто-то опускается перед ним на колени. Словно с большого расстояния или из стеклянной бутылки, слова Минхао звучат совсем тихо и искаженно, когда он говорит, — Мингю! Мингю? Эй, дружище. Посмотри на меня. Посмотри на меня, дыши глубоко. Давай, чел. Он поднимает взгляд. Узкое лицо Минхао расплывается перед глазами. Сквозь рваные панические вдохи Мингю чувствует, как тонкие пальцы вжимаются в его плечи. — Дыши глубоко, Мингю. Все будет в порядке, хорошо? Все будет нормально. — Н-не будет, — выдавливает Мингю, ненавидя каждый сантиметр себя. Он чувствует, как красные пятна окрашивают кожу, как мерзкие слезы текут по лицу, разъедая его, как кислотой. Он пытается спрятать лицо за руками. — Не будет, не будет, не бу— — Мингю? — звучит другим голосом, поначалу взволнованно, а потом с тревогой. — Мингю! Он скорее слышит, а не видит, как пара ног подступает к ним, Вону произносит своим глубоким голосом, — Что с ним такое? — Ничего, все нормально, — тараторит Минхао. — Мингю, посмотри на меня. Ну, давай же, чувак. Мингю пытается поймать взгляд Минхао сквозь завесу слез, но от вида черных узких джинсов Вону позади припавшего к Мингю соседа его начинает трясти еще сильнее, потому что нельзя, чтобы Вону видел его, только не Вону, ни за что, только не тогда, когда Мингю выглядит и чувствует себя так ужасно и Вону может своими глазами увидеть, какой хороший выбор сделал, когда оставил его в прошлом. — Он что-то принял? Плохую травку? — беспокойный голос Вону звучит где-то сверху. Это только делает всю ситуацию еще хуже. Вону не может переживать из-за него, он должен веселиться на вечеринке. Так же и Минхао. Мингю должен быть здесь один, самостоятельно справляясь с самим собой. Он все испортил. Он разрушает все. — Нет, я думаю, это чт-что-то типа панической атаки. Мингю, — в этот раз он обращается к нему, его слова четкие и твердые, но не резкие, он не стал бы говорить так, чтобы Мингю было еще сложнее успокоиться, — у тебя есть какое-нибудь лекарство? Ты что-нибудь принимаешь? — М-мой оксазе-пам, — по-идиотски всхлипывает Мингю. Только давление пальцев Минхао на плечах удерживает его на земле, не дает ему потерять контроль и облаком исчезнуть с лица планеты. — Ты взял что-нибудь с собой? Мингю молча нащупывает свой задний карман и вытаскивает коробочку тик-така. — Вот. В-вот, это-это, — он цепляет взглядом лицо Вону всего на секунду, и даже не может вспомнить, какое у него было выражение. Но один его вид отдается волной по телу, Мингю трясет сильнее, чем когда-либо, и он почти роняет таблетки на пол. — Блять, я облажался, я облажался. — Нет, не облажался, ты в порядке, — одна рука Минхао успокаивающе убирает волосы с его взмокшего лба. — Ты в порядке, Мингю, ты не сделал ничего плохого. Можешь принять лекарство прямо сейчас? Мингю беспомощно кивает. Вону опускается на колени рядом с ним, и, хотя Мингю и пытается не смотреть на него — ничего не выходит. Особенные эмоции отпечатываются на лице Вону. Он выглядит озадаченным и немного испуганным, прямо как в ночь того крупного баскетбольного матча. В нем читается та же потерянность. Он заносит руку, чтобы коснуться и, возможно — думает Мингю в истерике — прижать к себе, обняв, как он делал всегда в попытке успокоить младшего; но Вону застывает, а его ладонь неуклюже зависает в воздухе, словно между ними невидимая стена. — Мингю, когда у тебя начались эти... приступы? — его голос звучит странным, хотя, может, это только из-за черного-черного океана, плещущегося в ушах Мингю. — Это после... после..? — Прости меня, — Мингю рыдает, потому что это край, он не хочет, чтобы Вону знал о его панических атаках, он не хочет, чтобы Вону считал его ничтожным, или, хуже того, чувствовал себя виноватым, думал, будто это может быть его ошибкой, что Мингю теперь так разбит. Потому что нет, в этом нет вины Вону, это все сделал Мингю, Мингю ранил его и последнее, чего он хочет — чтобы Вону думал, что это его проблема. — Прости меня, прости, прости, про— — Ладно, Вону, чувак, тебе нужно уйти, — расстроенно отрезает Минхао, и Мингю вздрагивает, хотя эти слова обращены не к нему; он впервые слышит, чтобы Минхао был так резок с людьми. — Я знаю, у вас с Мингю есть своя история, но сейчас мне плевать. Ты точно делаешь ему хуже, можешь просто уйти? Я позабочусь о нем и отведу домой. Вону ничего не отвечает, и Мингю больше не может заставить себя поднять взгляд на него. Он прячет лицо в сгибе своего локтя и пытается дышать медленнее. В конце концов Вону говорит, — Напиши мне, когда он придет в себя. Мингю не смотрит на него и не двигается, пока Минхао не говорит, — Он ушел присмотреть за Суненом и Сокмином. Я нашел их, когда они собирались играть в покер на раздевание в другой комнате. Мингю издает слабый, неровный короткий смешок. От этого он почти давится слезами, но также и чувствует себя лучше, намного спокойнее. — Че-чего? Зачем они— — Хе, не переживай. Они успели проиграть только ботинки и носки, прежде чем я нашел их. Вон... сосед Сунена разберется с последствиями. Вот, давай, давай примем твое лекарство, м? Тебе нужна вода? Мингю вертит головой и проглатывает таблетку, морщась от ощущения того, как она попадает внутрь. Он застывает так в коридоре вместе с Минхао, в тишине, пока его дыхание не выравнивается и он не поднимается на ноги. Все это время Минхао не говорит, не считая вопросов о том, как он себя чувствует, может ли стоять, не нужно ли ему чего-нибудь перед уходом. Ни единого слова о его панической атаке или о Вону не проскальзывает между ними. В темноте ночи, где осенняя прохлада ласкает кожу, они вдвоем идут обратно в Ирис, каждый с собственным кипящим океаном мыслей в голове.