Reckless, Wild Youth

После матча случается абсолютно худшее — Мингю вынужден подолгу слоняться по своим воспоминаниям о старшей школе. К несчастью для него, неделя сразу после игры оказывается предсессионной, и, к своему полнейшему ужасу, Мингю возвращается домой — или, как ему начинает казаться, в свой персональный адский котел — и остается долгими-долгими часами в одиночестве, когда мама уходит на работу. Эта неделя должна быть временем для самоподготовки к тому, как первая волна экзаменов влетит в тебя, уложив на лопатки каким-нибудь приемом из карате, а затем измажет лицом в грязи, и Мингю, правда, хотел бы начать учиться. Просто ему немного сложно сконцентрироваться, будучи в своем родном районе снова, но теперь с совершенно другим мировоззрением. В целом Мингю не особо изменился, как думает он. Скорее это все вокруг него теперь другое, меняется, искривляется во что-то новое и незнакомое. И впервые с самого дня пожарной тревоги он умышленно заставляет себя обернуться на время, проведенное с Вону. Все действительно было очевидно — теперь он понимает, взглянув на себя под другим углом. Как он мог быть таким глупым, чтобы думать, что Вону не заметил его намерений? Все то время Мингю думал, что действовал искусно и умно, все те разы думал, что нес огромное бремя, ужасный секрет — но это его держали в неведении с самого начала. Это он был тем, кого обвели вокруг пальца. Мысль об этом настолько проста, что ему хочется смеяться. Жалкий, тупой Мингю снова в строю. А какая худшая часть в этой со всех сторон хреновой ситуации? Среди всех мелочей, от которых он стал сходить с ума... Это не факт того, что Вону знал о споре с самого начала, не факт того, что Вону заранее знал, что Мингю собирался разрушить все в какой-то момент, и это даже не факт того, что Вону знал о зарождающихся чувствах Мингю и так отчаянно хотел быть нужным, что позволил всему этому случиться. Он просто хочет знать, любил ли Вону его когда-нибудь по-настоящему. Вону сказал, что позволил себе "привязаться", но это не расшифровывается как "любить" по книжкам Мингю. Но, опять же, он не думает, что Вону стал бы переживать о нем так сильно, если бы он ему в действительности не нравился — а он переживал. Если все остальное между ними, как оказалось, было абсолютной ложью, Мингю по крайней мере уверен в этом. Как тот сжимал руку Мингю, как смотрел временами... Вону не тот тип, чтобы лезть в штаны к кому-то, на кого ему плевать. Он размышляет об этом, прокручивает в голове по сотому кругу, не зная точно, что нужно вычленить из своих новых открытий, и не понимая значения всего этого, да и вообще значит ли это хоть что-нибудь. Потому что то, что было между ними, уже кончено, так? Теперь они абсолютно разные люди, идущие по абсолютно разным путям, и любое взаимодействие их происходит только из-за общих друзей. Не то чтобы они все еще нравятся друг другу, да? Так что имеет ли значение все это? Единственное, что не дает крыше Мингю съехать от целой недели пребывания дома — переписки с Минхао, Суненом и Сокмином (Джунхуэй пока что кажется немного слишком пугающим и крутым для обычного общения). Теперь жизнь намного меньше напоминает одиночество и пустоту первой недели в универе и немного больше напоминает его бесконечные переписки и групповые чаты с парнями из старшей школы, не считая маленького нюанса, что ему в самом деле нравится болтать с этими ребятами. И, к его облегчению, панические атаки не возвращались с той вечеринки, что была месяц назад. По факту он ни разу не чувствовал закипающую под кожей тревогу, затяжную, стягивающую нервы и въедающуюся в тело, с тех самых пор. Может, это просто антидепрессанты полностью вошли в работу, но намного сильнее кажется, словно его тело наконец решило, что похер, пора перестать слишком много думать и беспокоиться обо всем. Это нервирует еще больше, если быть уж совсем честным. Теперь он не уверен, уходит ли тревога, потому что он все-таки преодолел ее или же потому что его тело просто отключило все эмоции и чувства. Предсессионная неделя заканчивается и Мингю возвращается в Афодель с облегчением. Он чувствует, будто не был здесь слишком давно. Каждое дерево в его поле зрения горит атмосферным тыквенным оранжевым, лимонным желтым или кофейным коричневым, а небо неповторимого голубого цвета, словно раскрашено мелком из детского набора. Погода довольно сухая, но недостаточно холодная, чтобы достать из шкафа тяжелую куртку; всеобщий восторг от надвигающегося Хэллоуина — иначе известного как следующая огромная серия сумасшедших вечеринок после домашней игры — этот восторг разливается в самом воздухе. — Привет, чел, — он приветствует, когда заваливается со своим чемоданом в комнату и видит, что Минхао уже здесь, расслабляется на кровати. Мингю накрывает до невозможного сильная волна спокойствия от возвращения, настолько комфортнее он чувствует себя в кампусе по сравнению с домом. — Привет, — отвечает Минхао, — как провел время? — Скучно, пиздец, — а еще он ненавидит приезжать домой, но не собирается это озвучивать. — А ты? Минхао вздыхает и говорит, — День благодарения с моей семьей — это ад. Хотел бы я, чтобы отец был буддистом, как моя мама, чтобы не пришлось устраивать все эти тупые праздничные ужины и семейные сборища. Я еле сдержался, чтобы не воткнуть Джуну в горло гребаную барабанную палочку. Мингю фыркает, засовывая свои вещи в шкаф. — Звучит весело, — его День благодарения был... неплохим, но одиноким. Миссис Ким зажарила маленькую индейку, взбила немного пюре и купила тыквенный пирог, но они вдвоем спокойно съели все, как и любой другой ужин, так что это было едва ли похоже на праздник. Обычно примерно в это время Мингю был на вечеринке. Всего на мгновенье, пока подносил ложку к своему рту, он вспомнил в тот вечер, что мама Сынчоля делала отличные гарниры. — Ага, подходящее слово, — Минхао стонет и крутит одно из колец в ушах своими костлявыми пальцами. Мингю продолжает напоминать себе спросить, где тот проколол уши, но все время забывает в итоге. — И все же хорошо, что у меня было время реально подготовиться и собраться с мыслями перед экзаменами. Думаю, я все разобрал. — Ой, бля. Точно. Минхао застывает, а затем смотрит на него поверх своего ноутбука. — Мингю, ты же подготовился к экзаменам, да? — Конечно же, да, — ну, или почти. Не так хорошо, как мог бы, но все под контролем. Он будет в порядке. — Где хоть капля веры в меня? — Твое "ой, бля" после упоминания экзаменов не особо меня успокаивает. — Нет, нет, бро, я готов, — Мингю включает ноутбук и вдруг понимает, ко скольки предметам ему нужно подготовиться. Они казались такими далекими всего неделю назад. — Черт побери. Ког-когда у меня первый? — Откуда мне знать? — Минхао издает непонятный звук, словно не знает, должен ли смеяться или нет. — Господи, Мингю, ты заставляешь меня нервничать. Он роется на сайте университета в поисках расписания сессии. Первый, психология, в этот вторник. За ним идет английский в среду. Да уж, они определенно казались намного менее реальными неделю назад. — Ебать меня в уши. — Тебе нужна помощь с подготовкой? Я могу позадавать вопросы, если хочешь, — Минхао откладывает свой ноутбук в сторону, чтобы растянуться на кровати и нашарить рукой что-то на тумбочке. — У меня есть карточки с вопросами, могу одолжить тебе... Ни в коем, блять, случае. Мингю сам проебался, он не затянет Минхао вместе с собой. — Ни за что, чел, у тебя тоже есть, к чему готовиться. Со мной все будет нормально. Просто... просто не ожидал, что они придут так быстро. Такое чувство, будто неделя первокурсников только вчера закончилась, а сейчас... — Ага, — соглашается Минхао, грузно кивая. Первый семестр их самого первого года в университете почти наполовину позади. Может, это только из-за резко навалившегося количества работы, но Мингю не верится, как быстро летит время. Ноябрь уже на носу, а ему все еще кажется, что сентябрь никак не закончится. На секунду он чувствует себя старым, древним, как вселенная, в теле подростка, он вдруг резко осознает, как страшно взрослеть, но момент гаснет и Мингю возвращается на землю. К придурочному, безрассудному, неуверенному в себе самоненавистнику, к маленькому Ким Мингю; и он знает, что сердцем он все еще тот нескладный и неусидчивый ребенок, с которым никто никогда не хотел играть или дружить. Может, ему и восемнадцать, но впереди все еще длинная-длинная дорога взросления. Первая лекция, что они делят с Вону, ощутимо разрушает нервные клетки мозга Мингю. Во-первых, преподаватель повторяет материал к экзамену, и Мингю беспрестанно листает свои записи до тех пор, пока вся аудитория не понимает с внезапным уколом потрясения, что он не помнит и половины своей тетради, а это (исходя из того, что экзамен уже в этот вторник) не предвещает ничего хорошего для него. Во-вторых, что чувствуется чуть более важным по шкале умственного и эмоционального спокойствия Мингю, он совсем не виделся и не контактировал с Вону с самого матча, так что теперь не знает, что вообще сделать или сказать. Они закончили на (относительно) хорошей ноте, где-то так, примерно, но ни с одной из сторон не прояснилось, куда они должны двигаться дальше. В-третьих, когда Вону заходит в своей свободной рубашке и синих джинсах, то не садится на свое обычное место к друзьям. Вместо этого он поднимается и садится прямо рядом с Мингю. Шок настолько глубокий, что Мингю даже не успевает хотя бы немного подпрыгнуть на стуле, или вздрогнуть, или еще лучше — уставиться на Вону с широко распахнутыми глазами. Лицо Вону спокойное и бесстрастное, но пальцами он нервно отбивает по крышке своего ноутбука. — Здравствуй, Мингю. — Привет, — рот Мингю кажется сухим, как наждачная бумага; он сглатывает, пытаясь сделать это незаметно. — Вону. Старший напрягает челюсть на секунду, словно бы не уверен, что сказать дальше. Мингю просто не понимает, зачем он продолжает подходить для разговора. — Привет, Мингю. Как прошла неделя подготовки? — Я, эм, — он опускает взгляд на ряды болтающих и хихикающих студентов внизу, стушевавшись, — все было нормально, э, просто... классно было увидеться с мамой, наверное, и, э, — встает неловкая тишина, пока Мингю пытается придумать способ сохранить диалог, а Вону делает вид, что все еще может принять Мингю за дурачка, якобы всегда держа свои эмоции под контролем. Они будто снова стали придурковатыми, эгоистичными маленькими школьниками, и Мингю сыт этим по горло, так что наконец уже просто сдается. — Итак, что теперь? Вону в самом деле пугается. Он моргает в сторону Мингю пару мгновений, сжав губы в тонкую неуверенную полоску. Несмотря на то, что аудитория вибрирует сотней голосов, сливающихся воедино, воздух между ними замирает. — О чем ты? — Я о т-том, — Мингю кашляет и трет кожу на запястье. — Куда мы двигаемся с этой точки? Что мы делаем? Мы... Между нами теперь всегда будет так? Ну, будем ли мы так же ходить вокруг да около и н-никогда больше не привыкнем друг к другу? Вону отвечает не сразу. — Я, — начинает он медленно, — надеялся, что мы могли бы стать... друзьями снова. — Друзьями? — Глупо просить о таком с моей стороны? — Я-я просто не ожидал, что ты... захоч-, стоп, это типа из жалости? Типа ты все еще чувствуешь вину за то, что случилось в старшей школе, и очень сожалеешь или что-то такое? — Что? Нет. Господи Иисусе, блять, Мингю, — Вону путается одной рукой в своих волосах, а второй настукивает по ноутбуку еще быстрее, ногтями ударяясь о поверхность. — Я просто, слушай, мы можем остаться и так, в постоянной неловкости, дискомфорте и с вечной неуверенностью в том, как должны вести себя друг с другом, до самого выпуска, или же мы можем, ну, знаешь, перешагнуть через все это и начать с чистого листа как друзья. Вот о чем я думал, это все. Если тебе такое не по душе, все нормально, я не буду принимать близко к сердцу. Получится ли у них? Мингю прижимает кончик языка к остроте своего клыка достаточно сильно, чтобы почувствовать маленький укол боли. Смогут ли они просто... стать друзьями снова? Забыть обо всем том хаосе, о драме; смогут ли просто зависать вместе, как и раньше? Что ж, это будет не совсем, как раньше, не правда ли? Мингю больше не будет бороться с желаниями обнять Вону, поцеловать его; он больше не будет вслепую искать его руку, пока никого не будет рядом. Это будут просто Мингю и Вону, снова нормальные, и наконец разговаривающие друг с другом и наслаждающиеся компанией друг друга, как когда-то. Только вот Мингю уже не будет принадлежать Вону, а Вону не будет принадлежать ему. Но, наверное, это и есть то, что им нужно. Свежее начало. Все с чистого листа. Шанс быть хорошими по отношению друг к другу, как они могли бы, как должны были, без камня на сердце и всего того багажа, что они волокли за собой в своих недоотношениях. Тоска по всему, что, Мингю казалось, у них было, ничем не поможет, и лишь сделает им обоим больно. Вону прав. Может, пришло время им забыть старые обиды, а Мингю в частности пришло время преодолеть, блять, себя. Преодолеть Вону. — Ага, — он отвечает прежде, чем успевает струсить. Голос звучит сильнее и увереннее в сравнении с тем, что на сердце. — Д-да, ты прав. Дав-давай начнем сначала. Давай попробуем еще раз как друзья. Начнем с листого чиста. Губы Вону трогает улыбка. Он перестает настукивать по ноутбуку. — С "чистого листа", Мингю. — Ты знаешь, у меня дерьмово с литературой, заткнись. Вону прыскает смехом, Мингю улыбается, они так и сидят вместе до конца пары. Даже если он не сможет преодолеть Вону так быстро, даже если он все еще чувствует бабочек в животе каждый раз, как видит прекрасное лицо Вону или смотрит, как тот рассеянно выводит аккуратные круги между клавишами своего ноутбука в перерывах между записями — он не чувствовал настолько слабого присутствия нервозности, ужаса и головокружения, кажется, вечность. Возможно, они движутся в правильном направлении, в конце концов. Университет определенно очень, очень отличается от старшей школы. Мингю никак не привыкнет к водопаду самостоятельности, что свалился на него здесь. Больше нет классного руководителя, который напоминал бы об экзаменах, больше нет Сынчоля и Чихуна, что сидели бы с ним в ярко освещенных коридорах, пролистывая тетради в последние минуты. Нет, теперь ему нужно самому не забывать узнавать расписание сессии для каждого предмета. Теперь он должен идти в какое-то здание, которое никогда в жизни не видел, в восемь вечера, когда небо начинает темнеть, выводя Мингю из зоны комфорта; он смотрит на карту кампуса в телефоне, но пытается выглядеть беспечно, чтобы никто не узнал, что он потерялся. Теперь он вынужден замереть в огромной толпе около лекционной аудитории, потому что не удосужился завести хоть парочку друзей, помимо компании Минхао, и он не знает, есть ли у кого-нибудь экзамен в той же аудитории, что и у него. Мингю переносит вес с одной ноги на другую и просматривает записи по психологии, что он вбивал себе в голову с воскресенья, на фоне попыток игнорировать нервное напряжение, которое закипает в животе, словно кислота, и он чувствует себя очень, очень одиноким. На экзамен отводится строго полтора часа. Мингю с трудом бегает глазами по вопросам под резким светом флуоресцентных ламп и нервирующим звуком двух сотен учеников, молча шаркающих карандашами по бланкам ответов, но в конце он достаточно удовлетворяется результатом. Чувствуя относительное довольство собой, он заканчивает на полчаса раньше и идет домой, засунув руки в карманы, чтобы не заморозить их в прохладе ночного октября. Экзамены проходят один за другим, некоторые, ему кажется, он написал почти нормально, в остальных же он уверен меньше. Особенно скверный экзамен заставляет Мингю облиться холодным потом с дрожью, когда он понимает, что может ответить лишь меньше, чем на половину вопросов, и он борется с собой, решая оставшиеся. Мингю плетется в Ирис с позором, будучи настолько потрясенным своей ужасной подготовкой, что, ему кажется, в голову может ударить очередная паническая атака прямо на улице. Этого, спасибо, господи, не случается, но Минхао скорее всего замечает дрожь его рук и частое дыхание, и потому пропадает на несколько минут, а затем возвращается розовощекий и с замерзшими кончиками пальцев из-за беспощадного осеннего ветра, но с пакетом чипсов и парочкой твиксов, что он купил в ближайшем продуктовом кампуса. Он совсем не говорит об экзаменах, когда они сидят на ковре, разделяя вкусности под газировку, и обсуждают видеоигры и музыку. Проницательность Минхао заставляет Мингю чувствовать себя слегка пристыженным; он думает, что не заслуживает его доброты и дружелюбия, и не понимает, почему тот заходит так далеко, чтобы хорошо относиться к парню, который только и делал, что в щепки разрушал свою жизнь. Но просто сидеть и общаться кажется таким приятным и личным, и так классно иметь кого-то, с кем можно делать все это снова, так что Мингю не озвучивает свои мысли Минхао — существует шанс, что это может отпугнуть его. Когда мама звонит, чтобы спросить, как прошла сессия, он врет и говорит, что все очень хорошо. В ее голосе звенит гордость за сына. Ноябрь подбирается так близко, что практически кусает всех за пятки. Хэллоуин, ко всеобщему восторгу, выпадает на пятницу, и Мингю обнаруживает себя снова спорящим с Минхао на пути к дому Джунхуэя, где сейчас разворачивается очередная вечеринка. Все одеты в костюмы, которые поражают своим разнообразием при ближайшем рассмотрении. Они проталкиваются мимо парочки пьяных скелетов, которые не могут перестать шутить про "кое-что твердое, как кость", мимо горячих ведьмочек, а еще мимо остроумного придурка, обклеенного несколькими коробками хлопьев для завтрака, из которых торчат игрушечные ножи ("Я простой мертвый хлопец, сечете?" — ржет он, когда парни проходят рядом); также они встречают по-настоящему пугающих ведьм и несколько ленивых людей, которые просто надели маски Крика поверх своей обычной одежды, а затем они наконец натыкаются на Джунхуэя. Он говорит с одним из своих соседей по дому на лестнице, выглядя привлекательно и эффектно в костюме пирата. Мингю тут же начинает нервничать, а ладони влажнеют, когда он замечает, что Джунхуэй любезно оставил впечатляющее число пуговиц на рубашке расстегнутыми, открыв больше кожи, чем необходимо. — Где ваши костюмы? — спрашивает он, когда видит Минхао и Мингю. Никто из них не горел особым желанием одеваться в соответствии с праздником. Мингю указывает на свою белую водолазку. — Я приведение, — говорит он. Минхао прячет руки в карманах своих джинсов, вскидывает голову и демонстративно говорит, — Я в костюме себя. Джунхуэй хмурится и отрицательно качает головой. — Ах, хер там, я не позволю вам остаться на этой вечеринке без костюмов. Минхао, за мной, я чуял, что ты выкинешь что-то такое, так что добыл еще один пиратский костюм. Давай, будем близняшками— Минхао отшагивает назад так резко, что почти врезается в Мингю. — Иди нахуй, Джун, — грозно произносит он. Джунхуэй не ведет и бровью. Он направляет свое внимание на Мингю, который теряет всю свою решимость под прессом черной подводки старшего. — Хей, Мингю, помоги мне немного, а? Разве не хочешь увидеть Минхао в миленьком пиратском костюмчике? — Да, очень, — отвечает он, и в ту же секунду твердо опускает ладони на плечи Минхао и подталкивает его к брату, который аккуратно берет его голову рукой в несильный захват и, пользуясь моментом, ласково ерошит его волосы, пока Минхао хнычет и пытается выбраться на свободу, матерясь и шипя. — Ты просто душа вечеринки, Гю, — говорит Джунхуэй, по-дружески подмигивая. — Развлекайся пока сам, только держи телефон при себе. Я рассчитываю на миллион фоточек Хаохао со всех ракурсов для моей тети. — Ты не посмеешь скинуть маме фотографии со мной, Джун, — Минхао ворчит, но Джунхуэй тащит его в, предположительно, спальню, и Мингю остается один на лестнице, улыбаясь их семейным шалостям, а затем спускается вниз. Он даже близко не чувствует себя таким потерянным или нервным, каким был на своей первой вечеринке. Он стоит в маленьком коридоре около лестницы и ждет, когда появятся Сокмин и Сунен — может быть, и Вону, поскольку теперь они технически друзья, думает Мингю — и кто-то врезается в него сзади, от чего он чуть не выливает на себя содержимое своего стакана. — Ой, черт, прости за эт... О, я тебя знаю. Ты сосед Минхао, да? Мингю смотрит на этого человека — незнакомца, насколько ему известно. Это Харли Куинн. Ну, точнее, кто-то, одетый как Харли Куинн, вкупе с длинными волосами, собранными в два подкрашенных розовым и голубым платиновых хвоста, и со смазанным макияжем. Его голос определенно не женский, а черты лица немного слишком острые, чтобы всерьез принять его за девушку, но даже так он все еще слишком хорошенький. Мингю никогда не видел, чтобы кому-нибудь так сильно шли длинные волосы. — Эм, привет? — говорит Мингю. — Ага, это... я. Меня зовут Мингю. Харли Куинн пробегается по нему взглядом. На короткое мгновенье Мингю думает, что тот оценивает его, и мышцы сжимаются одновременно от страха и еще от чего-то необъяснимого, но затем он понимает, что Харли Куинн скорее не оценивает, а просто измеряет глазами, пытаясь понять, хорош ли Мингю или типа того. — Я Чонхан, — наконец говорит он после до ужаса длинной паузы, бросая Мингю беглую улыбку, когда удовлетворяется тем, что видит. — Я на третьем курсе, так что ты, наверное, не видел меня, но я дружу с Минхао со старшей школы. — А! — Мингю расплывчато помнит, как Минхао упоминал его раз или два. — Д-да, кхм, он говорил что-то о том, как ты был очень занят клубной деятельностью. — Ага, я погряз в организации мероприятий и всякой помощи, а еще же учеба, так что я занят почти всегда, — Чонхан беспечно сдувает выбившуюся прядь платиновых волос о своего лица. — Прости, что не встретились раньше, наверное. — Это твои настоящие волосы? — выпаливает Мингю. Чонхан смеется, но по-доброму. — Да. — Бля, реально? Разве не тяжело, ну, ухаживать за ними, когда такая длина? — Временами. Если я ленюсь, появляются секущиеся концы, — Чонхан дергает себя за один из хвостов, пожимая плечами. — Что тут поделать. Если придется отстричь их потом, я просто отстригу. Никаких проблем. — Э-э, ага, — Мингю беспомощно кивает. Что-то в непоколебимой уверенности Чонхана заставляет его чувствовать себя еще моложе, словно бы за ту двухлетнюю разницу между ними Чонхан уже узнал что-то такое о себе, от чего стал более завершенной личностью. — Жиза. Я тебя понял. Чонхан снова смеется, и Мингю чувствует некоторую гордость; вдруг он слышит, как кто-то кричит его имя, и оборачивается, где видит, что друзья наконец пришли. Сунен и Сокмин широко улыбаются ему, одетые во что-то одинаковое — полностью черное и обтягивающее. Вону следует за ними в костюме вампира, и выглядит кошмарно горячо. Мингю приходится затолкнуть свое подскакивающее сердце подальше в грудь и напомнить себе, что они лишь друзья теперь. — Привет, парни, — говорит он и не может сдержать улыбку, когда Сунен и Сокмин оба без какой-либо неловкости встают близко-близко к нему, словно так всегда и было. Сунен даже забрасывает руку Мингю на плечо, когда поворачивается, чтобы поздороваться с Чонханом. — Мы не видели тебя миллион лет, — хнычет он. — Где ты, бля, был? Чонхана это не впечатляет, он лишь слегка приподнимает брови. — Если бы вы вступили в мой клуб, как Вону, может, вы бы видели меня чаще. Погодите, что? Вону состоит в клубе Чонхана? Мингю задумывается, сколько всего пропустил за прошедшие почти два месяца. Он смеется с остальными и делает вид, что знает, о чем они все говорят, хотя на самом деле полностью потерялся. Какая-то его часть болит от холода и грусти, и он вспоминает то ощущение ненужности из самого детства. — Не заставляй меня чувствовать себя виноватым, ты знаешь, я занят, — Сунен говорит, надувшись, а затем добавляет, — Хей, а где Минхао? — он смотрит куда-то за плечо Мингю, словно ожидая увидеть его там, скрытого чужой спиной или типа того. — Джунхуэй наверху сражается с ним, пытаясь надеть на него костюм пирата, — отвечает Мингю и видит, как восторженно-дьявольская ухмылка разливается на лице каждого практически в унисон. — Моя миссия— сделать настолько много фоток, насколько это возможно. — Охренеть, где он? — Сокмин бросает взгляды на скрипучую лестницу, ведущую на второй этаж. Он очень близок к тому, чтобы начать потирать ладони друг о друга в стиле гениального злодея. — Мне нужно увидеть это собственными глазами. — Он должен быть в комнате Джунхуэя, думаю, так что иди туда. Подождите-ка, а вы кого вообще изображаете? Сунен и Сокмин оглядывают свои невзрачные, но сидящие по фигуре черные костюмы, а затем взрываются смехом. — Погоди секундочку, Гю, — говорит Сокмин, смеясь, — тебе понравится. Погоди, сейчас мы наденем маски, и-и-и... Они достают одинаковые оранжевые маски с тыквами. Мингю молча уставляется на них, пока Вону наблюдает с безмолвным, но очевидным весельем. — Не догоняешь? — взволнованно произносит Сунен, когда Мингю ничего не отвечает. — Мы танцующий человек-тыква! Из всех этих мемов, ну? Тот, который танцует типа под любую песню! Ну, давай, это ж смешно. — Я, — начинает Мингю, — боюсь звать себя вашим другом с этого момента. Понимаешь, очень. — Тебе не смешно что ли? — Нет, это просто божественно, не считая того, что я знаю вас, ребят, и быть каким-либо образом связанным с этим — оскорбительно. Если вы начнете танцевать его танец посреди гостиной, я ухожу, предупреждаю сейчас. Я пойду домой. Сокмин кивает своему лучшему другу. — Он заценил, — подтверждает тот широкой, гаденькой ухмылкой. — Мы притащим Минхао, — говорит Сунен, — парни, подождите здесь минутку. Они уносятся с идиотской походкой гребаного человека-тыквы, и Мингю оборачивается, чтобы обнаружить, что Чонхан пропал — возможно, заскучал от разговора с неуклюжим первогодкой, честно говоря — остались лишь он и жутко горячий вампир Вону; его волосы уложены гелем, а на плечах висит черная мантия в стиле Дракулы. На нем этот костюм выглядит лучше, чем должен бы. — Ты без костюма? — спрашивает Вону, осматривая повседневную одежду Мингю. — Я приведение, — он не успевает остановить себя от ответа. Вону усмехается. — Да ладно, Мингю. — Это работает, понятно? Я в белом. По существу это уже костюм приведения. — Только твоя кофта белая. Ты даже не пожертвовал совсем немного времени, чтобы вырезать пару дырок в простыне и накинуть на себя? Мингю хочет поспорить, но Вону улыбается и выглядит таким красивым, и еще тонкая красная ниточка нарисованной "крови" спускается по его подбородку из уголка губ, так что младший просто сдается. Он рад, что Вону веселится, а получать от него кроткие подколы — не то чтобы плохой способ провести время. — Ладно, ладно, у меня дерьмовый костюм. Ты счастлив? — Я был бы счастливее, если бы ты надел настоящий костюм. Я думал, может... зомби? Почти уверен, ты был в таком где-то классе в десятом. Мингю смеется от воспоминаний. — Я был зомби-баскетболистом. Потому что, ну, догоняешь? Я присоединился к команде, и стал зомби, и даже кровавый отпечаток ладони на мяче, и — ладно, это было дебильно. Не верю, что ты запомнил это, — Мингю же не помнит, наряжался ли Вону. Он не знает, потому ли это, что он не особо замечал Вону до выпускного года, или же потому что старший был одним из тех детей, что никогда не надевали костюмы. — А ты... эм, ну, в старшей школе, ты когда-нибудь— Его улыбка слегка тускнеет, но он выглядит так, будто понимает. — Неа. Казалось, я был слишком стар для такого, знаешь? И какой мне был смысл наряжаться, если я не собирался идти за конфетами после? А в этом году все было по-другому. Это было типа... Не знаю, мне показалось, что будет весело? — Ты выглядишь очень хорошо. В костюме то есть. Как вампир, — Мингю краснеет и становится, наверное, цвета яблока в красной карамели, жар распространяется по щекам и ушам. Мингю, заткнись, просто заткнись. — Не то чтобы я имею в виду, что ты обычно не выглядишь хорошо, или когда ты не вампир, но я просто о том, что... Кхм. Вот. Улыбка Вону загорается снова в полную силу, а его темные глаза искрятся весельем. Это противопоказано для здоровья Мингю. — Я так понимаю, ты пытаешься сделать мне комплимент, так что спасибо. Он хочет умереть. — Я-я пытался, да. — Что ты имеешь в виду под словами о том, что я "обычно выгляжу хорошо"? — О господи, Вону, ты не можешь всерьез заставить меня объяснять это. Это значит, — Мингю неуклюже взмахивает рукой куда-то в направлении Вону. — Т-ты знаешь. — Я не знаю, — Вону слегка склоняет голову в сторону (почти как в тот нелепый день, когда Мингю выпалил, что думал об интиме между ними), и это настолько очень, очень редкая вещь, которую он иногда делает, дразнясь, что для Мингю почти слишком сейчас. — Тебе придется объяснить мне. — Вону, я, эм, слушай, ты, — какой-то сдавленный звук исходит из его горла, и Мингю жестами снова неразборчиво пытается объяснить. — Ты выглядишь оче-э-хорошо. Ты красиво одеваешься и сделал стрижку, а еще ты, эм, ты стал намного более уверенным, чем, э-э, чем раньше. Вот что я имел в виду. — Ты считаешь, я выгляжу "хорошо"? — голос Вону звучит странным — довольным, почти как если бы ему действительно было интересно, что Мингю думал о его обновленной внешности. Идея о том, что даже до того, как они достигли некого примирения друг с другом, Вону думал о нем, тайно задумывался, нравится ли ему новый, изменившийся Вону — эта идея моментально плавит кости Мингю в желе. — Вону, ты, то есть... ты всегда выглядел хорошо. Это немного удивляет его. — Ты говоришь о старшей школе? — Ну, да. Даже тогда, ты всегда б... ты всегда выглядел хорошо. Вону ничего не отвечает пару мгновений, но в его глазах бурлит завораживающая смесь из необъятной тьмы и звезд, а лицо загорается чем-то сложным, болезненным и таким великолепным, что Мингю не может дать этому названия. Он раскрывает рот, чтобы сказать, но в тот же момент раздается гулкий звон на кухне позади них, сопровождаемый криками от страха, смехом и неповторимым треском разбитого стекла. Это выводит Мингю из почти-транса, в котором он был; каждый раз, как он говорит с Вону, их окружает равномерный бубнеж, из-за которого тяжело заметить что-либо вокруг. Когда они оба понимают, что стоят очень близко друг к другу, намного ближе, чем должны бы, они вздрагивают и отскакивают, вдруг чувствуя страх. Они стоят в тишине какое-то время, просто смотря друг на друга. Один из сожителей Джунхуэя проносится мимо них на кухню, жестким матом требуя выдать того, кто сделал это. Мингю оставляет на своих ладонях отпечатки ногтей в форме полумесяцев. Он зашел слишком далеко? Он расстроил Вону? Расстроен ли он сам? Мингю уже не может сказать точно, единственное, что он помнит — Вону дразнил его, они оба смутились и не хотели, чтобы это заканчивалось, они подошли ближе; теперь же между ними целая дыра, и он уже ни в чем не уверен. — Прости, — вдруг говорит Вону. Его лицо и уши трогает румянец, и он выглядит глубоко виноватым. — Я... поступил не очень хорошо. После того, как сказал, что мы должны начать сначала, быть друзьями, я не должен был, я не должен. Прости. — В-все в порядке, — заикается Мингю, зеркально краснея и слегка тушуясь. Что такого сказал Вону, чтобы Мингю почувствовал, будто должен извиниться? — Ты не сказал ничего плохого. И на лице Вону отпечатывается еще больше боли. — Я не об этом, Мингю. Мингю хочет знать, о чем тогда, но в этот мгновенье все спускаются со второго этажа, Минхао теперь одет в — на удивление не безвкусный — костюм пирата, сочетающийся с тем, что на Джунхуэе, только образ завершен повязкой на глаз. Сунен и Сокмин следуют за ним, хихикая и снимая на видео под тошнотворно-слащавый хор из "хей, Хао, передай приветик тетушке Су", пока Минхао сдерживается изо всех сил, чтобы не врезать прямо по камере. — Привет, Гю, — говорит он устало, большая часть энергии покинула его. — Классный костюм, Вону. — Я не комментирую твой, — отвечает он. — Спасибо, я, правда, ценю это. Мингю, если сделаешь хоть одну фотку, я реально не пущу тебя в комнату. Клянусь. — Ты выглядишь мило, Хао, — Мингю сдерживает смех. Минхао укоризненно смотрит на него, но когда Джунхуэй напевает мелодию из того старого страшного мультика про скелетов, а Сокмин и Сунен начинают свой придурочный танец человека-тыквы уж слишком синхронно, и становится очевидно, что они подготовились заранее — он больше не может злиться и срывается на истерический смех со всеми остальными. Мингю и Вону остаются дружелюбными друг к другу, сдерживая слово начать все с чистого листа, но не упоминают о том, что пролетело между ними, до конца ночи. Когда ноябрь наконец наступает и на земле листьев становится больше, чем на деревьях, одной прохладной серой субботой, пока на градуснике красуется всего одна цифра, Мингю понимает, что завалил большинство экзаменов. Шок не ударяет ему в голову. Он опускается медленно, противно, словно подползающее чувство страха и сожаления, что растекается по нему и засасывает, подобно зыбучим пескам. Это снова выпускные экзамены в школе. Он проебется и потеряет все, как и в прошлый раз. Когда Мингю сидит за своим столом и смотрит в экран ноутбука, он слепо, истерично размышляет, отчисляют ли за определенное количество заваленных предметов. Ему начал очень, очень нравиться Афодель. — Воу, Мингю, все в порядке? — Минхао смотрит на него со своей кровати, тревога звенит в голосе. — Что случилось? Он понимает, что начинает тяжело дышать, и это контрольный признак возможной панической атаки. Когда Минхао поднимается с кровати и подходит проверить, что так расстроило Мингю, тот захлопывает свой ноутбук и слабо выдает, — Не смотри! Минхао просто уставляется на него. Мингю чувствует себя психом. Он не уверен, почему вообще считает нужным прятать свои ужасные оценки, но полагает, что просто стыдится. Минхао кажется таким умным, кажется таким властным над своей жизнью, а Мингю такое месиво, и он, честно, не знает, что такого видит в нем этот парень, чтобы продолжать зависать вместе. Спустя мгновенье Минхао отводит взгляд и начинает играться с петлями своих джинсов, словно бы не до конца уверен, что сказать или сделать. В конце концов он говорит, — Эй, хочешь посмотреть восход сегодня? — Чего? — Я всегда хотел сделать это. Ну, это что-то такое студенческое, знаешь? Не спать всю ночь и посмотреть, как взойдет солнце, на какой-нибудь крыше. Я подумал, что стоило бы сделать это сейчас, пока не стало слишком холодно. Что думаешь? Звучит холодно и печально. Но то, как Минхао озвучивает это, какая-то сомнительная тень за его словами делает отказ слишком сложным для Мингю. — Ага, ладно. Эм, а куда мы пойдем? И вот, в половине шестого утра они вдвоем покидают корпус Ирис и направляются к другому зданию кампуса, где, как обещал Джунхуэй, будет открыта дверь на крышу. На улице пиздецки темно, парни дрожат в своих пальто и натягивают шапки ниже, чтобы согреть уши. Они оба вздремнули немного ночью, чтобы никто не уснул в ответственный момент, но они не спали в полную силу, потому что по негласным правилам это считалось "жульничеством". Мингю не может перестать зевать, пока они идут к месту назначения, хотя холодный предвещающий зиму ветер успешно помогает ему проснуться. К тому моменту, как они доходят до крыши, возвышаясь над остальным миром и совсем немного приближаясь к звездам, которые все еще едва видны в небе — они оба замерзают и бесконечно радуются, что взяли с собой грелки и термосы с горячим шоколадом, смешанным с водкой. Они сидят в темноте довольно долго в почти комфортной тишине, включив музыку на телефоне погромче и прижимая грелки ближе, в ожидании восхода в семь-двадцать. — Чел, надо было прийти позже, — Минхао ворчит, и от этого Мингю смеется. — Нет, серьезно, почему мы вообще решили выйти за два часа? И почему мы решили, что нам запрещено было спать? Мы тупые. — Очень тупые, — соглашается Мингю. Небо начинает проясняться по маленьким-маленьким тонам, светлея ровно настолько, что становится очень, очень темно-синим, но уже не черным. Луна все еще видна, яркая и полная. Что-то было такое в этом месте, что делало его очень сюрреалистичным, словно бы Мингю во сне. Здесь стоит абсолютная тишина, воздух ледяной, ночь таинственная и прекрасная, а его тело греется в тепле шоколада и алкоголя. — Минхао, почему ты привел меня сюда? У Минхао хорошо получается строить равнодушие, но сейчас этого недостаточно. Мингю провел месяцы, пытаясь анализировать поведение Вону, в конце концов, так что он определенно может видеть сквозь это. — Что ты имеешь в виду? — Да ладно тебе. Ты же не просто так решил вдруг прийти сюда. Мы здесь, ну, для чего-то. Минхао молчит мгновенье, поднимая термос и отпивая прямо из горла. В итоге он говорит, — Слушай, я... ты даже не мог сказать мне, что у тебя были панические атаки. — Что? — Ты не сказал мне! Тебе не кажется, что как твой сосед по комнате и как друг, я бы хотел знать, что ты страдаешь от панических атак, что ты принимаешь лекарства, где ты хранишь их, на всякий случай или зачем-нибудь, где тебе нужна будет моя помощь? Знаю, я не всегда показываю себя хорошим человеком, с которым хотелось бы проводить время и все такое, но— — Чувак, ты шутишь? — перебивает Мингю, поражаясь. — Ты потрясный, о чем ты говоришь? Я-я просто... ты выглядишь так, будто у тебя все под контролем, знаешь? Ну, словно бы все в твоих руках, и тут я, гребаная человеческая дисфункциональная помойка, и я просто тяну тебя вниз всем своим багажом! Понимаешь? — Но я пытаюсь сказать, что хочу помочь тебе с твоим багажом! — возражает Минхао сердито, делая после очередной большой глоток из термоса. Мингю забирает его и делает то же самое. — Разве ты не заметил? С того момента, как встретил тебя, я знал, что ты хороший парень. И всем моим друзьям ты тоже понравился. И я подумал, что, эй, я едва знаю людей здесь, это университет, и я охуеть как переживаю из-за взросления, вхождения в реальный мир и всего этого дерьма, так что, может быть, я мог бы подружиться со своим соседом, и это стало бы чем-нибудь крепким, ну, знаешь, на года? Совсем не как те друзья, что у меня были; это были бы уже не те отношения, как в старшей школе, когда вы перестаете общаться в ту же секунду, как заканчивается ваш общий курс; быть может, в этот раз я мог бы найти кого-то с пожизненной гарантией, кого-то, кому я мог бы в самом деле доверять. Но затем объявился Вону, ты продолжал избегать нас, и в какой-то момент Сокмин был уверен, что мы тебе не понравились или что-то, потому что мы все приглашали и приглашали тебя, а ты никогда не хотел пойти, а потом были все эти разы, когда ты выглядел таким грустным и... Я не знаю! Я не мастер говорить о таком, блять. Давай сюда термос. — Нет, он мой, жди очереди, — Мингю делает затяжной глоток и шлепает Минхао по вытянутым рукам. — Я просто не понимаю, почему ты хочешь дружить со мной, Хао. Я все рушу, понимаешь? Я развалил огромное количество вещей, и я просто... Воспоминания об этом реально заставляют меня ненавидеть себя, — произнеся это вслух, Мингю чувствует, как сдавливает ребра. Он делает морозный рваный вдох, ощущая, как дрожит его нижняя губа, но не сдерживает себя. Больше нет. — Но я еще более дерьмовый человек за то, что пытаюсь забыть, что пытаюсь делать вид, будто все в порядке. А что еще я могу? Я вынужден помнить и вынужден ненавидеть себя за все то, что натворил. На улице все еще слишком темно, чтобы рассмотреть черты Минхао, но его глаза яркие и по-совиному широкие, когда он уставляется на Мингю. — Я даже не знаю, что произошло, чел, — он мягко начинает. — Ты никогда не скажешь мне. Знаю, я говорил, что ничего, если так, что я не хочу брать на себя слишком много, но, знаешь... Я просто хочу, чтобы ты доверял мне. Да? Я просто хочу, чтобы мы могли, ну, говорить друг с другом обо всяком. Чтобы могли доверять друг другу вещи, о которых не сказали бы никому другому. — Ты, — его голос звучит полузадушенно, переполненный тяжелыми эмоциями, — ты будешь слушать меня? — Да, чел. Почему нет? У нас есть еще час перед рассветом, давай просто, не знаю, поговорим обо всем. Я выслушаю. Я выслушаю. Простейшее, глубочайшее, самое смущающее и сложное обещание на свете, и одно из тех, что, на удивление, тяжело сдержать. Но Минхао выглядит таким искренним, сидя рядом на крыше и шмыгая носом от холода, что Мингю наконец приходит к пониманию, что доверил бы всю свою жизнь этому парню и — что более важно — Минхао сделал бы то же. Он рассказывает все. О давящем, отчаянном желании стать популярным ребенком, что разрослось за годы одиночества и обиды на исчезнувшего отца. О том, как его приняли в ряды популярных ребят, о дружбе с Сынчолем и Чихуном. О споре. О чувствах к Вону. О предательстве и о том болезненном эпизоде с пожарной сигнализацией. Об их столкновении с Сынчолем, которое завершило их дружбу и разбросало парней по разным путям. О последующем появлении панических атак и о чувстве отвращения и омерзения к самому себе. А затем, наконец, о ночи матча, когда Мингю узнал, что Вону был в курсе с самого начала. Минхао не говорит ничего, потому что, сдерживая слово, слушает. В какой-то момент своей тирады Мингю начинает плакать, и Минхао молча затягивает его в объятия, оборачивая худые, по-птичьи тонкие руки вокруг него и давая продолжить рассказ в таком положении. К тому моменту, как он без сил заканчивает, а челюсть болит от такого количества слов — небо значительно светлеет, и они оба просто молча следят за ним в объятиях друг друга. Это не чувствуется неловким или смущающим. Для Мингю это кажется естественным. Это естественно — иметь возможность обнимать своего друга вот так. — Хао, — начинает Мингю осторожно и серьезно, будучи неуверенным в том, сможет ли он когда-нибудь подобрать слова, чтобы полностью выразить себя, — ты типа, ну, мой лучший друг. Минхао издает слабый сдавленный смешок, и это первый звук от него за долгое время. — О, здорово. Ты тоже мой лучший друг. — Меняет ли это что-то? — Что? — Н-ну, то, что ты теперь все знаешь. Что я был задирой в старшей школе. Что я был влюблен в Вону. Это что-нибудь меняет? — Неа, — Минхао подвигается в более удобное положение, воруя почти пустой термос из рук Мингю. — Это просто значит, что теперь я знаю. И теперь я могу помочь тебе, когда понадобится. А ты можешь всегда рассчитывать, что я прикрою твою спину. — Ты расскажешь мне свою печальную историю теперь? — Оу, тут легко. Мама отправила меня на балет, когда мне было пять, и у нее до сих пор где-то сохранились фотографии в доказательство этому; а еще я пришел к горькому осознанию, что все друзья и знакомства, что были у меня в средней и старшей школах были поверхностными и у всех была какая-то выгода, так что у меня никогда не было настоящей, искренней дружбы за всю мою жизнь — о, и меня бесконечно сравнивают с моим идеальным мудацким братом. Мингю фыркает и тут же чуть не давится собственной слюной. — Где эти фотки с балета? Я заплачу любые деньги, чтобы увидеть их. — Удачи, тупица. Джунхуэй искал их годами, но даже он до сих пор не нашел. Они оба смеются, ярко, громко с отпечатком своей юности в голосах, потому что планета начинает пробуждаться и ощущение борьбы с изнеможением и недосыпом ради того, чтобы запечатлеть такой потрясающий момент, заставляет их чувствовать себя молодыми. Но не потерянными детьми, смущенными и страшащимися большого, жуткого мира над головами. Это юность в том значении, что дети настолько полны интереса ко всему, что видят, к жизни в целом; они так уверены, что являются королями и королевами своей собственной маленькой вселенной. А когда солнце поднимается из-за горизонта и обливает небо кристаллами золота, окрашивая сладкие облака в мармеладно-желтый и плюшево-розовый, так красиво, спокойно, безмолвно и безупречно, словно с картинки, что Мингю думает, он может снова заплакать — тогда он понимает с единственным взрывом отчаянного до боли в сердце вдохновения, что он рад быть живым. Он рад, что пошел в этот университет, что встретил Вону снова и что они скрепили осколки того, что у них было. Он рад, что встретил Минхао и остальных. И пока они с Минхао сидят плечом к плечу и смотрят, как мир оживает и делает свой первый вдох за день, он наконец начинает прощать себя.