Reckless, Wild Youth

— Так, давай по порядку, — медленно говорит Мингю. — Если ты бисексуал, то тебе могут нравиться и девушки, и парни? Это вообще возможно? Т-так-так можно делать? Чонхан смотрит одновременно довольно и раздраженно. — В последний раз повторяю, Мингю, да. Это определение бисексуальности. Самое простое, что я могу тебе дать. Кабинет Сообщества Квиров Афоделя находится в главном студенческом корпусе на третьем этаже. Мингю был в восторге, когда чуть раньше впервые попал сюда — полосатые флаги украшают комнату, спадая ровными складками, как шторы, на окна и вдоль однотонных желтых стен; на флагах радужные и другие цветные узоры, которых он не припоминает, но они отчего-то кажутся очень значимыми. На двери был гигантский знак, раскрашенный во что-то, похожее на официальные символы гендеров, скрещенные, как звенья цепи. Кабинет не отличается от остальных общедоступных мест, что Мингю видел в Афоделе: небольшие столы расставлены повсюду с диванами и креслами, но это помещение почему-то кажется намного более уютным. Быть может, потому что все здесь настолько искрится гордостью, словно бы каждая вещь в комнате была отвоевана, чтобы занять свое место — словно бы все это бесценно. В условиях клуба становится довольно очевидным, что Чонхан здесь некий Верховный Король. Он, конечно, не ведет себя так, даже его отношение ничуть не меняется — но Мингю все равно ощущает это. Люди, которые, Мингю может только предполагать, должны быть членами совета или просто членами клуба, беспрестанно приходят к Чонхану, чтобы спросить его мнения о таком-то мероприятии или сяком-то месячном отчете; и Чонхан не медлит ни секунды с ответом, иногда выделяет какие-то части их бюджета или разрешает разнородные конфликты. Джошуа сидит возле него на диване, погрузившись во что-то, похожее на домашку по органической химии, но каждый раз, как Чонхан говорит что-то хоть каплю классное — его парень поднимает глаза и смотрит с любовной гордой улыбкой. — Все зависит от человека, Мингю, — добавляет Джошуа в помощь, когда Мингю разваливается в кресле-мешке, свернувшись, как оригами; младший в полном смятении, и весь его мир сейчас переворачивается вверх ногами. — Очень важно определиться с этим. Если чувствуешь, что что-то не так — это не для тебя. Вот, например, мне нравятся и парни, и девушки, но мне не очень нравится определять себя бисексуалом. Я не могу назвать себя и пансексуалом. Жить без всех этих ярлыков мне наиболее комфортно, понимаешь? — П-пансексуалом? — заикается Мингю. Чонхан пихает его локтем. — Не грузи его всем сразу, бедный ребенок сейчас в обморок упадет, — он оборачивается к Мингю и продолжает неожиданно ласково, — Хотя Джош прав, Гю. Суть не в том, чтобы найти какой-то ярлык, который, как кажется, будет объяснять тебя, и жить потом с ним до старости, просто потому что кто-то говорит, что это и есть ты. По крайней мере так быть не должно. Суть в том, чтобы изучать себя, найти то, что кажется правильным. Если ты не чувствуешь, что правильно звать себя би, то и не должен. Мингю бешено вертит головой, как собака, стряхивающая с себя капли воды. Он, кажется, слышит звон в ушах. — Нет, м-меня... меня пугает не часть про ярлыки. Это... Чонхан смотрит отчасти сочувственно. — Часть о симпатии к парням? Он снова вертит головой. — Нет, даже не эта! Ну, точнее, может, чуть-чуть, но, ну, я просто был, я и сейчас в полном ступоре. Потому что я не знал, что так можно! Мне всю мою жизнь нравились девушки, а потом вдруг понравился... — он резко замолкает, понимая, что собирается произнести, но почему-то сейчас кажется, будто ему и не нужно было себя затыкать. — Понравился Вону, да? — не выдерживает Джошуа. Чонхан снова пихает его, наверное, оставляя синяк на ребрах своего парня. — Джош, я думал, мы договорились не говорить ему. — Чего? — вскрикивает Мингю. — В-вы оба знали? Что я, эм, с-с Вону— — Мы не знаем подробностей, — быстро отвечает Чонхан, когда видит, каким нервным начинает становиться Мингю, царапающий свои пальцы почти до крови. — Просто, ну, для нас довольно очевидно, что между вами с Вону что-то было. Ты, в конце концов, определенно слонялся за ним, как песик, виляя хвостом. — О боже, — стонет Мингю, подаваясь вперед и пряча голову между своих коленей. Его насквозь пробивает жгущим стыдом, что, словно горячий пар, валит из ушей. Это почти как попасться с кем-то перед родителями. — Об этом все знают? Я что, настолько очевидный? А-а Вону— — Нет, нет, — говорит Чонхан, успокаивающе потирая его спину; волосы спадают с его плеч и щекочут шею Мингю. — Я могу с уверенностью сказать, что большинство из них понятия не имеют. Может, только Минхао, он до смешного проницательный. А мы знаем, только потому что— — Я бы узнал этот безнадежный взгляд из тысячи, — перебивает Джошуа с усмешкой. — Чонхан смотрел так же, прежде чем мы начали встречаться. Чонхан хмурится и шлепает его по руке, а щеки вспыхивают неистовым красным. — Джош! Какого хера? — Да ладно! — Мингю почти визжит, ловя любопытные взгляды от других студентов в помещении. — Это Чонхан за тобой бегал? — О, да, — отвечает Джошуа, смеясь и отбивая все более и более смущенные попытки Чонхана заткнуть его. — Странно, да? Ты думал, что все было наоборот, но Ханни был непробиваем! Он все ходил по моим следам и пытался добавить в каждую новую группу в фейсбуке, отправлял приглашения на клубные мероприятия и становился просто тучей, если я хотя бы просто смотрел на кого-то оценивающе, а еще он сверлил меня этим депрессивным влюбленным взглядом без остановки. Если верить Джуну, он был просто невыносим в то время, — Чонхан матерится и пытается зажать рукой рот Джошуа, но тот хватает его за хрупкое на вид запястье и выставляет против парня колено, чтобы продолжить рассказ. — Все так и продолжалось месяцев пять, пока я наконец не сжалился и не пригласил его. — Джош, — хнычет Чонхан. Джошуа льнет и дарит ему милейший эскимосский поцелуй, касаясь его носа кончиком своего, и только тогда Чонхан выглядит удовлетворенным и отодвигается. Мингю, замерев, следит за этим, и короткий укол в сердце приводит его к осознанию, что он скучает по времени, когда у него был кто-то такой любящий. Он, правда, настолько мягкотелый? — Ладно, хорошо, да. Я был Мингю год назад. Джошуа был Вону. Но не в этом суть, а в том, Гю, что принимаешь ли ты это? Ну, реально-реально принимаешь? Внутренняя гомофобия — очень распространенное явление, знаешь, я видел, что она делает с новичками, с запутавшимися или скрывающимися. — Я, — Мингю ведет ногтями по задней части шеи и застенчиво улыбается. — Это странно, что я в порядке? То есть я суперчетко принимаю это. О-очень странно узнать, что такое возможно, что это реальная вещь, и у других людей тоже такое бывает, а я не сумасшедший, или жадный, запутавшийся и все такое. Но соединять это все в рисунок и говорить, что я это, я-я бисексуал, — у Мингю перехватывает дыхание, от чувств при произнесении этих слов вслух просто срывает голову, его кровь кипит и бурлит на необъяснимом огне, — это я принимаю. Я несу какой-то бред? — Местами, — хором отвечают Чонхан и Джошуа. — Ладно. Что ж, эм. Я, — и тогда он вспоминает, что Вону сказал ему однажды, — я чувствую себя, как под чем-то, потому что понял это все, но еще я чувствую то самое "о". Типа, о, это имеет смысл. Типа, о, так вот, кто я такой. Он никогда не сможет отплатить Анании за то, что та немедленно послала его к Чонхану и Джошуа, чтобы разъяснили все. В голове Мингю абсолютная каша, но не от смятения, а скорее от эмоций, что затапливают его целиком, и он даже не знает, как выразить все это словами. Он, кажется, хочет выбежать в самый центр двора и закричать так, чтобы весь мир услышал, — Я би! Это реально! Я могу быть таким, и это нормально, это нормально, и это я, и я никогда не думал, что так можно! — ему кажется, что так все станет еще реальнее. Мингю провел почти два года, по-идиотски переживая и дрожа от страха, что с ним что-то не так и что его любовь к Вону испортила что-то в мозгу; но теперь все обрело смысл. Нашлась причина, почему у него есть чувства к парню, но и случайные симпатии к девушкам тоже. О. — А я... Я могу рассказать остальным? — спрашивает Мингю, от волнения и нетерпения спотыкаясь на словах. — Это нормально? Они меня поймут? Чонхан по-доброму смеется. — Да, Мингю, открыться своим друзьям — это нормально. Разве ты не знаешь, что большинство квиров собираются вместе, как мотыльки на свет? Я очень сомневаюсь, что в нашей компании есть хотя бы один законченный натурал. В голове Мингю настоящий хаос. — Просто... не переживай об этом слишком сильно. Сбавь обороты немного, — они похлопывают его по руке, как какого-то гиперактивного ребенка, которого пытаются успокоить. — Ты не обязан говорить всем, если не хочешь, и мы тебя не раскроем. Иди постепенными шагами, и просто делай то, что будет для тебя комфортным. — Ребят, — заявляет Мингю в секунду, как встречает Минхао, Сунена и Сокмина на обеде, — я бисексуал. Они мгновенье смотрят на него, а затем отворачиваются обратно к своей еде, что начали есть еще до этого. — Поздравляю, — безразлично отвечает Сунен, — и я тоже? — Погодите, погодите, погодите, — он хмурится, усаживаясь рядом и обводя их очень разочарованным взглядом. — Почему вы не воспринимаете это всерьез? Я типа ожидал, что вы будете в шоке. Сокмин давится своей лапшой и едва не роняет свои палочки. — Минуточку, Мингю, ты думал, что был натуралом? — Ой, не слушай его, — говорит Сунен. — Я думал, ты был натурален, как сама природа, Мингю, если тебе от этого легче. — Тогда почему ты не в шоке сейчас? — спрашивает Мингю, теперь немного капризно. Он надеялся хоть на какую-нибудь реакцию в конце концов. Для него это большой шаг. — Чел, — Сунен фыркает в свою пиццу, — ты когда-нибудь слышал выражение "вместе держимся — вместе геимся"? — Нет, — говорит Мингю одновременно с тем, как Сокмин говорит, — Абсолютно никогда, — а Минхао говорит, — Ты только что придумал это. — Слушайте, это неважно. Суть в том, что квиры всегда в итоге собираются вместе. Мы как электроны, только здесь одинаковые полюса не отталкиваются, а притягиваются. Мы как радиомаячки или типа того. Так что, даже если ты и был довольно-таки гетеро, я точно знал, что это было лишь вопросом времени, прежде чем ты бы подвергся всем этим... — он взмахивает рукой на свое окружение и отправляет несколько капель соуса с пиццы на стол, на что Минхао матерится и яростно трет свой рукав, — ...мистическим гейским силам вокруг. — Что ж, я думал, что был натуралом, — ворчит Мингю, разворачивая пленку на своем сэндвиче с индейкой. — Так что для меня это шок. Минхао бросает ему взгляд, который, кажется, отображает огромную кучу информации о них с Вону и о том, что ничего из того, что они делали вместе, не было даже близко натуральным. Мингю отвечаем взглядом, предлагающим заткнуться. — Мингю, — начинает он, — конечно, я горжусь тем, что ты осознал эту сторону себя и открылся нам, но умоляю: пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, сосредоточься на экзаменах. Они же, ну, через две недели. — Я не идиот, Хао, я готовился, — но Минхао прав. Как бы он ни хотел оставаться в приятном волнении от новых знаний о себе, как бы ни хотел рассмотреть мир сквозь свои новые очки (он с удивлением и легким восторгом понимает, что может абсолютно точно наслаждаться видом как девушек, так и парней теперь, он действительно может посчитать парня горячим, и никто больше не может осудить его за это, похер на всех, кто скажет обратное, он бисексуал! Теперь ему можно, так что все отъебитесь!) — Мингю знает, что эти несколько последних экзаменов экстремально важны для его будущего. Это было долгое и трудное решение, но в конце концов Мингю подался на три разные программы, все из них под широким крылом факультета социологии. Это странно, правда. Он вгонял себя в рамки, чтобы пойти по стопам Сынчоля и поступить на инжиниринг, но после всех этих предметов он начинает погружаться в них сильнее и сильнее. Его мама была, конечно, обеспокоена этим — она все еще возлагает надежды, что ее сын мог бы стать каким-нибудь высокооплачиваемым инженером или врачом, что угодно — но она готова разрешить ему изучать то, в чем он заинтересован. — Но какая работа найдется для тебя с этими дипломами, Мингю? — подчеркнула она однажды тонким и слабым голосом по телефону, словно их разделял целый океан. — Какие они дают гарантии? — Я могу стать исследователем, — ответил он, шарясь по страницам сайта университета, хотя душа не лежала ни к одному из вариантов. — Я могу стать профессором, просто специалистом. Я м-могу много чем заняться, мам. И она согласилась, потому что что еще ей оставалось? Она уже живет свой пятый десяток, и у нее нет стабильного источника дохода — лишь едва удалось достать работу администратора в стоматологии — а за спиной мудак-бывший-муж и разбитый паническим расстройством сын. Что еще ей остается, кроме как разрешить сыну заниматься тем, чем он хочет, дать ему найти немного счастья в этом мире? Следующие две недели лабораторных, сдаваемых в последние минуты, пар и консультаций пролетают быстрее, чем Мингю успевает заметить; то же происходит и с несколькими неделями Сессионного Ада. Он проводит много времени в библиотеке в безбожные утренние часы или в своей комнате, уставившись в тетради и записи, пока глаза не начинает сушить и резать и пока он не забывает, когда в последний раз ел. Мингю едва ли помнит, что вообще делал — он расплывчато вспоминает, как встречался с друзьями, может быть, один раз перед тем, как сессия официально началась; почти помнит, как занимался с Вону, но они оба были абсолютно безмолвны, странное напряжение стояло в воздухе, пока они не заговаривали о каком-нибудь предмете, над которым работали вместе — и вдруг экзамены позади, его первый курс в универе окончен, и Мингю снова дома, измученно тонет в собственной кровати в преддверии четырех месяцев летних каникул. Время — странная штука. Оно может ползти в вялом ритме, а через мгновенье разогнаться на полной скорости со вспышками света, конфетти и громкими звуками труб, кричащих, что я запомню это. Я впечатаю каждый момент в свою память, буду оглядываться на это по ночам и запомню на всю жизнь. Мингю кажется, что он начинает понимать это сейчас, когда вспоминает, каким испуганным, нервным и разочарованным был, впервые придя в Афодель, когда вспоминает, как наконец нашел смелость впустить Минхао в свою жизнь, расставить точки с Вону, завести друзей и связи, делать все те вещи, которые никогда не могли стать реальностью, как считал он, задыхаясь в одиночестве в своей комнате прошлым летом, ненавидя каждый квадратный сантиметр своего тела. Все это пролетело так быстро. Единый взмах ресниц — и все вдруг закончилось, и Мингю даже не вспомнил о своем дне рождения, пока тот не прошел, растворившись где-то в дате экзамена по психологии; он помнит лишь, как его друзья получили уведомления на фейсбуке и все выбрались, чтобы купить ему кексов. Кажется, будто он чувствовал страх остаться в стороне, в одиночестве целую тысячу лет назад, когда он должен был точно убедиться, что каждый ученик старшей школы знал о его дне рождения за несколько недель до, и кажется, будто всего месяц назад он впервые познакомился с друзьями Минхао, встретил Вону снова в той кофейне около кампуса. Время — странная штука, как он понимает теперь, потому что оно любит уходить в прошлое. Оно любит заставлять людей оглядываться назад через плечо и задумываться. Задумываться, действительно ли они жили на полную, будет ли у них еще одна такая же веселая ночь, будут ли такие же хорошие друзья, как те, кого они уже потеряли; полюбят ли они снова, вырастут ли когда-нибудь, и еще много, много вопросов. Все на свете оборачиваются назад, продолжая свой путь, застряв в настоящем и направляясь навстречу непредсказуемому будущему, но всегда, всегда оглядываются в прошлое. Мама Мингю готовит его любимые блюда и покупает ему торт-мороженое в качестве припозднившегося праздника на день рождения. Они лишь вдвоем, но Мингю думает, что выходит очень даже неплохо. В следующие четыре месяца он собирается встать и найти работу. Он собирается скрестить пальцы и надеяться, что его примут хотя бы на одну из специальностей. Он собирается восполнить то расстояние, что установилось между ним и его мамой за подростковые годы, и, быть может, даже открыться ей. Он собирается созваниваться с друзьями в скайпе, играть с ними в игры и собирается проломить последние стены, что выросли между ними с Вону. Целый учебный год пролетает с единым вздохом, и Мингю необходимо начать смотреть в будущее. Май обливает все дождями, но уже становится противно жарким; деревья зацветают в полную силу, а цветы затапливают их задний двор. Все шло довольно хорошо до этого момента, думает Мингю. Он определенно не протирает диваны в доме все это время, это точно. Он находит ужасную работу в каком-то близлежащем Макдональдсе, где ему приходится улыбаться кричащим детям и их коварным матерям, что пытаются надавить на жалость и выбить себе скидку, но, хей, по крайней мере за это платят. Он старается проводить больше времени с мамой, составляя ей компанию при походах в продуктовый и отвозя ей обеды или какой-нибудь перекус на автобусе прямо на работу — по сути пытаясь извиниться за упущенное время. Он поддерживает связь со всеми своими друзьями, а его первоначальный страх, что долгая разлука может отдалить их друг от друга, растворяется со временем: их общий чат никогда не спит и беспрестанно мешается в уведомлениях. Единственной проблемой до сих пор остается лишь Вону. Так все и происходит, да? Все всегда каким-то образом возвращается к нему. Не важно, как бы Мингю ни старался изменить что-то, он все равно находит себя петляющим по той же самой тропинке без возможности сойти с нее, хочет он того или нет. В конце концов после катастрофы их школьных лет, после его панических атак, после разбора полетов и после их вновь отстроенной дружбы, после отношений с Ананией и осознания своей бисексуальности — в конце концов он все равно приходит к одному и тому же выводу: Ким Мингю всегда, как бы ни старался, всегда будет любить Чон Вону. Это просто негласная истина. Он все еще любит Вону. Если честно, теперь, когда он оглядывается назад — Мингю никогда и не прекращал. С момента, как впервые понял, что ему нравится парень, с той самой секунды до настоящего времени — он всегда любил его. В его ушах гребаные сережки, что Вону подарил ему на прошлый день рождения, ради всего святого, зачем вообще пытаться отрицать? Как думаешь, что я должен сделать? Он всегда пишет Минхао, когда ищет совета. Классно иметь лучшего друга и знать, что тот никогда не посмеется над твоими проблемами, никогда не расскажет твои секреты. Классно просто доверять кому-то. Я думаю, ты должен просто рассказать ему. Худшее, что может случиться — его отказ, который, если честно, очень маловероятен. Чувак, худшее, что может случиться — он подумает, что я гребаный дебил, раз пытаюсь вернуть его после всего дерьма, через которое мы прошли в школе. Я разрушу все между нами навсегда. Минхао не отвечает долгое время, достаточно долгое, чтобы Мингю начал переживать. Он отпускает короткий вздох облегчения, когда наконец видит три появившихся серых точки. Ладно, я не хотел вмешиваться, потому что не хочу делать предположений, или прыгать выше головы, или что угодно, но это сводит меня с ума. Гю, я вполне уверен, что ты тоже нравишься Вону. Он почти роняет свой телефон. Мингю тут же бросает взгляд на дверь в свою комнату, вдруг жутко волнуясь о том, что та распахнута настежь — это безумство, потому что его мама, вообще-то, только что ушла на почту и в доме никого нет. Но даже так он спрыгивает с кровати, закрывает дверь, чтобы дать себе немного бесполезного уединения, и падает обратно на матрас, сбивая простыни. Его щеки горят. Даже не пытайся. Я говорил тебе, он сказал, что ему нравится кто-то другой, помнишь? О боже мой, Гю, он был пьяный и обкуренный, он был не в себе! Плюс, он не назвал его имя, и до конца так и не узнал тебя. Он мог говорить и о тебе, ты не думаешь? Ну, конечно, он думал об этом! Конечно, он мечтал — надеялся — что Вону говорил о нем. Мингю лихорадочно пытался вспомнить каждую деталь той ночи и искал хотя бы шанс, какую-нибудь зацепку о том, что это мог бы быть он. Он сказал, что тот парень умный, красивый и хороший. Ты подходишь под это описание, Мингю, хотя, очевидно, ты пытаешься сопротивляться своему разуму. То есть реально. Есть же какие-то границы у человеческого упрямства. Но он не хороший. Мингю так не думает. Он не настолько хороший, как заслуживает Вону. Вону заслуживает парня, который бы не боялся, который любил бы открыто и был в состоянии должным образом относиться к нему. К этому моменту, хотя он и осознал свою ориентацию, Мингю все еще не уверен, сможет ли когда-нибудь правильно относиться к Вону. Даже сейчас, в самом открытом и толерантном обществе, что он видел в своей жизни, Мингю все еще боится, что, если он сделает невозможное и вернет Вону — ничего не остановит его от поворота на ту же самую дорожку. Они снова будут скрывать свои отношения, им придется украдкой держаться за руки, только убедившись, что никто не смотрит, и они смогут выкрадывать лишь запретные поцелуи в безопасности своих комнат или скрываясь где-то в чаще домов. Мингю боится, что даже после всех своих личностных открытий и самосовершенствования, которым он занимался весь прошедший год, этого будет все еще недостаточно, чтобы изменить его. Звук открывающейся снизу двери и крик миссис Ким "Я дома!" заставляют его подпрыгнуть и на скорую руку отправить Минхао спишемся позже, прежде чем он спускается вниз. Его мама одновременно сражается с замком на двери и пытается удержать большую картонную коробку, которую Мингю тут же забирает. — Господи, мам, что там? — ворчит он от неожиданно большого веса, волоча коробку в сторону кухни. — Камни? — А, помнишь ту отвратительную ананасную штуку с кристаллами, которую твоя тетя купила нам много лет назад? — мама следует за ним на кухню, отбрасывая ключи и раздраженно массируя свои виски. — Я думала, что потеряла ее где-то еще на то Рождество, и нам не придется снова видеть ее, но о чудо! Она нашла ее в кладовке у бабушки. Наверное, она смешалась с другими подарками, и бабуля не могла понять, чье это, так что поставила ее собирать пыль где-то, где никому не пришлось бы ее видеть. Но теперь она у нас, и я должна поставить ее куда-то, иначе твоя тетя разозлится, когда в следующий раз зайдет в гости. Мингю помогает разорвать скотч и открывает коробку, вытаскивая поролон и защитную пленку, прежде чем, — О боже, эта штука реально отвратительна, — он достает ее и осматривает. Это невероятно, как кто-то смог создать ананас из керамики, инкрустировать его кристаллами, чтобы при этом он получился таким уродливым. — Я не помню, чтобы он был настолько ужасен. — Тебе было всего семь, ты не мог запомнить, — усмехается миссис Ким. — Ты бы видел лица всех остальных! Они все пытались как-нибудь похвалить его, но было очевидно, что они все просто выдохнули, что Хеен дала его мне, а не кому-то из них. — О, это я помню, — смеется Мингю. — Я помню, как подумал, что "у мамы такое выражение лица, будто она наступила в дерь"— — Ой, я не выглядела так плохо, мне казалось, я контролировала свои эмоции! — Нет, ни разу, мам! Я помню, потому что тебе пришлось делать вид, будто все из-за запаха псины от пуделя дяди Дэена, чтобы не задеть ее чувства! А потом папа прошептал мне, что он мог бы попробовать разбить ее и сказать, что это был несчастный слу-чай. Он понимает, уже слишком поздно, что только что затронул тему, на которой в этом доме стояло табу. Улыбка сходит с лица миссис Ким, как и его собственная, и они вдвоем стоят посреди кухни в тишине, и даже до смешного страшный ананас не способен облегчить напряжение, затапливающее комнату. Его мама быстро говорит, — Нужно найти место для него. — А, а-ага! — Мингю падает обратно в реальность. — Может, куда-нибудь, где тяжело заметить. — Я думала, может, на холодильник? — Я поставлю. Комната как-то постепенно снова оживает, но, к ужасу Мингю, настроение не возвращается обратно к той счастливой ностальгии по старым воспоминаниями. Его мама кажется дальше, чем когда-либо, когда он ставит ананас на холодильник так близко к стене, как может, чтобы он почти скрылся из вида. Даже когда он возвращает стул, что использовал в качестве стремянки, на его законное место около кухонного стола, приближаясь к маме настолько, что видит бледные бирюзовые вены сквозь тонкую кожу ее рук — она кажется лишь далеким призраком. Это чувство пожирает Мингю, и он сбегает обратно к холодильнику, делая вид, что ищет что-нибудь съестное внутри. И вдруг он до жути боится, что слишком поздно, что все моменты, что они упустили, пока Мингю был наглым эгоистичным подростком — их уже не вернуть. Он боится, что что-то между ними пошло по кривой где-то в череде лет и они всегда будут чувствовать друг друга в какой-то степени незнакомцами. Мингю боится, что он потеряет связь с мамой, которую вдруг так отчаянно хочет удержать. На этой мысли он закрывает дверь холодильника, оборачивается, и слова сами выплывают из его рта. Что-то, что угодно, острое желание еще одной нити, что соединяла бы их и, быть может, сблизила бы чуть сильнее. — Мам, — выпаливает он. — Я би. Она уставляется на него. Никто из них не говорит ничего долгое время. — Ты что? — наконец спрашивает она. Мингю сильно вжимает ладони в свои колени, джинсы впитывают их влагу. Он чувствует дрожь, что встряхивает все тело, что-то скручивается в животе и агрессивно бьется; Мингю кажется, что его сейчас стошнит. Он никогда не был в большем ужасе, никогда чувствовал себя таким слабым, большим и нервным за всю свою жизнь, но в то же время он чувствует такую свободу. Это больше не секрет. Он сказал это, заставил себя, наверное, он не сможет забрать эти слова обратно и может пожалеть однажды, но по крайней мере теперь ему не нужно скрываться и он свободен. — Я бисексуал. М-мне нравятся и парни, и девушки. — Я не... Я-я... — миссис Ким прижимает руку ко лбу на секунду, а затем снова обращает взгляд на своего сына со странным выражением лица. — Я не понимаю. Мингю, о чем ты говоришь? — Мне нравятся парни и девушки, мам, — отвечает он, сглатывая, чтобы увлажнить пересохшее горло. — И так было со старшей школы. Н-ну, то есть я не знал, как это называется, еще месяц назад, но я типа встречался с парнем в выпускном классе, так что— — Мингю! Чего? — Я знаю! Я знаю, я никогда не рассказывал тебе и держал это в секрете, так что мне очень, очень жаль! Но он мне, правда, очень нравился, мам, и до сих пор нравится, но и девушки мне тоже все еще нравятся! И это как раз называется бисексуальностью. Это реально. Она падает в кресло. Это не может быть хорошим знаком. — Мингю, я... Мингю. Послушай, я знаю, что университет — потрясающее место. Я знаю тебя, сынок, ты любишь поддаваться течению, следовать за новейшими трендами. И я знаю, что здесь нет ничего страшного, но— — Нет-нет, это не тренд, мам! — он сжимает руки в кулаки, ногти впиваются во внутренние части ладоней. Все идет не очень хорошо, все идет совсем не хорошо. — Мам, ты не понимаешь, это не тренд и не какая-нибудь там модная штука среди молодежи. Это ориентация, то же самое, что и быть геем или натуралом, это не то, что ты можешь выбрать, это просто какая-то часть тебя! — Мингю, — его мама начинает с упреком, и Мингю давится страхом, грустью и, что самое худшее, разочарованием, что поднимаются в горле. Это худшая часть. Он разочарован в собственной матери. Потому что он думал, что она поймет, что хотя бы сядет и выслушает, но все не так: она не слушает, она не понимает, и не так он хотел, чтобы все обернулось, не так он планировал, совсем не так. — Если бы ты сказал, что ты гей, я бы удивилась, но поняла. Ты знаешь, я не стану ненавидеть тебя из-за чего-то такого, пока ты счастлив. Но эта... бисексуальность... ты можешь расстроить множество людей, знаешь? Ты не можешь просто играться с парнями и девушками так пренебрежительно, и— — Нет, нет, мам, почему ты не слушаешь меня? — он хочет сорвать с себя скальп. Он хочет плакать. Он хочет кричать. Он хочет и хочет, но, как и всегда, не получает этого. — Я-я-я не играюсь! Я не валяю дурака! Т-только то, что мне нравятся оба пола, не означает, что я собираюсь встречаться со всеми одновременно! Я все тот же, это все еще я, просто теперь у меня может быть либо парень, либо девушка в будущем! — Мингю, ты не слышишь, — но это ты не слышишь, хочет закричать он в ответ, но каким уебком должен быть сын, чтобы кричать на собственную мать? Конечно, его неазиатские друзья из старшей школы обращались к своим родителям, как хотели, но как Мингю мог? Даже сейчас, когда единственное, чего ему хочется — перекрикивать поверх ее слов, пока она не услышит, Мингю проглатывает все свои чувства, как он всегда, блять, и делает, потому что никогда не отнесется к маме так неуважительно. — Ты видел всех этих би, и они, ну, они встречаются с одним человеком, а потом вдруг бросают его, потому что им теперь, видите ли, нравится мужчина, и— — Знаешь, что? — перебивает Мингю, пока гул в ушах не стал слишком громким, пока он не потерял контроль, — забудь. Просто забудь. — Мингю, я всего лишь— Он даже не может на нее смотреть. — Я выйду ненадолго, вернусь к ужину. И он разворачивается, сдерживая кипящую ярость и боль, что затапливает с головой, Мингю игнорирует маму, зовущую его по имени, натягивает свои кроссовки и выбегает за дверь, даже не завязав шнурки. Сегодня прекрасный день: очень тепло, но не жарко, небо потрясающего голубого оттенка с пушистыми белыми облаками, вокруг слышно пение птиц. Цветы усыпают каждый аккуратно выращенный сад пятнами белых гортензий и свежих красных тюльпанов, а яркие желтые одуванчики украшают все нетронутые клочки газона. Это отстой. Мингю не хочет, чтобы на улице было так чудесно, он хочет, чтобы было холодно, дождливо и убого, чтобы это соответствовало его настроению. Он пинает камень и пялится на тротуар, бешено растирая собственное лицо, пока не прогоняет слезы обратно в железы. Что ж. Все пошло не так, как он рассчитывал. Мингю достает телефон из кармана, открывает чат с Минхао и почти до середины дописывает что-то, чтобы получить немного утешения от лучшего друга. Но в последний момент он останавливается, большой палец неуверенно застывает над экраном. Конечно, Минхао может помочь, может подобрать подбадривающие слова, может заставить Мингю почувствовать себя лучше хотя бы ненадолго, но отчего-то ему кажется, что сейчас требуется чье-то физическое присутствие. Мингю кажется, ему нужен человек прямо здесь, чтобы выслушал его тираду, чтобы, быть может, похлопал по спине, предоставил мгновенное успокоение и понимание, своеобразное "Я здесь, я понимаю, через что ты проходишь, все будет хорошо". И после момента колебаний он набирает номер Вону. Мингю слушает гудки несколько гулких ударов сердца, пульс стучит в горле и раздается в голове, словно маленький бродячий оркестр. Когда он слышит щелчок, то почти роняет телефон. Голос Вону следует через долю удара и звучит еще глубже сквозь трубку. — Мингю? Что-то случилось? На самом деле дерьмово осознавать, что любовь всей твоей жизни думает, что ты звонишь ему, только если у тебя проблемы и ты хочешь о них поговорить. И еще дерьмовее понимать, что это в принципе правда, и Мингю настоящий человеческий бардак, он не может перестать использовать любимого человека как терапевта. — Типа того. Эм. Прости, надеюсь, я не отрываю тебя или что-нибудь— — Не отрываешь, мои родители только что уехали с сестрой в музей искусства, который в центре. — А ты не едешь? — Мне нравится ходить в музеи в одиночку, так у меня есть все время мира, чтобы рассмотреть все экспонаты, и просто... эм, п-прости, есть какая-то причина, по которой ты позвонил? — Ага. Ага, есть. Я... эм... — он сглатывает, слепо уставляясь на вопиюще-красный знак "стоп" около тротуара, и старается подобрать слова, чтобы не разрушить все снова. — Я, э... Только что рассказал маме, что я би. Следует пауза, очень долгая, очень напряженная пауза. Тишина между ними разрывается только тогда, когда, как Мингю кажется, он слышит что-то, похожее на странно дрожащий и рваный глубокий вздох, от Вону, хотя все это может быть лишь помехами на другом конце линии. — И как она отреагировала? — Не, — Мингю слегка запинается, слова путаются друг в друге, — не очень. Еще одна пауза. На этот раз намного короче, словно бы старшему и не нужно было времени, чтобы решить. — Встретимся в парке? Мингю проверяет название ближайшего перекрестка. Не осознавая этого, он уже и сам направлялся туда. — Я буду очень быстро, может, минут через пять. В последний раз, как они были в парке под жарким и потрясающим теплом мая, Мингю целовал Вону так долго, что после кружилась голова, они сдерживали смех в небольшой чаще деревьев, скрывшись от глаз нескольких мамочек, что привели своих детей в песочницу на площадке. Он держал руку Вону, поднимал ее к лицу и целовал ладонь, даже если та была чуть влажной, и Вону смотрел так, словно младший был ярче любой звезды в космосе. В последний раз, как они встретились под жарким и печальным теплом мая, Мингю разбил их сердца навсегда, и они не разговаривали до самого конца лета. Это два очень противоречивых и обессиливающих воспоминания, которые всплывают перед глазами, когда они вдвоем входят в парк. На Вону тонкая футболка и пара шорт цвета хаки, его темные волосы всклокочены от влажности воздуха, и несколько прядей слегка прилипают ко лбу от пота. Хотя он и подкачан, его конечности довольно нескладны, отчего он кажется меньше, чем есть на самом деле. Мингю кажется, он может поднять его на руки без особых усилий. Конечно, он не пытается. Может, он мог бы пару месяцев назад, но их отношения приобрели странный оттенок с тех пор, как младший начал встречаться с Ананией, и Мингю уже точно не знает, кто они друг другу. — Итак, — начинает Вону, поднимая взгляд; он отводит глаза, а затем снова стреляет лишь на мгновенье. Мингю не уверен, была ли это просто оценка или же осуждение. Он надеется, что это потому что его майка открывает вид на красиво очерченные бицепсы и дельтовидные мышцы, а не потому что он испачкался в горчице где-то и не знает об этом. — Итак, — слегка осторожно говорит Мингю. В парке людей совсем немного, в основном это собачники, люди, занимающиеся йогой, и несколько младшеклассников, захвативших качели. Вону ведет их к одной из лавочек в тени небольшого дерева, и парни садятся с каким-то невесомым чувством страха. — Ты хочешь... — он делает неуклюжие жесты руками, — поговорить об этом? Мингю делает вдох. — Ладно, что ж, я, эм, я рассказал маме, что я би. И как бы... Она просто не понимает этого? Она думает, что я следую какому-то тренду или валяю дурака, она ведет себя так, будто быть би — плохо и будто я просто запутался или типа того, а я думал... Я думал... — он уже начинает задыхаться. — Я думал, она примет меня. — Мне жаль, — бормочет Вону. — Будет сложно. Он пинает маленький белый цветок в траве около своей ступни. — То есть... Я так боялся рассказать ей, понимаешь? Она не знала о-о старшей школе и все такое, и я думал, что она хотя бы выслушает? Но она не выслушала, даже не попыталась, и я просто... Я просто чувствую себя таким идиотом. — Ладно, ты не идиот. Ты знаешь это, — Вону заносит руку и замирает, ладонь неловко зависает в воздухе на несколько секунд, а затем осторожно касается руки Мингю, похлопывая. — Открываться родителям всегда просто до жути страшно. Иногда людям везет, и все выходит просто замечательно, а иногда... ну, бывает больно. Пропусти эту боль к себе, чувствовать разочарование в данной ситуации нормально. Он громко шмыгает носом и сквозь слезы рассматривает грязь на своих кроссовках. — Ты прав. Я думаю. Все могло быть и хуже. Она могла бы... могла бы отказаться от меня, или побить, или выгнать из дома. Короткий спазм ужаса и тяжести пересекает лицо Вону, но он прячет это под спокойным, — Ты поэтому сейчас здесь? — Нет, я сам себя выгнал, — Мингю стирает пот, собравшийся на лбу. Они мгновенье сидят в тишине, тень от дерева не особо спасает от жары. Вону смотрит, как золотистый ретривер путается в собственном поводке недалеко от них, парень щурится и выглядит удушенным теплом. В конце концов Мингю находит силы кротко произнести, — Как думаешь, она когда-нибудь... ну, знаешь, смирится с этим? Что я больше не тот ее идеальный, популярный, крутой и гетеросексуальный сын-баскетболист? Вону отпускает смешок, но, когда он снова сжимает его руку и начинает своим низким и искренним голосом, между ними образуется притяжение, что Мингю не чувствовал так давно. — Она примет тебя. Мингю вдруг горит от смущения — таким красным жгучим пламенем, вину за которое нельзя скинуть на летнюю погоду — и может только краем глаза следить за Вону лишь несколько секунд, чтобы узнать выражение его лица, а после снова уставиться себе в ноги. — Думаешь? — он ненавидит то, каким маленьким звучит, каким слабым ребенком чувствует себя сейчас. — Конечно, примет, — уверенность на удивление четко звучит в его голосе, его вера ошеломляет. Мингю не знает, правда ли это, или Вону просто пытается убедить всех, включая и себя, в том, что его слова реальны. — Ты же ее сын. Она тебя любит. Ей может понадобиться какое-то время, чтобы, ну, понять бисексуальность и ее значение. Но она обязательно поймет чуть позже. Ладонь Вону все еще на его руке, и, спустя мгновенье он отнимает ее, словно от огня. Но, несмотря на это, Вону улыбается — мягкой, заботливой улыбкой, одновременно и уверенной, и смущенной. Мингю задумывается, какое великое дело, какой праведный поступок он совершил когда-то, чтобы заслужить это. — Я, эм... — Вону выглядит слегка стесненным, уши вспыхивают розовым под длинными прядями волос. — Может, сейчас не лучшее время, но я должен спросить тебя... эм, когда ты открылся? — Погоди, ты не знал? — Мингю шокировано уставляется на него. — Чувак, я был би где-то с апреля. — Что? — Ага, после того, как мы с Ананией расстались— — Ты порвал с Ананией? — О боже мой, ты что, жил под камнем? Вону смотрит на него с видом полного замешательства, и это, наверное, самая милая вещь, что Мингю видел в своей жизни. — Когда-к-когда это случилось? — Да мы встречались-то всего месяц! — он уже и забыл, как отстойно любить этого парня, забыл, сколько мужества ему необходимо, чтобы удержаться от желания сцеловать это смущенное и спутанное выражение с лица Вону. — Я-я на самом деле встречался с ней из неправильных целей, и ничего не вышло. Мы просто друзья. И я узнал о своей бисексуальности, так что вот такое случилось, — вздыхает он. — Посмотри, как это на мне отразилось. — Значит, — медленно начинает Вону, — ты не встречаешься с Ананией? — Неа. Вону отворачивается на несколько секунд, вероятно, чтобы посмотреть на футбольное поле, что расположено прямо слева от него. Мингю неловко мнется рядом, не зная, почему Вону приходится скрывать свое лицо так сильно; младший борется с желанием обернуть руку вокруг его плеч и прижать чуть ближе; он борется с желанием снова возвести свои надежды, начать мечтать, что, быть может, у него есть шанс быть с ним после всего, что было. Когда Вону наконец смотрит на Мингю, его лицо спокойное и холодное, как и всегда. — Ты все еще носишь мои сережки. — Оу. Эм, да? — он касается одного гвоздика слегка неуверенно. — У меня, если честно, нет других; откуда? — Тогда я куплю тебе другую пару, — и он произносит это так непринужденно, словно бы это абсолютно очевидно, что он собирается потратить целую кучу денег, чтобы купить для Мингю новую пару специальных серебряных сережек, просто потому что так он не подцепит никакую инфекцию. Кто, блять, так делает? Господи Иисусе, Мингю любит его так сильно. — Я забыл подарить тебе что-нибудь на твой день рождения в прошлом месяце, считай это запоздавшим подарком. — Даже не думай, — он игриво пихает Вону в плечо. Ну, или так игриво, как может, когда всего лишь ищет оправданий, чтобы коснуться. — Мы все были заняты. Ты не виноват, что мой день рождения выпадает на самую дерьмовую часть года для студентов, — он отпускает чересчур драматичный вздох. — Полагаю, мне стоит ожидать подобного все следующие три года. — Мы сделаем по-честному, — он снова улыбается: зубы сияют белизной, на носу пролегают забавные морщинки, а глаза изгибаются, как маленькие половинки луны. Этот парень ярче, чем само солнце. — Хотя бы в один год мы отметим твой день рождения вовремя. Это лишь слова, но где-то на краю сознания Мингю чувствует, что это обещание. У них с Вону был лишь год в старшей школе, прежде чем их пути предположительно разошлись. Теперь же у них есть еще три. По крайней мере три года с ним. Три года, чтобы наладить их отношения. Теперь все зависит от того, что Мингю сделает за все предоставленное ему время и поменяет ли это их связь бесповоротно и навсегда.