Reckless, Wild Youth

— Так, — говорит Минхао, рассеянно кусая покки не с того конца, и смотрит на экран, — значит, побочные эффекты антидепрессантов включают головные боли, головокружения, странные сны... — Мне снился очень странный сон прошлой ночью, — прерывает Мингю, наблюдая с пола за тем, как Минхао на кровати шарит глазами по странице; его рука по запястье в пакете чипсов со вкусом соленых огурцов. — Ты только представь, Сунен на самом деле был Сокмином, а Сокмин — Суненом, и только я видел разницу, но никто не верил— — Звучит потрясающе, Гю, но сосредоточься, — Минхао тыкает палочкой в монитор. Главная причина, по которой они занимаются этим — в преддверии их попыток помогать друг другу и поддерживать в качестве новоиспеченных лучших друзей Мингю упомянул, что даже не знает о том, что могут делать антидепрессанты помимо "устранения панических атак"; Минхао тогда посмотрел на него в полнейшем ужасе. И вот, они решили провести воскресенье, заперевшись в комнате, предварительно ссыпав все вкусности в одну кучу и, наконец, гугля информацию о лекарствах Мингю. Все возможные побочные эффекты таблеток собираются в кошмарно длинный список, и чем дольше Минхао смотрит на страницу, тем более пронизывающим становится его взгляд, словно у беспокойного хищника. — Тебе бывает плохо от этого? Может, чувствуешь симптомы гриппа? — он снова читает. — Тревога? Зачем принимать эти ебаные штуки при панических атаках, если побочный эффект — еще больше тревоги? — Даже если там так написано, это не значит, что я все это испытываю, остынь. Иногда меня немного подташнивает или трясет, но я, ну, процентов на шестьдесят уверен, что это я сам. Может, мне просто все это время везло, — Минхао бросает на него раздраженный взгляд и снова кусает покки, что заставляет Мингю скривиться. — Хао, пожалуйста, ешь их по-человечески, сначала шоколадную сторону. Почему ты ешь, начиная с места, за которое нужно держать? Минхао игнорирует. На улице холодает, температура едва уходит под ноль, но этого достаточно, чтобы ранний ноябрь покрыл траву и оставшиеся листья на тротуарах первой изморозью. Внутри, однако, хорошо, тепло и лениво; их отстойная комната наконец оживает, когда вентиляторы сменяются обогревателями. Парни оставляют окно приоткрытым совсем немного, чтобы внутри не было слишком жарко, потому что, серьезно, они уже заплатили за общежитие и не собираются добавлять сверху за трату тепла. — О, смотри. Тут про снижение сексуальной активности и... — Минхао пытается сдержать проскальзывающий смешок, — импотенцию. — Чего? Чел, ты серьезно? — Мингю подтягивается, чтобы заглянуть через плечо Минхао на экран. — Не-е-ет! Какого хрена, почему из всего на свете они обязательно должны приводить к снижению либидо и ебучей импотенции? Это офигеть как не классно. Мне как бы это еще нужно. — Зачем? Ты же ни с кем не встречаешься. — Твое сердце холодное, как камень. Просто, блять, ледяное. — Слушай, я прав, разве нет? Ты встречался с кем-нибудь после того школьного фиаско? — Минхао делает паузу, серьезно сводя брови. — Прости, мне не стоит называть это так? Я могу перестать. — Неа, это и было фиаско. Ты говоришь все, как есть, — Мингю осторожно старается не просыпать крошки на Минхао, протягивая руку, чтобы прокрутить страницу ниже. — Эх, жду не дождусь, когда избавлюсь от этих таблеток. Я пытаюсь собраться перед следующей сессией, но учиться так чертовски тяжело. От них кружится голова. — Что ж, тебе придется найти способ преодолеть их, большой мальчик, потому что, — Минхао поворачивается к календарю на стене, — до экзаменов осталось около двух недель. — Что? Уже? — Мингю тоже смотрит на календарь и хнычет. — О боже мой, я такой, бля, неудачник. Клянусь, я думал, у нас больше времени. — Эй, эй, эй, это нормально, ладно? — говорит Минхао, хлопая его по спине. Делать это достаточно тяжело в их положении, рука изгибается под неестественными углами, но у него все же получается. — Универ — это жесть, я знаю. Кажется, будто ты только закрыл одну сессию, а тут уже начинается следующая. Это супержестоко. Мингю проводит руками по волосам снова и снова, пока они не начинают путаться. Он уверен, что выглядит измотанным, из-за с лишним недели вредного питания он чувствует себя больным и грязным абсолютно везде. Мингю не может поверить, что всего несколько месяцев назад был глупым старшеклассником, который мог есть фастфуд каждый день, не ведя и бровью, а теперь он чувствует себя старым. Несколько дней лапши быстрого приготовления и дешевых бутербродов из кампуса — и все его тело уже кричит просьбами относиться к себе получше. — Я, бля, завалю весь семестр, — стонет он. — С таким ужасным настроем ты мог бы, — Минхао оборачивается на кровати, чтобы посмотреть Мингю в глаза. — Слушай, все будет хорошо. Я могу подтянуть тебя по английскому, Сокмин тоже может помочь. Приходи к нам в библиотеку, мы там чуть ли не каждый день. Поможем, чем сможем. Мингю сильно прикусывает нижнюю губу. — Я не хочу тратить ничье время, — начинает он бормотать, но Минхао тут же затыкает. — Без этого дерьма, помнишь? Ты наш друг. Ты не тратишь наше время, прося о помощи, мы хотим помочь тебе. — Точно, точно. Прости, — оказывается, не накручивать себя намного сложнее, чем он думал. Целую жизнь ненависти к себе не забудешь за одну ночь, видимо. Но Мингю старается, хотя бы ради Минхао. Это трудно и иногда кажется, будто он лишь притворяется, но попытки и притворство в тысячу раз лучше, чем все те мозговороты, через которые он проходил раньше. — Хорошо, я могу. Я понял. И на следующий день, после последней пары Мингю направляется в самую крупную библиотеку кампуса, где его друзья вместе занимаются. Площадь библиотеки просто огромна, пространства кажется еще больше за счет гигантских окон от потолка до пола, через которые можно увидеть печальную тоскливо-серую парковку. Множество столов — одни маленькие и круглые, другие длинные и прямоугольные — и бесконечное количество пластиковых стульев расставлены по уродливому зеленому ковру; воздух вибрирует от неразборчивой болтовни студентов, что смеются с друзьями или обсуждают проекты со своими партнерами. Мингю приходится лавировать между столами несколько минут, он совершенно теряется и начинает смущаться, пока не слышит свое имя и наконец не находит всех за одним из столов, парни машут ему руками. — Ты пришел, — начинает Сунен, обхватывая рукой за плечи и подталкивая к пустому месту между Джунхуэем, который на удивление сильно сосредоточен на экране своего ноутбука и не отпускает хитроумных шуток в сторону Минхао, и Чонханом, который собрал волосы в пучок, строчит кому-то сообщение и безразлично игнорирует группу девушек, бросающих восхищенные взгляды с соседнего стола. — Ну, наконец, ты присоединился к нашей счастливой маленькой семье. — Эта семья уже не будет такой счастливой, если ты не проверишь мое эссе прямо сейчас, Сунен, — устало протягивает Сокмин, передавая ноутбук через весь стол и сбивая чужие бумаги ко всеобщему раздражению. — Пожалуйста, умоляю, просто сядь и прочитай. У меня сдача закрывается в полночь! — Ладно, ладно, господи, у тебя еще куча времени, Сокмин, — Сунен садится на свое место, а Мингю вытаскивает свой ноутбук и тетради и пытается найти немного места на заваленной поверхности стола. — Прости, — звучит глубоким голосом Вону; Мингю поднимает взгляд и понимает, что тот сидит прямо напротив и сдвигает свои вещи ближе к себе на столе. — Вот, столько места достаточно? — А-ага, это даже много. Спасибо, чел, — Мингю включает ноутбук и втыкает зарядник во встроенную розетку, пока едва заметная дрожь танцует по его коже. Встречи с Вону лицом к лицу с простой улыбкой теперь не приводят Мингю к мысли о скорой смерти, но он все еще чувствует покалывание и немоту в коже, а живот падает в воздушные ямы в ответ. Парень может только надеяться, что это чувство когда-нибудь пропадет. — Готов к экзаменам? — Едва ли. Психология практически надрала мне зад в прошлый раз, мне нужно выяснить, что я делал не так. Сбоку от него Джунхуэй продолжает бормотать что-то себе под нос, листая что-то похожее на пятьдесят страниц доскональных записей, а Чонхан вдруг встает, чтобы пообщаться с парочкой студентов постарше; все за столом заняты своими делами. И снова это ощущается так, будто они с Вону закрыты в собственном маленьком пузыре, отделяющем их от остального мира. — М-м-м-может, нам стоит заниматься вместе? — предлагает Мингю неуверенно. — Ну, мы на одном направлении, и у нас много общих предметов. Я подумал, может... — он нерешительно замолкает, но лицо Вону проясняется. — Ага, это будет вообще прекрасно. Я хочу хорошо закончить первый курс, знаешь? Нам надо спланировать время, когда мы можем заниматься? И сквозь вдруг неистовый стук своего сердца Мингю слышит, как отвечает, — Просто напиши мне, когда будешь свободен. Мой номер не изменился. Вону колеблется мгновенье — может, вдруг чувствует то же, что и Мингю — но через секунду кивает, и очки съезжают чуть ниже по переносице, пока тот не поправляет их. — И мой. — Хорошо, — и теперь это все становится слишком: в помещении слишком душно, жар поднимается к лицу Мингю, за столами вокруг слишком шумно, и он невольно расплывается в придурочной улыбке, которую прячет за монитором своего ноутбука, чтобы Вону не заметил. — Эм. Круто. Минхао бросает ему быстрый вопрошающий взгляд из-за своего учебника, но Мингю стойко игнорирует. И именно так Мингю начинает заниматься каждый день после пар вместе с Вону. Иногда с остальными, сражаясь за место на столе и время от времени ловя испепеляющие взгляды, если они начинают слишком шуметь — а иногда лишь вдвоем, плечом к плечу в гробовой тишине зала для самоподготовки. Когда погода хорошая, они делают небольшие перерывы под холодной белизной солнца и кривятся на людей, что курят слишком близко ко входу. Когда же идет дождь, приклеивая все опавшие листья к тротуарам, словно клеем, Мингю приходит и обнаруживает, что Вону купил им обоим по стаканчику горячего шоколада в кафетерии на этаж ниже, что обязывает его вернуть услугу на следующий день. Даже после окончания сессии они продолжают эту привычку заниматься вместе, независимо от остальной части из компании (и это его компания тоже, Мингю часть их, как и Вону, все это его друзья). Все это кажется таким естественным. Медленно, шаг за шагом последние капли неловкости между ними растворяются. Они никогда уже, конечно, не вернутся к тому, что между ними было, к той атмосфере и тем чувствам, что делили на двоих; теперь это все лишь экспонаты музея со слоем пыли толщиной в вечность — но, возможно, это к лучшему. Быть может, им было необходимо стать чем-то абсолютно другим теперь. Давным-давно Мингю отчаянно желал быть чем-то большим с Вону, иметь возможность описать их отношения такими словами, для произнесения которых был еще слишком юн и напуган. Чувства оглушили Мингю, когда у него едва хватало времени и терпения, чтобы понять их, и с тех пор время неслось так быстро, что он совсем не поспевал; ему оставалось лишь дать волне снести себя в направлении неизбежного катастрофического крушения. Теперь же в их с Вону связи больше определенности, ее легче объяснить. Конечно, Мингю не перешагнул прошлое до самого конца пока что, он не знает, как долго еще будет тлеть тот уголек внутри, что светит для Вону, но, когда ноябрь подходит к концу и дает жизнь первому декабрьскому снегу, оставшаяся нежность в груди не останавливает его от того, чтобы звать Вону другом. Хорошим другом. Близким другом. И он с головой удовлетворен таким раскладом. — Привет, Рудольф, — говорит Вону, когда они с Суненом заходят в комнату Мингю, аккуратно снимая ботинки, которые оставляют мокрые пятна растаявшего снега в углу ковра у двери, где никому не помешают. Сокмин уже здесь, он провел у них предыдущую ночь ("Рождественская коллекция, Гю", — проныл он, взмахивая руками, — "ветки омелы! Мои чистые девственные глаза никогда не развидят это!"), а сейчас ненадежно балансирует на столе Минхао, пока они вдвоем развешивают смехотворное количество гирлянд по комнате. Это дошло до такой степени, что им даже не нужно будет включать обычное освещение. Вону, конечно же, говорит о кошмарном прыще на кончике носа Мингю, о смущающей вещи, что он пытался прятать под шарфами уже три дня подряд. — Да пошел ты, чел, — говорит он, в защитном жесте поднимая руку к лицу. — Я тут спасаю Рождество. Вону хватает его за запястье и опускает руку, безуспешно стараясь подавить довольную улыбку. Несмотря на желтый свет гирлянд, мигающих позади, Вону выглядит, как праздничный ангел, когда улыбается вот так, безупречно, беззаботно и по-кошачьи от закрученных уголках губ. Не в первый раз Мингю чувствует благодарность за то, что может видеть такого Вону — уверенного и открытого с самим собой. Настоящее рождественское чудо. — Продолжай, конечно, освещать дорогу Санте, но, ради бога, перестань трогать. Вот почему он не проходит, ты продолжаешь тереть лицо своими грязными пальцами. — Это предэкзаменационное акне от стресса, — хнычет он, прикрывая лицо снова в ту же секунду, как Вону отходит. — Это так смущает, у меня никогда не было прыщей раньше. Мое прекрасное лицо выглядит как шутка, блять, природы. — Хоу, хоу, хоу, — пропевает Сунен, доставая свой телефон. — Поверни свое прекрасное лицо сюда и улыбнись в камеру, Рудольф. У Сунена, как оказывается, довольно специфическое чувство юмора, даже если обычно его шутки практически безвредны. Он лишь хочет посмотреть, как Мингю будет неловко извиваться — Мингю надеется на это — но он все равно паникует и пытается скрыться от камеры, его щеки окрашиваются в унизительный розовый. — Не-е-ет, пожалуйста, — умоляет он жалко, мечтая быть чуть более низким и чуть менее заметным. В странном порыве благородства Вону твердой рукой тянет Мингю за свою спину и прогоняет Сунена. — Не обижай его, Сунен. Перестань. Иди доставай Сокмина, ты знаешь, он любит, когда им командуют. Сунен в ответ по-детски высовывает язык, выкрашенный в зеленый какой бы то ни было конфетой (Вону всегда ворчит, что у его соседа в карманах бездонный тайник с леденцами и кислым скиттлсом). — Ты зануда, бро, — но телефон скрывается из виду, и парень уносится приставать к Сокмину, который опасно шатает стол, пока Минхао кричит, чтобы тот держал его ровно. — Спасибо, — говорит Мингю, стесняясь того, что так бурно отреагировал. Это просто прыщик, он совсем маленький. Они молоды, акне — это нормально, у Вону тоже есть бледные бесцветные маленькие неровности на коже, не считая того, что в глазах Мингю они выглядят нормально, даже мило, в то время как его собственный похож на ярко-красную предупреждающую табличку, привлекающую всеобщее внимание в радиусе километра. Вону улыбается ему. Его рука все еще покоится на изгибе спины Мингю; он касается совсем невесомо, но младшему хватает, чтобы почувствовать чужую ладонь сквозь толстый шерстяной свитер. — Ты все равно красивый, — обещает Вону с коротким смешком, выводя успокаивающие круги на ткани, и Мингю кажется, что его сердце готово остановиться. — Эй, влюбленные пташки! — визжит Сокмин из другого конца комнаты, заставляя их подпрыгнуть. Почти моментально Вону отдергивает руку, словно обжегшись, а щеки Мингю зажигаются красным, будто их застали за чем-то неправильным. — Не могли бы вы подойти сюда и помочь, пожалуйста, я сейчас либо сорву всю штукатурку с потолка, либо выбью пробки во всем чертовом корпусе, и Сунен не помогает! — Тоже люблю тебя, малыш, — Сунен дьявольски хихикает. Он расположил руки на краях дешевого стола, словно бы страхует Сокмина, но Мингю может поклясться, тот специально качает его через раз, чтобы послушать, как лучший друг хнычет. Для такого хорошего парня он шутит определенно слишком много хулиганских шуток. — Ты назвал нас влюбленными пташками? — Мингю слабо возмущается в надежде почувствовать себя менее... открытым; он запрыгивает на кровать Минхао, чтобы помочь поднять провода. — Мы устроим пожар от такого количества гирлянд, Хао. — Это же не свечи, все будет нормально. Выглядит миленько. — Красиво, — раздается сухой комментарий Вону за их спинами. Мингю оборачивается и видит, как тот давит на стол, действительно помогая Сокмину держать равновесие. — Добавь еще кнопок, Хао, думаю, эти штуки упадут от своего веса. Проходит почти двадцать минут, прежде чем им удается выполнить свое задание (ну, вышло бы только десять, если бы парни прислушались к совету Вону, а не смотрели впоследствии, как половина украшений обваливается под аккомпанемент страдальческих криков Сокмина и Минхао), но к тому времени, как все гирлянды прочно закреплены бесчисленным количеством кнопок, которые, вообще-то, нельзя использовать для стен — снег мягко падает за окном крупными ленивыми хлопьями, а Джунхуэй и Чонхан пришли с кучей стаканчиков горячего шоколада. — Здесь слишком много людей, — Сунен говорит ворчливо, пробиваясь через море конечностей, рюкзаков и пустых упаковок на половине Мингю и останавливаясь у ног последнего. Скопления огней погрузили комнату в яркое праздничное свечение, музыка играет негромко на чьем-то телефоне, а контраст между пушистым снегом в быстро темнеющем мире снаружи и блаженным теплом комнаты кажется экстремально уютным. Мингю смотрит, как Минхао слегка дергает Чонхана за хвост и дразнит за его длину, выглядя домашним и счастливым; он прячет улыбку за паром, клубящимся над стаканом. Вону сидит напротив и молча наблюдает за хаосом от Сокмина, решившего встать и выйти в ванную и почти упавшего прямо на Джунхуэя; он замечает улыбку Мингю почти моментально. — О чем улыбаешься? — спрашивает он тихо, чтобы никто не мог подслушать. — Я не улыбался. — Ну, конечно. — Я просто, — он замолкает, прикусывая губу, и обдумывает, как воплотить в словах то сильное чувство, растущее в груди, разрушающее, сжигающее, исцеляющее его. — Я просто не думал, что смогу почувствовать себя, эм, счастливым? Как сейчас? Со старшей школы, понимаешь? — Мгм, — Вону делает глоток, кивая, отчего челка спадает на глаза. На безумное мгновенье Мингю до смерти хочется протянуть руку и убрать ее, но в последнюю секунду он перебарывает себя. Все парни в целом здесь довольно тактильны друг с другом, но он уверен, что между ними с Вону все еще немного слишком странно, чтобы проявлять такую небрежную заботу, как, например, делают это Сунен и Сокмин. — Согласен. Кажется, будто ты нашел себя, да? Ну, это типа "да, я был создан, чтобы быть здесь". — Ага, — вздыхает младший довольно. — Не верится, что я почти потерял это. Вону временно отвлекается на Чонхана, что зовет их обоих показать что-то на телефоне, но они возвращаются на кровать и продолжают разговор. — Ты имеешь в виду, если бы не пошел в Афодель? — Ну, и это тоже. Я думал скорее о том, что, ну, — он застенчиво улыбается, — когда мы наткнулись друг на друга. В первый раз, помнишь, после старшей школы. Я почти опустил руки после этого. — Оу, — Вону часто моргает, и Мингю почти видит, как шестеренки проворачиваются в его голове. Щелк, щелк, щелк, дзинь! — В кофейне, да? — Ага. — Боже, да. Это было шокирующе, мягко говоря. — Для нас обоих, полагаю. Вону бросает взгляд в окно, следя за чередой крутящихся снежных хлопьев, вечернее небо уже такое темное, что тяжело рассмотреть что-либо. Выражение лица старшего задумчивое и какое-то подавленное. — Это было, — он наконец медленно продолжает, — из-за меня? Ты собирался бросить этих ребят из-за меня? — Ну, я о том, что, — Мингю чувствует, как его лицо покрывается румянцем, и отпускает слабый смешок, не желая, чтобы Вону чувствовал хоть каплю вины, — они же были изначально твоими друзьями. У меня были плохие времена, и я подумал, что, если буду ошиваться рядом, это расстроит тебя. Это будет как старшая школа по второму кругу или типа того; я, ну, знаешь, после всего, что произошло, я подумал, ты захочешь видеть меня как можно меньше. И тут я внезапно вваливаюсь в твою жизнь и разрушаю все после того, как у тебя наконец появилось что-то хорошее, снова, я просто... — он замолкает, ощущая, как воздух между ними начинает тяжелеть, и быстро добавляет, — Это было до того, как ты сказал, что, ну, знал все еще тогда. Они снова отвлекаются на минуту, когда Сунен издает восторженный вскрик из-за какой-то песни, что начинает играть; он хватает чей-то телефон и прибавляет громкости. Вону игнорирует образовавшийся бедлам ("Ненавижу эту песню, господи помилуй, Сунен," — жалуется Чонхан, но не то чтобы в самом деле делает что-то с этим); он поворачивается к Мингю и говорит, — Ничего, что мы говорим о, эм, старшей школе? Ну, то есть для нас обоих все вышло довольно сложным, и если ты не хоч-, если тебе некомфортно— Даже если жизнь Вону была существенно хуже его собственной, он все равно говорит так, словно бы хочет позаботиться о Мингю. Иногда младший, честное слово, не верит, что Вону вообще настоящий. — Все в порядке! Эм, это, — небольшое окно встревает в диалоге, когда Мингю понимает, что они смотрят друг другу в глаза, заглядывая слишком глубоко, и они оба отворачиваются, чтобы отпить немного шоколада, слегка смущаясь. Он стойко делает вид, будто не видит тот оттенок розового, что украшает уши Вону, и предполагает, что это просто от неловкости обсуждаемой темы. — Думаю, мы должны. Говорить об этом то есть. Когда это кажется уместным, когда нам комфортно. Не думаю, что мы должны ставить табу на эту тему или пытаться забыть о том, что случилось в прошлом году, это же ничего не исправит, понимаешь? — Понимаю, — Вону хватается за рукава своего свитера и натягивает их сильнее на кисти рук, пока пальцы не скрываются совсем. Прелесть, озвучивает мозг Мингю; он даже не успевает остановить тебя. — И я не хочу... делать вид, что ничего не было. — Ага, — и классно иметь возможность поговорить об этом, иметь возможность озвучить все старые чувства, не переживая о том, что что-то пойдет не так между ними. Он лишь хочет быть кем-то, кому Вону может доверять. — Выпускной класс был ебаной катастрофой, но, кхм, никаких сожалений. Вону закидывает голову и смеется. По-настоящему смеется. Это не выдох-смешок, которым он постоянно бросался в школе. — Никаких сожалений, — соглашается старший. Мингю вдруг ослеплен смехом, который наконец украл для себя, зубами Вону, что сияют в его улыбке; парень забывает ответить, но их маленький момент все равно заканчивается. — Эй, Гю, — зовет Минхао, — Джун только что обещал дать нам свои прошлогодние записи по психологии к среде. Мне нужно, чтобы ты официально засвидетельствовал это, чтобы, если он не сделает этого, я мог надрать ему зад без последствий. — Всегда готов, — говорит Мингю с ухмылкой. — Я, э-э, секретарь. Писарь. — Стенографист, — поправляет Вону. — Будь здоров, это не заразно? Вону вздыхает в ответ. Сунен отклоняется назад от силы своего смеха, пока затылком не ударяется об колено Мингю, но он так и остается в таком положении хихикая, его волосы падают на ноги Мингю. Я счастлив, вдруг думает он, и осознание этого ударяет его, как током. Мингю хлопает Сунену по лбу, пока тот гордится своей шуткой. Так потрясно иметь возможность вести себя открыто с друзьями, с людьми, на которых не плевать, и не переживать при этом о том, что тебя засмеют за слабохарактерность или женоподобие. Думаю, я искренне счастлив здесь. Мингю сдает последний экзамен девятнадцатого декабря. И снова у его мамы оказывается время, чтобы забрать его. Он так счастлив, что все закончилось, что впереди довольно долгий перерыв на отдых перед вторым семестром, и даже перспектива пребывания дома целых две недели не может разрушить его хорошего настроения. Он болтает ни о чем с мамой по пути домой, гордясь тем, как ему удалось сдать экзамены, и рассказывая ей что-то смешное про Сокмина (она улыбается и кивает, будто бы знает всех людей, о которых он говорит, и Мингю делает мысленную заметку найти способ пригласить их домой как-нибудь). — Не верится, что у тебя даже нашлось время забрать меня из Афоделя, — говорит он со смехом, когда машина заворачивает во двор. — Я же могу доехать и на автобусе, знаешь. У тебя не будет проблем с начальниками из-за того, что ты так часто пропускаешь работу? Миссис Ким смеется, паркуясь. — Что ты знаешь о работе, молодой человек? Кстати, можешь вынести мусор? Я хотела сделать это утром, но совсем забыла. Он выполняет просьбу без промедления, чувствуя себя более чем виноватым, что маме приходится делать все это самостоятельно, пока его нет рядом. Он не общался с ней так много, как должен был бы, и когда Мингю представляет, как ей, наверное, было одиноко в большом и пустом доме — его сердце сжимается, и он твердо решает сделать с этим что-то. Новый год (хотя он только через пару дней), новый Мингю. Он собирался стать студентом получше, более внимательным сыном, он собирался стать лучше во всем. — Давай поговорим о тебе, мам, — говорит он, когда они заканчивают разгружать посудомоечную машину после обеда. Миссис Ким смеется, наливая себе бокал вина. Мингю не видел, чтобы она пила, наверное, годами. Ей не помешает расслабиться разок, думает он. — Я стара, о чем здесь говорить? У тебя должна быть более интересная жизнь по сравнению с моей. — Да, но я уже рассказал о себе в машине, — он облокачивается на столешницу рядом с микроволновкой и делает свое лучшее лицо "хорошего ребенка", которым мама определенно может похвастаться коллегам. — Я полноценно не разговаривал с тобой, ну, несколько месяцев. Я мужчина в доме— — Мужчина в доме, — повторяет она со смешком. Миссис Ким улыбается, но что-то здесь кажется каким-то неправильным. Она не смотрит на сына, вместо этого держа взгляд внутри своего бокала и рассеянно покачивая содержимым. — И я должен быть твоей опорой, — улыбка Мингю слегка тускнеет: почему его мама ведет себя так странно? — Так что, ну, отпусти все. Нам нужно сходить к кому-то на праздниках? Хочешь пожаловаться на кого-нибудь с работы? У меня нет особых навыков в советах или в ободрении, но я умею улыбаться и кивать в нужный момент, так что— — Мингю, — прерывает миссис Ким, словно бы больше не может молчать. — Меня увольняют. На мгновенье он не может понять, что только что услышал. Это просто набор букв, собравшийся в практически ровную линию и грамматически имеющий смысл, но логически являющийся полнейшей хренью. А затем все собирается воедино, его челюсть падает, губы подрагивают, но никакого звука не исходит, пока он наконец не выдавливает, — Подожди, что? — Огромной толпе людей придется уйти, — говорит миссис Ким, его мать, мама Мингю. Она звучит слишком спокойной и умиротворенной, как будто у нее было много времени, чтобы осмыслить эту информацию и решить, что все в абсолютном порядке. — Мне дали знать еще... а, еще в конце сентября, кажется. К марту я уже... Я уже уйду. Вот почему у меня было так много свободных дней в последнее время. Просто хотела использовать все мои накопленные отпускные, пока у меня еще есть шанс. А затем она слабо улыбается сыну, и Мингю тотчас понимает, что все не так. Он знает это, потому что видит легкую дрожь ее губ, видит, как она опускает взгляд вниз и влево, что делает всегда, когда переживает об их будущем, о средствах на жизнь, и, конечно, он знает, что она еле держится, чтобы сохранить лицо и обезопасить единственного ребенка от переживаний, конечно, он бы в любом случае узнал, он ее сын, и, — Мам, какого хера, как они могли, ты, ты работала на них годами! Ты, т-ты... Почему ты не рассказала мне? — кажется, его голос срывается где-то под конец, как у ребенка, но он игнорирует это. — Почему ты не рассказала мне? — Ох, Мингю, как я могла? У тебя было такое... такое трудное время летом, и ты наконец начал поправляться, у тебя есть друзья, и ты выглядишь таким счастливым каждый раз, как уезжаешь на учебу. Как я могла разрушить все это? Как я могла разрушить все твои впечатления, сказав, что меня сокращают? — она сидит напротив, такая маленькая, поверженная и пожилая, когда только его мама успела так постареть, — Не переживай, у нас достаточно денег на твое обучение. И я тут же найду другую работу, я уже начала поиски. Не беспокойся об этом, ладно? Мама обо всем позаботится. И это, блять, ложь, Мингю знает, она лжет. Мингю, конечно, идиот, но даже он понимает, что работа на эту чертову контору забрала у его матери все время, энергию и всю жизнь, чтобы она могла оплатить сыну обучение, сохранить дом, а еще покупать ему все, что он хотел. И вот как компания отплатила ей за тринадцать лет сверхурочных и низкой зарплаты. А Мингю был так озабочен своей собственной тупой жизнью, что ничего даже и не заметил. Мингю думал, что меняется, но он все еще эгоистичен, как и всегда. — Я найду работу, — он уверенно говорит. — Я начну искать сегодня. Я могу сделать это. Что-нибудь на полставки, недалеко от кампуса, я могу работать, может, дня четыре в неделю, начну сам платить за универ. — Гю, ты не дол— — Должен, мам, — выпаливает он, и с опозданием понимает, что звучит слишком сурово, слишком агрессивно, и мама незаметно вздрагивает, словно бы думает что он злится на нее. Мингю тут же смягчает голос, вина ядом оседает глубоко внутри, и он мягко добавляет, — Мам, все будет нормально. Я могу начать копить на оплату комнаты вне кампуса в следующем году, ну, знаешь, когда придется платить за аренду и все такое. Я могу совмещать учебу и работу, так многие делают. — Дорогой, ты не должен, — ласково говорит миссис Ким. — Приятно, что ты предлагаешь, но мы можем прожить и без этого. Помнишь Джули, которая в конце улицы? Она знает пару компаний, у которых есть открытые вакансии, она уже ищет что-нибудь для меня. Я обо всем позабочусь, не переживай. Они с мамой смотрят друг на друга и на долю секунды понимают, что оба врут. — Ладно, хватит о печальном на сегодня, молодой человек, — говорит она. Его мама всегда говорит это после серьезных разговоров в попытке разрядить обстановку. Иногда срабатывает, иногда — нет. Сегодня второй случай. — Не трать свои каникулы, слоняясь по моему дому без дела. Иди поделай что-нибудь с друзьями! Он хочет продолжить тему, но вспоминает тот загнанный взгляд своей мамы. Он видел его каждый день, когда смотрел в зеркало. Мингю отчасти хочет еще позлиться, но ради мамы он натягивает улыбку и отвечает, — Ой, они все живут довольно далеко, мам. Мы не можем так просто зависать все время вместе. — Тогда напиши им. Или "позвони по видео", или "отправь снэп", или чем там дети сейчас занимаются. Он усмехается и поднимается из-за стола. На мгновенье, стоя около своей мамы и смотря на нее вниз, хрупкую и уставшую, он хочет сказать что-нибудь, сделать что-нибудь — обнять ее, сказать, что все будет хорошо, что ему жаль, рассказать о том, что случилось в старшей школе, что он был влюблен в парня, рассказать все — но момент растворяется, и Мингю уходит к себе в комнату, где может в тишине поддаться настоящей панике, не заставляя при этом волосы на голове мамы седеть. Он нашаривает телефон, нетерпеливо собираясь написать Минхао, и дрожащими руками, когда полное осознание возможного будущего его семьи ударяет в затылок, он отправляет с парой опечаток и без знаков препинания: Хао мама только что сказала что потеряла работу какого хуя нам делать мы можем потерять дом если она не найдет работу и я вдруг понял что учеба такая дорогая и бля думаю мне придется найти работу и что если мне придется бросить универ или уйти на вечерку или чето чтобы я мог заплатить за все я не знаю я сейчас сойду с ума чел не знаю что делать но в любом случае прив надеюсь каникулы идут хорошо пожалуйста ответь мне. Затем он отбрасывает телефон и зарывается в куче одеял, пытаясь успокоить сердце, чтобы оно не привело его к очередной панической атаке. Именно в этот момент ему всегда и сносит крышу, самым губительным оказывается тот отрезок времени, когда он думает и думает о проблеме до тех пор, пока дыхание не становится слишком быстрым. Как только он решил, что наконец свободен, наконец исцелен — Мингю чувствует, как внутренности снова скручиваются внутри и оплетают его легкие. Господи, и ему приходится быть дома сейчас, в этом дерьмовом районе снова, вспоминая обо всем плохом, что он пытался оставить в прошлом, и, ебаный пиздец, почему Минхао так долго отвечает? В конце концов спустя, по ощущениям, сто лет, телефон отзывается, и Мингю хватает его, чтобы прочитать ответ Минхао. Не то чтобы это все исправит, конечно, но поговорить с кем-нибудь — меньшее, что он может сделать, из всех сумасшедших идей и переживаний, что подкидывает ему мозг. Привет, Мингю. Это Вону. Кажется, ты ошибся номером. Что. Мингю перепроверяет номер и матерится, но тут же затыкает себя, вспомнив, что внизу мама, а затем матерится снова, только тише. Великолепно. В панике его пальцы каким-то образом набрали номер Вону вместо Минхао, словно по мышечной памяти. Он не хочет думать о том, что это может значить. Второе сообщение от Вону приходит раньше, чем через минуту. А затем еще. И еще. Ты сказал, твоя мама потеряла работу? Пиздец, Мингю. Ты как? Хочешь поговорить? Мингю, мне нужно, чтобы ты ответил. Прямо сейчас. Пожалуйста, поговори со мной. Мингю, мне нужно знать, если вдруг у тебя паническая атака, или ты там в говно напиваешься, или ты решаешь броситься под машину, или что-нибудь, просто скажи ЧТО-НИБУДЬ, чтобы я знал, что происходит. Боже. Тяжело печатать вспотевшими пальцами, но он старается, как может. Да, я в порядке. Прости. Я чувствую... Не знаю. Я не знаю, что делать. Мама не скажет мне, насколько хуево все будет без ее работы, но я думаю, все очень плохо. Я просто без понятия, чувствую себя бесполезным и не могу поверить, что мама скрывала это от меня месяцами, а я даже не подозревал. Он удаляет последнее предложение, прежде чем отправить. Господи, мне так жаль, Мингю. Я могу сделать что-нибудь для тебя? Если только ты знаешь кого-нибудь недалеко от Афоделя, кто горит желанием нанять одного тупого сопляка в короткие сроки, а так нет. Но спасибо. Следует длинная пауза, как и всегда, пока Вону осторожно подбирает слова. Мингю откидывает голову, пока не ударяется об изголовье кровати, и смотрит на потолок, знакомые тени и ошибки своего детства в лице цветных отпечатков пальцев; он фокусируется на дыхании. Вдох, выдох, вдох, выдох. Он получает ответ. Хочешь покататься на коньках? И так они оказываются здесь снова — в парке на зимних каникулах. Для двух парней, которые только и хотят, что перешагнуть прошлое, они определенно наворачивают сотни бесполезных кругов около своих воспоминаний. Вону не говорит ничего о том, что Мингю случайно написал ему, и младший очень ценит это. Вону выглядит милым, замерзшим и домашним, завернутый в свою самую теплую парку, красный нос едва виден из-под шарфа, а волосы путаются и подпрыгивают на холодном ветру, открывая его лоб на пару секунд, пока тот не натягивает капюшон на голову. — Ты без перчаток, — говорит Мингю. — Не смог найти их. Мингю снимает свои варежки, прежде чем вообще успевает подумать об этом. — Вот. Вону смотрит на него расширенными от неожиданности глазами и звучит заметно пораженным (или, может, его зубы просто стучат от холода), когда отвечает, — Н-нет, все в поряд— — Просто возьми, — Мингю вдруг угрюмо смущается, но не может точно назвать причину этому, так что протягивает варежки Вону чуть настойчивее, чем нужно, а потом падает на ближайшую лавочку, чтобы надеть коньки, радуясь, что сказочная зимняя погода хотя бы может оправдать его красное лицо. Вону стоит бездвижно еще несколько мгновений, словно все еще не может решить: принять варежки или отдать обратно — но в конце концов садится рядом с Мингю, чтобы тоже достать коньки. В это время каток совсем пустой, весь парк полностью лишен какой-либо жизни, не считая их. В этот же самый момент год назад, на этом же самом месте Мингю, наполовину шутя, попросил Вону взять его за руку. Сегодня они могли бы сделать это. Катались бы ладонь в ладони, рисуя круги на льду, пока вокруг ни души, и никто не посмотрел бы на них неодобрительно. Конечно, Мингю не делает ничего такого. Он завязывает шнурки быстрее Вону и только спрыгивает на неровный самодельный каток, начиная наворачивать круги по узкому периметру. Спустя пару минут он слышит, как старший ступает на лед и тоже начинает кататься, но Мингю не оборачивается, а Вону ничего не говорит. Мороз кусает за щеки и нос, ветер свистит в ушах и в полых пространствах между его костями. Над их головами каждая ветка становится хрупкой и ломкой, превращаясь в тонкий прут, покрытый снегом, и сливаясь с облачным небом — белое против белого. Мир Мингю сужается до льда под ногами, льда в горле и легких, льда, свисающего с веток, словно рождественские украшения, до звенящего ветра, до серого и белого, полной тишины и спокойствия. А затем он падает. — Блять! — Мингю успевает вскрикнуть в самой недостойной манере из всех возможных, когда лезвие конька натыкается на незаметный ледяной камень. Вону подъезжает и смотрит сверху вниз. — Ты в порядке? — Все те слои одежды под моим пальто спасли меня, — отвечает он. Мингю не может заставить себя подняться теперь, когда лежит и смотрит на небо цвета и консистенции клея из начальной школы. — Ах, черт. — Подать руку, Мингю? — Не хочу двигаться. Я остаюсь здесь. Он с трудом видит Вону из-под своей шапки, которая от падения еще сильнее сползла на лоб, закрыв половину обзора, но все еще слышит мягкий смех и довольное, почти любящее, — Давай, Гю, поднимайся. Вону никогда до этого не звал его Гю. Может, он просто не особо использовал всякие клички. Может, никогда не чувствовал себя достаточно близким с Мингю, чтобы дать себе разрешение так его называть. В любом случае слово вливается в уши медленно, словно мед, согревая все внутри. Давай, Гю. Поднимайся, Гю. — Ложись со мной. Это интересно. — Правда? — Вону тяжело вздыхает, осторожно опускаясь на лед, а затем ложась, не поскользнувшись. — Вообще я собирался кататься вокруг тебя следующие пару часов. — Неа. Смотри, мы можем поглядеть на небо. — Выглядит, как целое ничего. — Ага, оно уродливое, пиздец. В этом и смысл. Они смотрят на скучное белое небо довольно долго в умиротворяющей тишине, и в итоге Вону спрашивает, — Чувствуешь себя лучше? — Я все еще согласен с тем, что сказал в прошлом году, — Мингю начинает, не успев остановить себя, еще до того, как вообще думает о том, чтобы сказать что-то. Горький ветер, что обжигает ноздри и горло, прочищает голову, держит его в сознании, он чувствует себя сильнее, чем когда-либо. — Мне больше помогает время, проведенное с тобой, а не обмораживание задницы от катания на коньках. Опускается долгая пауза. Мингю ежится, сцепляет зубы, мысленно давая себе пинка, и слишком боится повернуть голову и посмотреть на выражение лица Вону. Откуда-то слева старший наконец отвечает, — Я рад. — Чего? — Я спрашиваю, насколько все плохо, если у твоей мамы нет работы? Мингю переворачивается на льду, чтобы лечь в более удобное положение. — Я не знаю, если честно, но ее работа была нашим единственным источником дохода. Никто больше не помогал нам оплачивать дом, мое обучение и все такое. И моя мама практически продала себя в рабство той компании, ее никогда не бывает дома, она работает по выходным и праздникам, а теперь они просто, блять, сократили ее, и я... — его ледяные руки сжимаются в кулаки, и он рад, что Вону не может видеть этого, — Отстойно видеть, как люди плохо относятся к твоей маме, и знать при этом, что ты ничего не можешь сделать, чтобы помочь. Ну, то есть, я ведь даже не знал, а она знала аж с ебаного сентября, когда моя голова была так глубоко в моей же заднице, я совсем не подозревал, я не знал ни о чем— — Эй, перестань, — говорит Вону мягко, — это не твоя вина. — Я просто... Что, если нам придется продать дом? Куда мы пойдем? И что, если она не сможет найти другую работу, а мне придется отчислиться и найти типа три разных работы? Мне очень нравится Афодель, я не знаю, что сделаю, если придется бросить его. — Мингю, дыши глубже. Вы с мамой не станете банкротами без гроша в кармане в ту же секунду, как она уйдет с работы. Не накручивай себя. — Я не могу остановиться, — он отвечает едва слышно. Он не уверен, делает ли Вону это специально, но его слова медленные и плавные, почти гипнотизирующие, глубокая грубость тембра его голоса успокаивает младшего. — Тебе не придется бросать Афодель, хорошо? Если вы переедете в дом поменьше, жизнь не закончится тоже. Быть может, работа поможет немного, но не начинай жертвовать учебой, чтобы заработать денег. Я уверен, твоя мама не хотела бы, чтобы ты делал так. — Я вывернул душу наизнанку, чтобы собраться в прошлом семестре, я не... — он давится словами, стараясь не потерять контроль, — Я не знаю, смогу ли накинуть работу поверх всего остального. — Просто посмотри, что можешь сделать. Я в тебя верю. Знаю, у тебя все будет хорошо. Мингю отпускает смешок, хотя он и звучит скорее жалким, чем циничным, каким изначально должен был быть. — Пф-ф. Верит он. Когда в последний раз я делал что-нибудь, кроме того, что расстраивал людей? — Мингю, — голос Вону приглушенный, но терпкий; мягкий, но раздраженный. — Не думай о себе так. Точно. Правильно. Перемены. Он старается измениться. Пытается меньше чувствовать вину за себя и больше действовать. — Прости. Старая привычка. Ты прав, я не должен быть к себе так строг. Вот сейчас скажу что-нибудь хорошее, чтобы возместить ущерб: я очень красивый. У меня очень классные плечи. Никто не может устоять передо мной. Вону усмехается, и этот звук вызывает улыбку на лице Мингю. — Да, да, очень смешно, Мингю. — Я самый горячий человек на планете. У меня великолепная улыбка. — Ладно, я думаю, мы можем закончить на этом, — Вону садится и с усердием поднимается на ноги. — Приятного смотрения на скучное небо. — Что? Нет! Помоги мне, чел, ну, ты! — Мингю хватается за воздух, громко и противно хныча, когда Вону не хватает его руку несколько секунд. — Ты знаешь, какой я неуклюжий на своих обычных-то ногах, если я проломлю себе череп, пытаясь подняться на коньках, эта кровь будет на твоих руках. — Ты, правда, только что сказал "на обычных ногах"? — но Вону все равно помогает ему, крепко держа за руку и дергая на себя так сильно, как только может. Мингю слегка спотыкается, когда встает на ноги, почти поскальзываясь, но Вону держит его за локти, пока младший не находит баланс. Они улыбаются друг другу мгновенье, и пейзаж вокруг идеален, как с картинки. — Так странно долго находиться дома, — наконец говорит Вону. — Ага. Просто отстой. Хотя, по крайней мере, здесь мы есть друг у друга. Никто из них не озвучивает этого, но, как и любая другая хорошая и яркая мысль, она тем не менее медленно и сладко оседает между ними.