Reckless, Wild Youth

Минхао не разговаривает с ним полдня, а после стучит в дверь и говорит, — Прости, что сорвался. Я разозлился из-за другого, ты тут ни при чем, и это вообще с тобой не связано, а я выместил все на тебе. Я поступил дерьмово. У меня просто есть некоторые проблемы, над которыми стоит поработать. — Оу, — по-идиотски отвечает Мингю, потому что идиот — единственное слово, которым он может описать себя в последнее время. Мингю идиот из-за того, как вел себя в старшей школе. Идиот, раз пытался открыться своей маме. Идиот из-за всего, что связано с Вону, плохое ли, хорошее ли, и не важно, встречается он с ним или нет. Мингю идиот, потому что не замечал, что что-то было не так с его лучшим другом, пока не стало слишком поздно. — Если что, ты знаешь, я всегда рядом. Я выслушаю, если хочешь, ну, типа выговориться и все такое... — Спасибо, — отрезает Минхао, бросая ему короткую вымученную улыбку. — Со мной все будет нормально. Мне просто нужно... еще немного подумать обо всем. Типа... Самому. — О-оу, — Мингю чувствует себя абсолютно безнадежным двенадцатилеткой, что прячет слезы в ткани маминой юбки, пока отец уезжает от него навсегда. Это ощущение, будто ты протягиваешь руки так сильно, как только можешь, отчаянно желая ухватиться, но в конечном счете сжимаешь в руках лишь воздух. — Ну... Ладно. Я все равно здесь, если вдруг захочешь поговорить. Минхао только кивает, прежде чем вернуться к себе в комнату, ступая так мягко, словно призрак или кошка. Мингю смотрит, как закрывается чужая дверь с трещинами на белой поверхности; его сердце будто падает внутри, и он не чувствует ни капли облегчения. Мингю обнаруживает, что ошивается в комнате Вернона чаще, чем обычно, где под "обычно" стоит понимать "вообще никогда". Он знает, как выглядят спальни в подвале — Мингю, как правило, зависает в одной из комнат, ожидая, когда стиральная машинка закончит свою работу — но сейчас жизнь через стенку с лучшим другом, который, очень вероятно, злится на него, становится невыносимой, и Мингю приходится проводить большую часть того времени, что он дома, разлагаясь на кровати Вернона, пока тот играет в Овервотч на своем компьютере. Это лучше, чем пытаться ужиться с Сынкваном, который либо делает что-то волонтерское или для клубов и угрожает кровавой расправой любому, кто заглянет к нему в комнату, пока того нет дома, либо сводит Мингю с ума какими-то новыми сплетнями, до которых ему нет дела. И вообще, Вернон был свидетелем их словесной перепалки в тот раз. Так что он тоже часть всего этого. — Так... — начинает Вернон одним вечером, когда Мингю безучастно смотрит какие-то видео, прогревая чужой матрас, — как там дела с Минхао? — Хорошо, — машинально отвечает Мингю, даже не отрывая взгляда от телефона. Вернон чешет затылок, помятый и слегка взмокший от нескольких часов под его красной кепкой. На нижней части его предплечья красуется ультравыпендрежная переводная татуировка, и Мингю с огромным трудом не комментирует это. — Ты можешь, ну, типа сказать правду, чел. Мингю вздыхает и отбрасывает телефон в сторону. — Ладно, все отстой. Он извинился на следующий день, да? Но он ведь все равно ведет себя странно. И я пытался поговорить об этом или хоть что-нибудь, но он не хочет, а я не хочу давить, чтобы он не разозлился на меня еще сильнее. — Отстой, бро. — Я даже не знаю, что случилось, — Мингю хнычет, откидываясь на спину, чтобы уставиться в потолок на болтающиеся там простейшие флуоресцентные лампы. — Он мне не скажет. Как я должен понять, что сделал не так, если он ничего не говорит? Хао же не такой. И это правда, — четкая мысль рисуется где-то на периферии его мозга. Минхао не такой. Минхао всегда был источником мудрости, здравого смысла. Он не видит надобности в бессмысленной драме, когда с помощью честного разговора строго по существу можно решить все проблемы. Он всегда был кем-то открытым и искренним в своих чувствах, чтобы свести количество неловких моментов к минимуму. Таких, как тот, что разворачивается сейчас. — Хао довольно классный парень, — говорит Вернон, шаркая по полу своими отвратительными носками с рисунком конопли. — Он сейчас, наверное, типа в дерьмовой ситуации. Ему нужно избавиться от всей этой негативной энергии, сечешь? Это только его собственный путь или что там. Просто расслабься на минутку и дай ему самому разобраться со всем. — Я реально ненавижу тебя, — ворчит Мингю, раздраженный тем, что Вернон не посоветовал ничего полезного, и тем, что это не Минхао, который точно сказал бы что-нибудь более ободряющее и умное. — И твоя татуировка выглядит дебильно. Вернон хмурится, очевидно, очень оскорбленный. — Незачем обзывать мои прекрасные татушки, Мингю, я просто пытаюсь помочь. — Твоя "помощь" заключается в том, чтобы посоветовать мне ничего не делать и надеяться, что все как-нибудь само рассосется! Это не помощь, какого вообще хера? — Это мой совет, чувак, прислушиваться или нет — это уже тебе решать, — Вернон крутит в руке ручку с отточенной долгой практикой легкостью. — И вообще, чего ты на меня взъелся? Мы двое типа самые гейские люди в этом доме. Мы должны прикрывать друг другу спины. — Я реально терпеть не могу с тобой разговаривать, — выпаливает Мингю, а после добавляет уже более спокойно, — Как думаешь, когда Хао перестанет злиться на меня? Вернон выглядит так, будто собирается сказать что-то раздражающее и бесполезное снова, но при виде серьезного лица Мингю он мудро решает прикусить язык. — Я не думаю, что он на самом деле злится, чел. Ну, ты же не сделал ничего плохого. Ты просто хотел позависать со своим парнем. — Ага, но, знаешь, что, если он поэтому и злится? Из-за того, что я провожу слишком много времени с Вону? — Мингю чувствует, как все холодеет внутри. Разве это не то, что случилось в прошлый раз? Выбор между парнем, которого он любит, и лучшим другом? Выбор между Вону и Сынчолем с Чихуном? Мингю что, обречен всегда иметь только одно из двух? Может, это просто с ним что-то не так: может, он не знает, как правильно нести ответственность одновременно и за дружбу, и за любовь. Может, ему никогда не удастся достичь того баланса, какого достигают другие. — Я о том, что странно видеть, как ты сходишь по нему с ума, но ты ведь не перестал уделять внимание всем остальным, — Вернон пожимает плечами и крутит ручку так быстро, что она срывается с пальцев и падает на ковер. Тот даже не утруждается тем, чтобы поднять ее. — Мне кажется, у тебя довольно хорошо получается разделять свое время. Если Минхао бесится из-за чего-то такого, тогда это бред, потому что, честно говоря, ты не настолько плох, как мог бы. Мингю слабо усмехается. — Знаешь, Хао сказал что-то похожее. Что он не понимает, почему мне так нравится Вону. Нет, точнее... он не понимает, почему я смотрю на него так, почему я всегда хочу быть с ним рядом. Я думал, он сказал так, потому что, ну, он же никогда не встречался ни с кем и ему никто не нравился, и из-за этого он не понимает, но теперь я просто... Не знаю, я чувствую себя тупым и не догоняю, почему. — Некоторые люди просто не подходят для всего этого, бро, — отвечает Вернон. — Ну, возьмем меня для примера. У меня были отношения. Много раз. Но они никогда ни к чему не приводили, и всегда довольно быстро завершались. И это потому что я тоже не понимал. Отношения — это большой труд, чел, и, может, тебе и нормально выкладываться по полной, но так далеко не у всех. У меня просто не хватает энергии, чтобы отдавать все внимание одному человеку, смекаешь? — Разве это не делает тебя просто хреновым парнем? — спрашивает Мингю, пропустив суть мимо ушей. Он все еще не особо понимает, как это связано с ситуацией. Почему Вернон не может просто сказать что-нибудь, не лишенное смысла, чтобы решить все проблемы Мингю, почему он не может дать ему какую-нибудь словесную пощечину, как умеет Минхао? Мингю скучает по своему лучшему другу. — Возможно, — Вернон соглашается слегка слишком охотно. — Но что поделать? Не то чтобы мне не нравились парни, с которыми я встречался, я просто... У меня есть собственная жизнь, и я местами не очень люблю делиться ею с другими людьми. И, может, для тебя это будет открытием, но большинство людей хотят, чтобы партнер проявлял к ним внимание где-то процентов семьдесят пять от своего времени, и только так они чувствуют себя значимыми. Знаю, это такое себе качество, но я просто не могу дать людям столько внимания. Это выматывает. Так что вот он я, жалкий одинокий студент. Мингю хмурится. — Я понимаю твое состояние и очень сочувствую, Верн, правда, но какое отношение это имеет к моей проблеме? — Ой, точно, — Вернон проводит пальцами по спутанным волосам и морщит нос. — Я пытаюсь сказать, что люди — очень непонятные существа, и их отношение ко всему этому очень разнится. Я не знаю, в чем конкретно проблема Минхао, но, возможно, ему просто некомфортно видеть вашу слащавую любовь-морковь с этим Вону. Но, в любом случае, если он говорит, что ты не при делах и он разберется сам, просто дай ему немного пространства сделать это. Если будешь скакать вокруг его комнаты, как потерявшийся ягненок, это ничем не поможет, братан. Что ж, он реально сказал что-то полезное под конец. Типа того. — Спасибо, наверное. Внимание Вернона уже снова приковано к ручке, валяющейся на уродливом бежевом ковре, словно бы он не может решить, стоит ли наклоняться, чтобы поднять ее обратно. — Нет проблем, чел. — У вас с Минхао так все и не прояснилось? — спрашивает Вону, когда они вместе занимаются у него в комнате; ну, точнее, "занимаются". Вону, по всей видимости, всегда прекрасно знает свои предметы, независимо от того, сколько времени Мингю у него отнимает, а сам Мингю уже сделал достаточно записей для подготовки к экзаменам, чтобы не считать один день очень уж большой тратой. И теперь они сидят на кровати старшего, прижавшись спинами к стене, и смотрят, как солнце сверкает на поверхности машинных фар, сквозь наполовину прикрытие жалюзи на окнах Вону. Они держатся за руки, потому что такой физический контакт успокаивает сильнее, чем любой другой, и Вону касается Мингю ровно настолько, чтобы в груди младшего все затрепетало и взволновалось. — Типа того, — говорит Мингю. — То есть, ну... мы просто сейчас не очень много общаемся. — Это из-за..? — Вону колеблется и выглядит до странного осторожным. — Нас? — Нет! Нет, нет — то есть, да, как бы, наверное, да, думаю, мне не стоит врать, — вздыхает Мингю. — Он не говорит, но мне так кажется. Ну, это было бы вполне логично? — Это из-за того, что мы проводим вместе слишком много времени? — медленно начинает Вону. На его лице застывает нечто странное, почти похожее на вину. — Нам нужно, эм..? — Только попробуй предложить "взять перерыв", — быстро произносит Мингю, и щеки Вону вспыхивают смущенным румянцем, когда тот отворачивается. — Ты реально собирался! Какого черта, Вону? — Я просто... — он заикается, выглядя так, будто жалеет об одной только мысли. — Я-я стоил тебе твоих ближайших друзей однажды, и мне бы не хотелось стать таким человеком снова. — Мои ближайшие друзья были довольно дерьмовыми, и из-за них и я стал дерьмом, Вону, — Мингю сжимает чужую ладонь, чтобы доказать свою искренность. — Поверь мне, это не... это была не твоя вина. — Но Минхао же не дерьмовый друг. — Да, — голос Мингю становится ниже и слегка дрожит, — он не такой. Вону выглядит так, будто хочет отвернуться и в тишине рассматривать умиротворенную дорогу, залитую янтарно-розовым солнцем, и огни проезжающих мимо машин. Но вместо этого с некоторым трудом он смотрит на Мингю и говорит, — Я не хочу, чтоб ты потерял своих друзей из-за меня. По какой бы причине это ни случилось. Я... это не тот тип парня, которым я хочу быть для тебя. Это не те отношения, которых мне хотелось бы. — Я понимаю, — говорит Мингю, поднимая их сплетенные ладони, чтобы посмотреть на них. Он делал так раньше, давным-давно, когда они впервые поцеловались и держались за руки в школе. Ничего особо не изменилось между ними, и этот факт одновременно удивляет Мингю и чувствуется абсолютно естественным — его руки слегка крупнее, смуглее, и ногти выглядят как-то пошло с неухоженной кутикулой; руки Вону же бледнее на несколько оттенков, его ногти квадратные и аккуратные, а мозоли от гитары своей грубостью подчеркивают нежность ладоней и пальцев. Мингю почти поддается искушению поднять чужую кисть к губам и поцеловать точно между костяшек, но он знает, что это только отвлечет Вону, а это не тот разговор, от которого им следует отвлекаться. — Я понимаю, — повторяет он тихо, — но мне все равно не нравится, что ты предлагаешь что-то типа перерыва в наших отношениях так запросто. Я не для того любил тебя два года, чтобы ты говорил такое, будто это самое очевидное решение наших с Хао проблем. Это... это не те отношения, которых уже хотелось бы мне. Следует момент тишины, но в воздухе не застывает ни напряжения, ни неловкости. Кажется, они уже давно истратили всю свою неловкость. — Ты прав, — отвечает Вону, и, к восторгу Мингю, он сам поднимает их ладони, переворачивает кистью младшего вверх и касается прохладными мягкими губами чужих грубых костяшек, словно принц из сказки. Мингю только лишь смотрит на это с румянцем на лице и приоткрытым ртом, в душе радуясь до невозможного. — Ты прав, прости. Было глупым говорить такое. Я не хочу никакого перерыва, ни за что на свете. — Я все равно не отпустил бы тебя так просто, — дразнит Мингю. — Я бы убедил тебя оставить эту идею еще до того, как ты бы окончательно решился. Вону лукаво улыбается одним уголком губ. — Правда? И как бы ты убедил меня? — Возможно, как-то так, — говорит Мингю, а затем льнет и целует. Он отстраняется спустя несколько долгих восхитительно сладких моментов, и они оба переводят дыхание, слегка всклокоченные и абсолютно забывшие о разговоре. — Так, ну, — начинает Вону, силясь выровнять тон своего голоса, — эм, что ты планируешь делать теперь? Как добьешься того, чтобы Минхао с тобой поговорил? — Я не знаю, — отвечает Мингю честно, его голова сейчас похожа на размякший кусок сахара. — Все говорят мне просто успокоиться и дать Хао самому разобраться со своим дерьмом, дать ему самому ко мне прийти. Но я не думаю, что Хао когда-нибудь вообще сделает это. Он... он держит все в себе. Мне кажется, я не должен ждать, пока он сам скажет, что не так, потому что так он отдалится от меня только сильнее. Я о том, что... Это тупо, я знаю. — Это не тупо, Мингю, — Вону сжимает его ладонь. — Минхао же твой лучший друг, так? Ты знаешь его лучше всех. Делай так, как считаешь нужным. И если... если ничего не получится, то мы хорошенько постараемся и все исправим. Идет? — Идет. Мингю улыбается чуть заметно, едва ли находя в себе силы вздохнуть. Ему тяжело притворяться, будто он очень уверен, что сможет разрешить эту ситуацию; Мингю кажется, что судьба уже давно решила: он никогда не сможет быть счастлив и с друзьями, и с любимым человеком сразу. Вону сдавливает чужие пальцы еще чуть сильнее, словно бы пытаясь вселить в младшего часть своей собственной веры, и его улыбка в конце концов превращается во что-то более искреннее. Мингю больше других знает, что нельзя оставлять что-то закипать, пока ты пытаешься найти в себе смелости встретиться с проблемой лицом к лицу — это всегда только все усугубляет. Но даже осознание не спасает его от того, что в прохладе декабря между ними с Минхао вырастает тонкая ледяная стена. Небо над ними похоже на однотонное тусклое серое одеяло и не дает пока даже намека на снег, но определенно угрожает рассыпаться хлопьями в ближайшие дни. Печальная правда в том, что с прибытием холодной погоды и наступлением зимы на студентов обрушиваются стрессы из-за экзаменов. Первый семестр второго курса Мингю пролетел с единственным взмахом ресниц, теперь он просматривает свои записи, накопленные за последние четыре месяца, и сокращает их, оставляя самое важное с надеждой, что этого будет достаточно — и все это без Минхао под боком. — Есть предположения, чем он занимался в последнее время? — спрашивает он у Вернона, снова находя убежище в чужой спальне в подвале. Минхао занимается в своей комнате, и за стенкой слышны лишь периодические звуки передвигающегося по полу кресла и звуки кликающей компьютерной мыши, но этого хватает, чтобы уровень переживаний Мингю со скоростью света пробил потолок и крышу. — Ты о чем, чел? — спрашивает Вернон с набитым ртом. Уголки его губ испачканы ядреным красным бульоном от острой лапши, а рядом на столе стоит целый кувшин соевого молока, откуда он отпивает огромные глотки после каждой новой порции. — Минхао. Он не особо видится с Суненом и Сокмином в последнее время — может, это потому, что я тоже с ними зависаю? Я не знаю, но они спрашивали про него и сказали, что он не появлялся, чтобы с ними пообедать или что-то. — Он недавно был с теми старшекурсниками, — выдает Вернон так прямо, словно это всем известный факт. — Ну, Чонхан и Джошуа? — Откуда, бля, ты это знаешь? — спрашивает Мингю, раздражаясь от того, что Вернон знает о Минхао что-то, чего не знает он сам. — Эм, я его видел? — Вернон закатывает глаза и с хлюпаньем набирает в рот еще немного лапши, от чего по столу и по открытым страницам его учебника по лингвистике разлетаются маленькие красные капли. — Чувак, можешь расслабиться, я не пытаюсь тут угнать твоего лучшего друга или что-то такое. Джошуа помогал мне с этикой и правом, потому что у него было "отлично", когда он проходил этот предмет, и я просто случайно увидел, как Хао разговаривал с Чонханом, когда я пришел в клуб квиров, или, бля, как там его. — Афодельское Сообщест-, а, какая разница, ты все равно не запомнишь. Ну, а ты знаешь, о чем они говорили? Может, они говорили типа обо мне? — Чувак, я не знаю. Они ж были в другой комнате. Выглядело, как довольно серьезное обсуждение, но я не развешиваю уши направо и налево. Почему ты вообще об этом переживаешь, я тебе сказал — расслабься. — Чт-, да нахер твое "расслабься"! Я не хочу расслабляться! Звучит короткий стук, и, не дожидаясь ответа, Сынкван показывается из-за двери. — Я слышал, крики про расслабление, и подумал, что кто-то в бешенстве от его как всегда апатичного отношения к жизни. Что тут происходит? — Потеряйся, Сынкван, — ворчит Мингю. Сынкван решает игнорировать его, вместо этого спокойно проходит внутрь и падает на кровать рядом с Мингю, скрадывая с прикроватной тумбочки Вернона небольшой пузырек с мармеладными витаминами, закидывая несколько в рот, как конфеты. — Мингю ведет себя так, будто его платонически киданули, — озвучивает Вернон, а затем тянется к кувшину и чуть не опрокидывает его на свой ноутбук. — Мингю всегда себя так ведет, — Сынкван предлагает Мингю немного витаминок, и после пары секунд размышлений над этикеткой со словами "взрослым-два-раза-в-день" сбоку он снова высыпает горсть себе в ладонь. — Вернон предлагает тебе просто присесть и пустить все на самотек? Не слушай его. Он думает, что если ляжет и поспит, то все само как-нибудь рассосется. Именно поэтому у него нет никаких целей в жизни и мне приходится вытаскивать его тупой зад из всяких канав. — Это было всего один раз в школе, чел, — бормочет Вернон в свою тарелку, выглядя немного смущенным. — Я бы посоветовал, — Сынкван продолжает, будто Вернон ничего и не говорил, — Кстати, это единственный реальный совет, который ты можешь получить в этом доме, так что я вообще не знаю, почему ты пошел к нему, а не ко мне... Я бы посоветовал идти напролом. Вы оба просто ходите вокруг да около вместо того, чтобы просто четко поставить вопрос и все решить. Разве не ты мне говорил, что не нужно ожидать от людей слишком многого, если сам не пытаешься завести разговор? — Я свободно раздаю свои мудрые всезнайские мнения, — угрюмо отвечает Мингю, — это не значит, что я сам должен к ним прислушиваться. Сынкван закатывает глаза. — Вы все кучка детсадовцев, — он говорит строго, словно бы Мингю не видел, как тот почти утонул в слезах, пока смотрел "Паутину Шарлотты" в компании Чана и бутылки цветного коктейля от Бакарди ровно неделю назад. — Если отношения с кем-то достаточно важны для тебя, чтобы ты хотел их сохранить, тогда разве не следует рискнуть и послать свою печаль нахер? Эти разговоры начинают казаться Мингю жутко знакомыми, как какое-то странное дежавю — и тогда он совершенно четко осознает, что в них кажется таким привычным: это практически такие же ободряющие монологи, которыми помогал ему Минхао, когда Мингю пытался признаться Вону. И Мингю отрывками вспоминает все, что до этого сделал для него Минхао, его поддержку и терпение, его стойкое желание остаться преданным другом. Минхао никогда не отворачивался от Мингю в какой бы то ни было ситуации, никогда не заставлял его чувствовать себя пятым колесом в дружбе, которая должна быть равной, и никогда не заставлял чувствовать страх от мысли быть брошенным. И Сынкван прав, учитывая все обстоятельства — эта дружба слишком важна для них обоих, чтобы они позволили ей развалиться так просто от какого-то недопонимания. — Хей, Хао, — говорит Мингю, рассматривая беспорядочные неровности на деревянной двери Минхао. — Можно войти? Никто не говорит несколько долгих и тяжелых мгновений тишины, прерываемой лишь звуком отъехавшего кресла Минхао, прежде чем тот открывает дверь. Мингю смотрит на его большие совиные глаза, на по-эльфийски заостренные уши и все остальное, и это похоже на их самую первую встречу в тесной и душной комнате общежития. — Конечно, — осторожно отвечает тот, отходя в сторону, чтобы дать Мингю войти. — Я знаю, ты сказал, что поговоришь со мной, когда будешь готов, — медленно начинает Мингю, позволяя другу отойти к своему столу, но не присесть — только чтобы умостить между парнями чуть больше физического пространства. — Но, если честно, уже прошло много времени, и я не хочу больше сидеть сложа руки. Скоро экзамены, и после них мы не увидим друг друга почти две недели, и я, эм, я не думаю, что стоит начинать следующий семестр, не поговорив, понимаешь? На лице Минхао отпечатывается странная комбинация из дискомфорта и легкого раздражения. — Н-ну, я... эм, ладно, хорошо. Наступает неловкая тишина, и Мингю слышит, как громко кричат за окном гуси, выдвигаясь в какое-то более теплое место на зиму. Небо за окном Минхао подсвечено скучным красноватым оранжевым от близстоящих уличных фонарей. — Так, ну, — нервно произносит Мингю, — мы поговорим? — С чего мы должны начать? — Эм, может, с той части, где ты разозлился на нас с Вону после той встречи с парнями? Кажется, это будет хорошим стартом, Хао. Видеть, чтобы Минхао так неохотно делился информацией с Мингю — очень, очень странно; длинными пальцами он играется с браслетом из маленьких деревянных шариков на своем по-птичьи хрупком запястье, как какой-то домашний зверек. Его длинные серебряные сережки тихо звенят каждый раз, как Минхао поворачивает голову. — Прости, что доставил трудностей, — в итоге говорит он с усилием. — Я просто... Я все еще пытаюсь разобраться в себе, и у меня в голове жуткая каша. — И компания лучшего друга как-то делает тебе хуже? — Минхао не отвечает, а Мингю сдерживает желание топнуть ногой, как истеричный ребенок. — Ну, давай, Хао. Что бы там с тобой ни происходило, ты можешь мне доверять. Ведь так? Ты так много сделал для меня, меньшее, что я могу — это выслушать, правильно? — Минхао все еще выглядит слегка нерешительным, и Мингю чувствует, как знакомые ледяные когти продирают себе путь по его глотке, поэтому добавляет, — Или этой дружбы для тебя н-недостаточно, ты недостаточно доверяешь мне? Или меня не... Или меня недостаточно? — Нет, Гю, нет, все не так, я... — Минхао почти со стыдом смотрит на потерянное и печальное выражение лица Мингю. — Дело не в тебе, то есть, это частично с тобой связано, но не прямо с тобой, и я, я просто не знаю, как... Минхао замолкает на мгновенье и переводит дыхание, пытаясь успокоиться. Он на грани срыва, Мингю видит какие-то незаметные подсказки о том, что под масками спокойствия и повседневности его друг эмоционально разрушается, и этого никогда раньше не случалось с Су Минхао. — Ладно, — произносит он обманчиво спокойным и размеренным голосом, смотря черными, как уголь, глазами. — Ты, правда, хочешь знать? Это потому что я аромантик, Мингю. Я забросал Чонхана и Джошуа тучей вопросов и поговорил с ними, чтобы разобраться, и, думаю, вот кто я есть. Оу. Мингю не ожидал такого. Он не уверен, что конкретно ожидал, но точно ничего такого. Мысленно он одновременно пытается найти какой-нибудь подходящий ответ на это и вспомнить, что значит быть аромантиком, из, кажется, бесконечного списка разных личностных определителей и ориентаций, о которых Чонхан услужливо рассказал ему когда-то. — Оу. Это-э-э когда ты не, ну, тебя не, эм-м, не привлекают люди в ро-о-мантическом смысле, да? Минхао выглядит слегка смущенным, его глаза блестят, но губы сжаты в твердую линию, и он старается держать себя собранным и непоколебимым. Но Минхао не так хорош в этом, как Вону. У него было намного меньше практики. — Ага, — отвечает он. — Оно самое. — Эм. Понял. Ладно, — Мингю чуть съеживается, когда говорит это. Это звучит так... бесчувственно, так холодно в сравнении с абсолютно потрясающей теплой реакцией Минхао, с которой тот принял его и поддержал, когда Мингю задавался вопросом о своей ориентации. Но он не знает, что сказать. Его тупая голова едва ли знает, что значит быть аромантиком. Насколько Мингю помнит, это просто значит, что Минхао не полюбит человека по-настоящему, как он любит Вону — и, оборачиваясь назад, он вспоминает все свои беззаботные подколки и внезапно чувствует себя просто ужасно — но действительно ли это то, в чем их проблема? Из-за этого Минхао отдаляется от него? — Но почему ты злишься на меня? Минхао стискивает зубы, но не от злости — он, наверное, расстроен, только в этот раз не из-за Мингю. Минхао кажется больше расстроенным в самом себе. — Я на тебя не злился. — Вообще-то, да, Хао. — Ладно, злился, но это было не из-за тебя. Я же говорил, я просто выместил все на тебе, — сантиметр за сантиметром каменные стены, которые пытался возвести вокруг себя Минхао, покрываются трещинами, балки ослабевают, а фундамент разрушается. Подбородок и губы Минхао начинают беспомощно подрагивать. — Прости. Я поступил с тобой очень плохо. Тут нет твоей вины, я просто увяз в своих чувствах, и я... Я завидовал. — Завидовал? — что-то щелкает в голове Мингю. — Н-нам с Вону? — Ага. Наверное. Не знаю. Я просто, я... — Минхао истерично пожимает плечами, опуская голову и упрямо уставляясь в пол. — Я не знаю. — Хао, я-я не знал. Если бы я знал, что тебе некомфортно при виде нас, я бы не... — Мингю подходит ближе, и его руки уже почти достигают цели ради, может, примирительных объятий, но Минхао вдруг издает какой-то слабый звук и отшатывается назад, слезы собираются в его глазах. — Нет, видишь, это как раз то, чего я бы не хотел! — он грубо трет свои щеки, но новые слезы заменяют предыдущие быстрее, чем он успевает вытирать их, и, кажется, от этого он расстраивается только сильнее. Мингю лучше, чем кто-либо, понимает, каким уязвимым человек может себя чувствовать, плача вот так напротив другого человека. Это чувство ему слишком знакомо. — Я не хотел, чтобы ты сдерживал себя в чем-то! Я-т-ты был счастлив, ты был так счастлив с Вону, и я не хотел разрушить это, но я-я, каждый раз, когда я видел, как ты смотришь на него, как ты любишь его, я просто мечтал, чтобы кто-нибудь посмотрел на меня так же, но этого никогда не случится, и я— — Но-н-но это ведь не значит, что ты будешь всю жизнь один, — слабо отвечает Мингю, точно не зная, что делать. Он знает лишь, что его лучший друг рушится прямо у него на глазах, его лучший друг, самый сильный человек из всех, кого он знает — и Мингю нужно, он хочет сделать что-нибудь, чтобы заставить его почувствовать себя лучше. — Разве не так? И-и я думал, аромантики все равно могут заводить отношения? Почему ты думаешь, что не сможешь? — Нет, смотри, ты не понимаешь, — Минхао давится словами, пытаясь прикрыть свое красное заплаканное лицо длинными пальцами. Голос звучит слегка приглушенно сквозь ладони. — У меня никогда не будет чего-то такого, как у тебя. Я-я не могу справиться даже мыслью о том, чтобы быть с кем-то все свое время, чтобы з-зависеть от кого-то и становиться э-эмоциональным, я просто не могу, ладно? Машина отрывисто гудит где-то далеко, но достаточно громко, и Мингю слышит, как Чан роняет что-то тяжелое от неожиданности в своей комнате. Но ему кажется, будто он смотрит на все вокруг словно из огромного аквариума — все размытое и нечеткое. Единственный, кого он видит — это Минхао, его лучший друг, который отчаянно старается не плакать, и в груди Мингю поселяется жуткая боль, которая выжимает из него все соки с каждым вздрогом в ребрах Минхао, когда его легкие забирают воздух. — Но я хочу, — несчастно говорит Минхао. — Я так сильно хочу всего этого, я хочу, чтобы кто-то смотрел на меня так, как ты смотришь на Вону ил-или как Вону смотрит на тебя. Никто никогда не смотрел на меня так. Никто никогда не заставлял меня чувствовать что-то такое. Я-я хочу знать, каково это, просто иметь кого-то, кто бы смотрел на меня так, словно я важен, и это так нечестно с моей стороны хотеть подобного, потому что я хочу близости, но не чувств, а чувства будут, это неизбежно, и я закончу тем, что стану эгоистом и буду ранить людей, потому что они будут переживать обо мне больше, чем я могу переживать о них, пока мне все это не надоест и я не оставлю их, и я просто пиздецки боюсь, потому что я только понял, что это со мной происходит, и я останусь один, и я— — Что, Хао, ты не останешься один. Нет, что за херня? — Мингю шагает вперед, точно не зная, зачем, но зная, что так надо, но Минхао лишь отрицательно качает головой, чуть всхлипывая и оглядываясь, словно бы пытаясь найти пути отступления и отпустить все свои чувства где-нибудь, где никто его не увидит. Но Мингю, король старшей школы по скапливанию чувств в темном подвале, ни за что не позволит такому случиться. — Хао, я не... — он запинается, так же беспомощно и неуклюже, как обычно, вечно неловкий и придурочный Ким Мингю. — Я не буду говорить, что прекрасно понимаю, как все это будет, потому что я не много знаю о том, как это, быть аромантиком, и я не знаю, каково это для тебя. Но ты не эгоист. Ты не поступаешь нечестно. Все хотят быть любимы, все хотят близости, просто, эм, просто ты хочешь этого чуточку в другом виде. Минхао решает не отвечать и решительно смотрит в пол, капая слезами на свои носки. — Как ты можешь думать, что тебя никогда не полюбят? Нет ответа. — Минхао, послушай... — Мингю укладывает ладони на лицо Минхао и аккуратно заставляет его поднять взгляд. — Слушай. Когда я был на самом дне, когда я был разбит, пиздецки несчастен и думал, что жизнь уже никогда не станет лучше, это ведь не Вону вытащил меня из той ямы. Не Вону. Это был ты, Минхао. Минхао икает и пытается отвернуться, но Мингю не сдвигается ни на миллиметр. Он чувствует, как глаза горят, наполняются водой, а голос становится грубее от сдерживаемых слез. — Ну, давай, Хао, посмотри на меня. Ты тот, кто спас меня от этого, понимаешь? Откуда, блять, в твоей голове появилась мысль, что любовь, которую я храню для тебя, хотя бы чуточку менее важна, чем любовь к Вону? Минхао отпускает дрожащий всхлип и льнет, чтобы обнять Мингю, крепко огибая худыми руками чужие плечи. — Я не знаю, какие отношения будут у тебя в будущем, бро, — сдавленно говорит Мингю, обнимая так, словно от этого зависит вся его жизнь. — Я не знаю, чем они обернутся, и не знаю, как ты справишься с ними. Но я точно знаю, что ты сможешь, потому что ты, ну, самый неэгоистичный человек, которого я когда-либо знал. И, несмотря ни на что, у тебя есть семья и друзья, которые тебя любят, и у тебя есть люди, которые никогда не оставят тебя одного. Знаю, это может быть не тот уровень близости, который тебе нужен, но это-э-то же все равно считается, правильно? Это же стоит хоть чего-то, да? Минхао не отвечает мгновенье (наверное, он не может), но в конце концов он издает тихий смешок и говорит, — Да. Да, это считается. Это с-стоит всего. — Аромантик? — Сунен размышляет вслух, кажется, чувствуя облегчение от того, что все это время Минхао не сражался с чем-то ужасным, как, например, (если говорить о его собственном гиперактивном воображении) долги по обучению или глубоко личное предательство кого-то из семьи. — Ну, в принципе, я так и знал. Хао никогда не гнался особо за отношениями. — Не могу поверить, что он поговорил об этом с Чонханом, а не со мной, — говорит Джунхуэй с тяжелой обидой на лице. — Я же его брат! — Ага, — отвечает Вернон, — но ты же не глава Афодельского Клуба Микки-Мау— — Это было даже не близко, Верн, — перебивает Сынкван с раздражением. — Бля, да какая разница. — Я все равно рад, — говорит Сокмин, откидываясь на спинку кресла и задумчиво кусая местный шоколадный круассан. — Что, ну, знаете, он решил разобраться в себе. Я никогда не думал, что что-то такое гложет Хао, но, видимо, я был не прав. — То же самое, — Мингю греет холодные пальцы о бока своего картонного стакана с горячим шоколадом. Рядом с ним Вону дует в чашку зеленого чая, пытаясь остудить его настолько, чтобы можно было пить; его щеки подсвечены розовым от кусачих зимних ветров вне кампуса. Он выглядит абсолютно очаровательно в красной бини с взлохмаченными черными волосами, спадающими на лоб и на глаза так, что это до ужаса сильно напоминает Мингю о молчаливом старшекласснике, что спал на задних партах в старшей школе, и от этих мыслей его сердце совершает странные вещи. — Я никогда не встречал аромантика в своей жизни, — говорит Вону после осторожного глотка, чуть морщась, потому что обжег язык. — Но Минхао, кажется, еще немного сомневается насчет себя. Мы просто должны постараться поддержать его и напомнить ему, что романтические отношения — не самая важная штука в жизни, что он ничем не хуже, и что мы рядом. — Хорошо сказано, малыш, — мгновенно выпаливает Мингю, не успев подумать, и от этого щеки Вону становятся только розовее. — Фу, вы реально отвратительны, заткнись, — жалуется Сунен, кидая в них крошки со стола. — Неудивительно, что Хао так странно чувствует себя из-за отношений, когда у него под боком два больных влюбленных голубка. Вону сердито смотрит на друга, смутившись и очень очевидно пытаясь пнуть того по голени под столом. Обычно Мингю бы отреагировал так же, но сегодня ему остается только смеяться. Смеяться и пить горячий шоколад, пока не почувствует густой сироп со дна стакана, попутно облизывая взбитые сливки на губах. Смеяться с друзьями и ждать, когда Минхао, Чонхан и Джошуа к ним присоединятся. Смеяться, пока беспокойная складка меж бровей Минхао не разгладится и его губы не изогнутся в улыбке; пока Чан не придет к ним после своей пары; пока большая группа смешных придурков, хороших знакомых и просто заботливых, добрых и нежных людей наслаждается своими днями вместе перед зимней сессией. Как и в любой другой день в этом декабре, на улице нет снега, но, когда Мингю смотрит в окно на заходящее солнце, он чувствует то самое умиротворяющее чувство магии, цепляя глазами белые хлопья, падающие с неба. И что-то внутри — он точно не понимает, что — отпускает все его страхи прочь.