Reckless, Wild Youth

Зимние каникулы еще никогда не казались такими удушающими. Мингю ждет не дождется, когда сможет снова вернуться к учебе, ходить по заснеженным улицам с друзьями и возвращаться домой к пакетикам любимого горячего шоколада. Кажется, у него было всего несколько дней, чтобы полюбоваться улицами кампуса, подсвеченными блестящими красными и золотыми гирляндами и праздничными огоньками меж заледеневших веток на деревьях; всего несколько дней, чтобы узнать, каково это, когда холодные губы Вону прижимаются к его щеке, подрагивая от смеха, в попытке согреться — а потом вдруг на студентов обрушились экзамены и первый семестр подошел к концу. Рождество никогда не было особо большим праздником в их семье. Миссис Ким всегда работала так много, что оставался лишь единственный день — двадцать пятое декабря — который она могла провести с Мингю. Затем она снова возвращалась к работе. Последние годы в жизни Мингю, особенно в старшей школе, все равно превратили этот праздник скорее во что-то, связанное с друзьями и вечеринками, чем в семейные посиделки. — На новой работе намного лучше распределяют мое время, — радостно говорит миссис Ким. — Я наконец-то могу взять маленький отпуск. Может, мне сделать тот фруктовый торт снова? Кажется, у меня все еще где-то лежит рецепт. А еще, может, мы можем покататься на лыжах! Помнишь тот год, когда мы поехали кататься? Это было так давно, еще когда твой отец— — Можно, мам, — бормочет Мингю в ответ, не чувствуя ничего, кроме дискомфорта. Почему ты ведешь себя так, будто ничего не случилось? Почему ты не извинишься? Почему не поймешь? Вопросы крутятся на кончике его языка и колют его чем-то металлическим и ядовитым, но крепко вцепляются во внутренности каждый раз, как Мингю пытается их озвучить; все его требования, обвинения и призывы вырываются наружу лишь клубами горячего воздуха. И вес всех этих слов не дает Мингю вести себя нормально при маме, ему тяжело дышать в одной с ней комнате, но он не может ничего сказать, пока миссис Ким продолжает вести себя так, будто все в порядке, и кажется, что ничего никогда не изменится. — Или… — его мама колеблется, — возможно, ты снова будешь с тем своим другом? Она говорит о Вону и, что уж тут, это действительно так. Мингю с самой старшей школы ждал шанса провести зимние каникулы с ним. Но в то же время у Вону есть его семья, чтобы провести с ними Рождество. Мингю не планирует отбирать у него это, просто потому что они встречаются. И другими словами… — Иногда — да, мам. Но мы можем занять несколько дней… чем-нибудь. Она улыбается, но эта улыбка пустая, как и только что данное обещание о веселых семейных каникулах. Они с мамой — последние оставшиеся люди в этой развалившейся семье, и никто из них не знает, как вернуть все на круги своя. Мингю помнит, как они ездили кататься на лыжах. Это случилось давным-давно, когда ему было, может, пять или шесть, когда его отец еще был с ними. Мингю помнит, как пытался научиться кататься на сноуборде и бесконечно падал на мягкие подушки снега, пока его носки не вымокли внутри ботинок и пока он не перестал чувствовать свои нос и губы. Он помнит, как смеялся отец, когда его смех еще значил что-то; Мингю помнит, как отцовские сильные руки вытаскивали его из сугробов и ставили снова на ноги. Он утонет в снегу, говорила его мама, ее голос был теплее и счастливее, чем когда-либо. Ради бога, дорогой, он же замерзнет до смерти. Неа, все мужчины, носящие фамилию Ким, рождаются крепкими, как железная крепость, ответил тогда отец и тут же поскользнулся на льду, путаясь в ногах и лыжах. Мингю никогда до этого не слышал, чтобы мама смеялась так же сильно, пока они вдвоем пытались поднять мужчину, едва удерживаясь на дрожащих, как у птенцов, ногах и чуть не падая рядом. Я хочу вернуться сюда еще раз, заявил тогда Мингю, обнимая ладонями до краев заполненную зефиром кружку горячего шоколада, которая была больше, чем он мог бы удержать. Мингю помнит, как слизывал с губ сладкий и мягкий крем. Однажды мы приедем снова, Гю, сказал его отец, и, возможно, детали подтерлись в голове Мингю после стольких лет — возможно, его мозг заполнил пропуски неверной информацией, искусственными, будто созданными в лабораторной пробирке, воспоминаниями — но Мингю кажется, что он помнит, как отец устраивал свою руку на талии своей жены, как мама улыбалась ему, словно бы действительно любила мужчину, за которого вышла замуж, и как она делала вид, будто не замечает, что тот ворует печенье с ее тарелки, очень удачно отворачиваясь в нужный момент. Они никогда не возвращались на тот горнолыжный курорт, как понимает Мингю сейчас. Он уверен, они собирались, но два года спустя его отец потерял работу и ему пришлось найти другую с зарплатой поменьше, а после — и его маме пришлось устроиться в контору, которая медленно отнимала все ее время и энергию, и вдруг все пошло наперекосяк, и та поездка в горы превратилась лишь в полуностальгическое детское воспоминание. И вместе с этим всем Мингю, кажется, готов заплакать. Он бросает маме последнюю слабую улыбку, разворачивается и поднимается к себе в комнату. Он не настолько сильный. Все еще нет. Здесь, в этом самом доме, Мингю до сих пор остается маленьким, жалким, нелюбимым мальчиком, каким всегда и был. Мингю чувствует наплывающую тоску от невозможности увидеться с Минхао, особенно когда он знает, что другу все еще тяжело из-за новообретенной аромантичности. Но тот факт, что Мингю может написать ему когда угодно — осознание, что он не будет лучшему другу в тягость, что если Минхао не ответит даже спустя какое-то время, то это лишь потому, что тот занят или не может достать телефон, а не потому, что он игнорирует сообщения Мингю — это дает ему чувство глубокого облегчения, чего Мингю не чувствовал ни с одним другом раньше, не считая, может быть, Вону. — Ты не разговариваешь с мамой? — спрашивает Минхао, его лицо переливается пикселями через камеру видеозвонка, и каждое движение немного размыто и отстает. — То есть, совсем? Немного неловко, да? — Ну, конечно, неловко, — ворчит Мингю. Он чувствует себя до странного слишком большим для своего старого стола в спальне, а пробковая доска на стене, на которой когда-то висели школьное расписание и распечатанные фотографии, где они были вместе с Сынчолем и Чихуном, кажется меньше, чем он помнит. — И, вообще-то, мы разговариваем. Ну почти. Мы вместе смотрели телевизор вчера вечером. — Вау, Мингю, это просто вершина человеческого общения, — если бы Мингю не видел, как Минхао закатывает глаза на экране, то сарказм в голосе парня все равно идеально бы передал это. — Ты пытался поговорить с ней о… ну, знаешь, о том, что ты би? Может, ей просто нужно было время подумать. Может, она теперь все понимает. — Сомневаюсь, — сквозь окно Мингю смотрит, как крупные и ленивые снежные хлопья дрейфуют в воздухе. Он слышит, как мама внизу на кухне готовит печенья в форме снеговиков к завтрашнему рождественскому утру. — Она ведет себя так, будто у нас все нормально, будто ничего не случилось. Не похоже на человека, которому нужно было время подумать и который теперь «понимает». — Но я о том, что когда-то ей придется смириться с этим, ведь так? — Минхао прерывается на секунду, спорит и возится с кем-то о чем-то, что Мингю не может толком разобрать, пока раздраженное лицо друга не возвращается на экран, и теперь Джунхуэй валяется на его кровати рядом, подпирая ногами вытянутую спину Минхао. — Теперь ты встречаешься с Вону, ты или гей, или би, или кто-нибудь там еще из ЛГБТ, и на это она уж точно не может закрыть глаза. — Точно, точно, — мямлит он, опуская взгляд. — Мингю, пожалуйста, скажи мне, что она знает о вас с Вону, — сомневается Минхао, выглядя полностью сбитым с толку. — Ладно, пожалуйста, скажи, что она знает хоть что-нибудь о Вону, — когда Мингю ничего не отвечает и лишь бросает ему глуповатую полуулыбку, Минхао говорит, — Мингю, пожалуйста, скажи, что она знает, кто такой Вону. — Она знает, что он мой… друг. Вот и все. — Твой «друг»? А что насчет старшей школы? — И даже тогда. Она ничего не знает. О том, о том, что произошло в выпускном классе, или о моих чувствах, или… да ни о чем. — Господи боже, Мингю. — Я скажу ей. Когда-нибудь, наверное, — Мингю резко пожимает плечами. — Может быть. Я не знаю. Слушай, находиться здесь как-то очень… странно. Все тут заставляет меня вспоминать много всякого дерьма о себе. Я хочу обратно в универ. Минхао переводит тему, очевидно, понимая, что Мингю сейчас не хочет говорить о своей маме или о Вону. — Ну, конечно, ты так говоришь, только потому что у тебя по всем предметам высший балл, а у меня хренова четверка по литературе девятнадцатого века. Я тебя ненавижу. Джунхуэй говорит что-то еле слышно, но после этого Минхао смеется и в то же время пытается ударить брата. Мингю улыбается из-за их перепалок, но часть его мрачнеет от мысли, что Минхао и Джунхуэй чудесно проведут свое Рождество, от мысли, какой оживленной должна быть их семья на праздниках. Его же мама напевает песенку из рождественского мультика на первом этаже, музыка играет из проигрывателя, но дом все еще кажется пустым и мертвым. Мингю думает о Сынкване и Верноне, громко спорящих в подвале, только чтобы вскоре едва не задыхаться от смеха; о Чане, подбегающим с отчаянными просьбами помочь с экзаменами. Об электрических искрах от губ Вону на щеке Мингю. Он мечтает снова оказаться дома. Рождественское утро приходит тусклым и холодным, температура сильно падает в минус, и, несмотря на отопление дома, Мингю все равно ежится и достает свой самый толстый шерстяной свитер, как только выбирается из постели. Влажные маленькие снежинки ровными диагональными линиями опускаются на землю, ветер завывает за окном, и миссис Ким включает на телевизоре какой-то специальный праздничный канал, где под аккомпанемент каких-то веселых мелодий на экране с треском и мерцанием горят дрова в идеальном камине. — С Рождеством, Мингю, — говорит она, когда они берут немного печенья и свои стаканы с молоком и усаживаются на пол вокруг маленького пластикового дерева. Теперь под деревом заметно меньше подарков по сравнению с тем, что было пару лет назад, и Мингю не уверен, из-за того ли это, что он становится слишком взрослым для стольких подарков, то ли из-за того, что новая работа миссис Ким больше не приносит столько денег, чтобы она могла позволить себе побаловать сына. Оба варианта по разным едва ли объяснимым причинам не нравятся Мингю, поэтому он просто решает забыть об этом. Все его подарки маленькие, скучные, но действительно нужные — это канцелярия типа чистых тетрадей и ручек, новая зарядка для его телефона, носки, белье и новые джинсы, чуть свободные в голенях. Мингю для себя обнаруживает, что все равно остается довольным. Никаких дорогих консолей, или последних модных трендов, или крутых гаджетов, которых ему хочется, только потому что у всех остальных популярных детей в школе такие уже есть. Вместо всего этого Мингю находит удовлетворение в маленьких вещах, и он благодарит маму за каждую, даже если это всего лишь пачка новых стираемых ручек. Теперь, когда у него есть собственная работа в кофейне около кампуса, у Мингю достаточно денег — не очень много, так как это минимальная зарплата, но хоть что-то — и он может купить маме что-нибудь особенное на праздник. Миссис Ким открывает рот и радостно вскрикивает, когда видит блестящее жемчужное ожерелье, на которое Мингю откладывал деньги; это самое простое украшение, что он смог придумать, потому что понятия не имеет, что на самом деле нравится его маме, но она выглядит достаточно счастливой и говорит о том, как коллеги на работе обзавидуются, когда она покажет им подарок от своего трудолюбивого сына. Мингю улыбается, потому что улыбается мама, и впервые за долгое время ему почти кажется, что они снова одна семья. — Помнишь, когда у нас было настоящее дерево? — вдруг спрашивает его мама, и в то же мгновенье мягкая улыбка стирается с лица Мингю. — Твой отец чуть не разбил лампу, пока пытался затащить его в гостиную. А все эти иголки! Мне приходилось пылесосить ковер как минимум дважды в день, чтобы поддерживать чистоту. Эти искусственные тоже ничего, наверное, но… как бы… не хватает запаха настоящей рождественской елки, не думаешь? Мингю просто не верит своим ушам. Она, правда, говорит об отце прямо сейчас? Табу так долго стояло на этой теме, что нарушать его сейчас (в Рождество из всех дней в году!) кажется просто предательством. Словно бы она отпускает себя обратно в те воспоминания, словно бы все страдания и все то дерьмо, через которое им пришлось пройти, чтобы пережить уход отца, чтобы двигаться дальше и напомнить себе, что им больше не придется проходить через что-то подобное — все это теряет смысл. — Печенье просто супер, мам, — выпаливает он. — Я возьму еще. Там осталось? — Я-оу. На кухне, — непонимание отпечатывается на лице его мамы, и вдруг эта эмоция бесит его до костей, так что Мингю убегает на кухню, чтобы взять передышку, пока он не потерял контроль и не сказал что-нибудь тупое. Это странно. Такого никогда не случалось раньше. Мингю не злится — не так, не с пустого места и не с такой безобидной провокации, как всего лишь упоминание его мудацкого бывшего отца, и тем более не на свою маму. Конечно, его нервы немного на взводе с тех пор, как он вернулся в этот дом, со всеми этими воспоминаниями о школе и с ностальгией по детству, но этого определенно недостаточно, чтобы довести Мингю до края коротким диалогом. Он берет минутку, чтобы успокоиться, и проверяет свой телефон. Пятнадцать минут назад Вону прислал ему фотографию, на которой он счастливо распаковывает подарки со своей семьей. У них дома стоит настоящая елка. Остаток утра проходит в странной натянутой атмосфере, даже близко не возвращаясь к прежней комфортной и ленивой обстановке, в которой они начали. Все это выглядит так, будто они пытаются выбить друг из друга хоть какую-нибудь реакцию или типа того. Мингю избегает разговоров с мамой, просто шарясь в телефоне, подбивая миссис Ким либо в конце концов спросить, с кем он переписывается, либо в отчаянии начать разговор, который почти стопроцентно сведется к воспоминаниям об их жизни во времена, когда отец еще был здесь; оба варианта заставили бы Мингю нервно заерзать на диване и промямлить в ответ что-нибудь бессмысленное, молясь, чтобы она бросила попытки завести разговор. Ни для кого из них праздник не кажется праздником, и к тому времени, как стрелки показывают два часа дня, а колючий ветер на улице успокаивается в обычный обжигающий мороз — они оба взвинчены донельзя, но никто по-прежнему не отступает. — Наверное, стоит начать готовить ужин, — говорит его мама, словно это ни капельки не абсурдно — начинать готовить ужин так рано, когда ничего из того, что она может сделать, не займет столько времени. Это почти настолько же очевидно, как и настукивающий по пробелу палец Мингю, пока тот делает вид, будто кому-то пишет, хотя на самом деле нет. — Ты не обязана, мам, — бормочет он. Следы панической атаки начинают собираться на задней стенке его горла, на краях его сознания; он чувствует тошноту, страх и одолевающее желание убежать и исчезнуть навсегда. Что здесь такого, что заставило панику вернуться? Постоянные упоминания об отце? Чувство притворства, будто он не би и не встречается прямо сейчас с другим парнем, которое по нарастающей кажется все более ужасным? Или же это просто присутствие его мамы? Мингю не знает, но что-то начинает размывать его зрение. Он не видит ничего на экране своего телефона. — Мне нужно было лучше стараться, это первый раз за последние годы, как я могу приготовить настоящий рождественский ужин. Ой, а помнишь тот раз, как я приготовила индейку? Я тогда делала ее впервые и почти сожгла дотла. Ты был совсем маленьким, заплакал из-за запаха, и твоему отцу пришлось поехать купить готовую индейку у какого-то мясника, когда на улице была почти метель— Это уже слишком. Все это слишком. Мингю ненавидит этот район, он ненавидит этот дом и ненавидит, когда ему напоминают о дерьме, о котором он вспоминать совсем не хочет. Ему кажется, что еще немного и он сойдет с ума. — А можно не говорить об отце сейчас, пожалуйста? — перебивает Мингю грубо сквозь зубы. Миссис Ким бросает на него предупреждающий взгляд. — Следи за тоном, Мингю. — Послушай, можно мы не будем вспоминать об этом в праздник, мам? Мама смотрит на него так, будто он всего лишь закативший истерику проблемный ребенок, и отрицательно качает головой. — Мингю, он твой отец, ради бога. Он больше не живет с нами, но все еще остается частью этой семьи. Ты не умрешь от одного разговора о нем. — Разговора о нем? И Мингю переклинивает, теперь он понимает. Он понимает, почему так до невозможного сильно злится. Все потому, что он не может поговорить о собственной ориентации, не может поговорить о чем-то настолько важном для него самого, для его мамы и для его собственного дома. Мингю не может поговорить о том, что мама должна знать о своем ребенке и в чем он должен ожидать от собственного родителя поддержки и понимания — ему приходится делать вид, что ничего этого никогда не было, наплевав на свои чувства и комфорт. Все потому, что его мама может решать, когда нарушить табу в их семье, может решать вдруг поднять разговор об отце, несмотря на то, как сильно Мингю ненавидит даже думать о нем; она может решать, что приемлемо озвучивать друг другу, а что — нет, а Мингю уже девятнадцать лет — почти двадцать — и он все еще не имеет права голоса. А еще, хотя Мингю и проводит с Вону намного больше времени, чем было бы приемлемо между «друзьями», миссис Ким до сих пор не поняла — а может, просто отказывается понимать — что между ними что-то большее. — Я просто не хочу говорить о нем, вот и все! — выпаливает он, едва не крича. Это даже не главная причина его злости. — Мингю, не повышай голос! Вот правда, иногда ты ведешь себя как ребенок, когда делаешь вид, что всего, что тебе не нравится, никогда и не было— Не говоря больше ни слова, он поднимается и вихрем уносится из гостиной в коридор, чтобы натянуть ботинки и набросить на себя куртку. Миссис Ким следует за ним спустя несколько секунд, на повышенных тонах требуя не уходить на середине разговора. — Мингю. Мингю! Куда ты собрался? — Пойду увижусь с Вону, — коротко отвечает он, и его ярость доходит до своего пика. Картинка вулкана появляется у него перед глазами, одного из тех, что четвероклассники делают для школьных проектов, и из темного пластилина вырывается жутко яркий оранжево-красный поток шипящей пищевой соды. — Побуду там какое-то время. — Нет, подожди, — его мама звучит так, словно пытается держать под контролем собственное раздражение. — Сегодня Рождество, молодой человек, и его надо проводить с семьей. Вону значит для тебя больше, чем твоя семья? Они ходили вокруг да около так долго, что Мингю почти чувствует облегчение от того, что наконец взорвался. Он стискивает руки в кулаки и выплевывает, — Наше Рождество никакое не семейное. Будь реалисткой, мам, мы уже тысячу лет не представляем из себя то, что любой нормальный человек мог бы назвать семьей. Выражение маминого лица заставляет его сбавить обороты и заколебаться на секунду: она выглядит абсолютно разбитой, и старые воспоминания заставляют Мингю тут же пожалеть о сказанном, но слова уже не вернуть. Он все еще зол, расстроен, сломлен и цепляется за свою темную сторону. Мингю в ужасе от осознания, что он чувствует себя в точности так, как чувствовал в ту бесконечно долгую минуту во время пожарной тревоги в школе, когда стоял на траве и отпускал жгучий яд со своих уст, чтобы причинить боль кому-то, кого он любил, потому что боялся, потому что был в отчаянии, потому что медленно убивал себя изнутри и не знал, куда еще спустить свою злобу. Он все еще видит все в красных тонах, когда добавляет, — Я иду встретиться со своим парнем. С которым мы вместе уже три месяца и который нравится мне еще со старшей школы. И ты бы и не узнала об этом, потому что тебе на самом деле плевать. Последнее, что он видит — как черты маминого лица складываются в чистый шок, а затем Мингю разворачивается на пятках и быстро уходит, с силой хлопая входной дверью за своей спиной. На самом деле он так и не позвонил Вону, но рассказал о ссоре Минхао, и тот, наверное, написал Вону — потому что Мингю один в парке, он сидит на качелях уже где-то пятнадцать минут, пустым взглядом уставившись в снег, его голые пальцы постепенно начинают неметь от ледяных металлических цепочек, как вдруг он слышит звук чужих шагов по хрустящим сугробам, оборачивается и видит всклокоченного и выдохшегося Вону с розовыми от холода и бега щеками и носом; такого красивого, что Мингю кажется, он его не заслуживает. — Мингю, — говорит Вону, и в его голосе слышится слишком многое: переживания, неодобрение, злость, печаль, любовь. Мингю отворачивается и снова уставляется в ослепительно яркий снег. — Почему ты мне не позвонил? — Сегодня же Рождество, — бормочет он в ответ, надеясь, что Вону услышит. Во всем парке лишь они вдвоем. Все остальные сейчас дома, пьют чай под теплыми одеялами, слушают праздничные песни и открывают подарки. — И что? — И ты должен провести его со своей семьей. Я… Я не собираюсь вызывать тебя каждый раз, как у меня возникает какая-нибудь чертова проблема. Ты мой парень, а не терапевт. — И что?! Тебе лучше остаться тут и замерзнуть до смерти? — Вону говорит резко, и Мингю всеми силами пытается не съежиться от этого. Следует долгий момент тишины, а затем Вону тяжело вздыхает и встает прямо перед младшим, пиная снег под ногами. Мингю уставляется на простой вязаный узор чужого шарфа, отказываясь поднимать взгляд выше. — Ладно, поднимайся, — мягко говорит Вону, и даже сквозь варежки теплые пальцы касаются рук Мингю, аккуратно пытаясь расслабить жесткую хватку на цепочках качелей. От мороза становится почти больно, суставы между костями в пальцах горят так сильно, что Мингю едва может ими пошевелить. — Поднимайся, говорю, идиот. У тебя руки замерзли. Мингю не отвечает, в основном потому что чувствует гигантский камень, застрявший в горле; глазами он прожигает дыры в снежинках, осевших на куртке и шарфе Вону. Старший усердно втирает тепло и чувства в пальцы Мингю — пастельно-голубыми варежками по голой коже. — У тебя даже нет ничего теплого, — говорит Вону глубоким, колким и успокаивающим голосом; возможно, он знает об этом, потому что говорит больше, чем обычно, пока его укрытые руки рисуют круги на ладонях, запястьях и предплечьях Мингю, пытаясь выгнать из них мороз. — Ни перчаток, ни шарфа, ни шапки, ты мог в ледышку превратиться. Ты не сможешь писать эссе, если получишь обморожение, знаешь. Он медленно перекладывает руки, чтобы согреть щеки Мингю, нежно приподнимая его лицо вверх. Мингю пытается встретить взгляд Вону, но его глаза автоматически уходят куда-то мимо чужого уха, словно бы, если он не будет смотреть старшему в глаза, тот не заметит стекающих по щекам слез. — Все хорошо, — шепчет Вону, изо всех сил стараясь стереть обжигающие слезы, что становятся почти божественно горячим облегчением против ледяного ветра. — Все в порядке, Мингю. — Ч-что тебе сказал Хао? — мямлит Мингю сквозь замерзшие губы. Вону даже не спрашивает, как тот узнал, что это был Минхао. Конечно, а кто же еще. — Он просто сказал, что ты поссорился с мамой и ушел из дома. И если ты не позвонил мне в дверь, значит, мог быть только тут. Пытался превратиться в живого снеговика, как дурак. — Я ей сказал, — Мингю прикрывает глаза, и его ресницы склеиваются сквозь горячие слезы и ледяные снежинки, теплые клубы пара исходят от дыхания Вону достаточно близко, чтобы заставить его дрожать. — О н-нас. И я вышел из себя. Я сказ-сказал много всего, чего не должен был. — Ты был расстроен, — отвечает Вону и прижимается горячими, как кипяток, губами к его закрытым векам. — Ты просто вспылил, не подумав. — Я делаю людям больно, — хнычет Мингю. — Я сделал больно тебе и своей маме. Я всегда делаю всем больно, когда мне слишком страшно от собственных, блять, чувств. — Все хорошо, Гю, все будет хорошо, — губы Вону прокладывают путь по носу и щекам младшего прямо к его губам на этот раз чуть более настойчиво. — Ты, ты такой ледяной, вставай, я отведу тебя домой— — Я не пойду туда, — хмуро отвечает он, чередуя слова с короткими всхлипами, абсолютно пораженный тем, как снежинки умудряются осесть на коротких милых ресницах Вону. — Я не могу пойти обратно, не сейчас, не после того, что я сказал ей— — Не к тебе домой, Мингю, ко мне. Дай мне отвести тебя и согреть, — когда Мингю понимает, что его ноги совсем онемели, а сам он чувствует себя заржавевшим и приклеенным к сидению, Вону берет его ладони в свои и осторожно тянет на себя. — Пойдем, Мингю. С помощью теплых поцелуев и мягких успокаивающих слов Вону удается поднять младшего с качелей и вывести из парка; они вдвоем медленно тащатся по сугробам к солнечному желтому дому Вону. Мингю едва помнит, как стряхнул снег со своих ботинок, как зашел внутрь, как Вону помог ему снять куртку. Он приходит в себя, только когда люди осторожно прижимают грелки для рук к его ладоням, чашка теплого чая с медом пускает клубы пара прямо под его носом, а сам он дрожит так сильно, что стучат зубы, и родители Вону собрались вокруг. Его младший брат, Бохек, смотрит слегка взволнованно, стоя в нескольких шагах от них с книгой в руке. Миссис Чон одета в пушистый и мягкий фиолетовый домашний халат, а папа и брат Вону сейчас в клетчатых фланелевых пижамных штанах. Очевидно, что они не ждали гостей, что, может, они как раз распаковывали подарки или смотрели старый рождественский фильм, наслаждаясь временем с семьей — он только им мешает — и смотрят они на Мингю с одним лишь беспокойством в глазах. — Бохек, повесь пару одеял в сушилку на пару минут, хорошо? — говорит миссис Чон, и Бохек пропадает на втором этаже, откуда эхом раздается небольшой грохот. — Выпей немного, дорогой, не торопись, давай-ка тебя согреем. Мингю отпивает напитка, и тот расходится по венам, словно жидкое золото или янтарь, приятный маленький огонек, от которого покалывает в замерзших пальцах. Мингю задумывается, видны ли еще на его лице следы слез, давно высохших от зимнего ветра, против которого они шли к дому. Он отчаянно надеется, что нет. — Я отведу его к себе в комнату, мам, — он слышит, как Вону произносит это где-то рядом, и теплая рука в защитном жесте оборачивается вокруг Мингю, крепче прижимая его к теплому боку. — Хорошо? — Конечно, — отвечает миссис Чон. — Позови нас, если что-то понадобится. Мингю заставляет свои ноги передвигаться и запинается на ступеньках вместе с Вону, все еще сжимая грелки и чашку с чаем. Вону усаживает его на свою кровать и оставляет на мгновенье, прежде чем возвращается с несколькими одеялами, которые Бохек, должно быть, клал в сушилку. Он укутывает ими Мингю, и тот вдруг чувствует себя как в пропитанном солнцем коконе. — Это просто потрясно, — вздыхает он, все еще делая маленькие глотки из чашки и дрожа от всего этого тепла. — Пиздец, почему я никогда этого не пробовал? — Засовывай в сушилку все, что найдешь, — говорит Вону, проверяя, чтобы дверь была надежно закрыта. — Носки, свитера, трусы, это лучшее. Я прямо ложился на стопки только что высушенного белья, когда был маленьким, и папа постоянно ругал меня за то, что я все помял, — он плюхается на кровать рядом с Мингю и забирает у него чашку, чтобы поставить на стол, а затем захватывает младшего в свои объятья и тянет назад, так что теперь они лежат, раскинувшись на кровати. — Что ты сказал своим родителям? — спрашивает Мингю слегка приглушенно, уткнувшись в выпирающую под свитером ключицу Вону. — Что у моего парня проблемы с мамой и он пытался замерзнуть до смерти недалеко от нашего дома, — Вону издает слабый горький смешок, укладывая руки на затылке младшего. Мингю чувствует чужую дрожь. Возможно, пальцы старшего дрожали все это время, скрытые под вязаной тканью. — Сын этих людей — гей в консервативном обществе. Думаю, у них есть догадки о том, какие проблемы могут возникнуть у тебя с родителями, они не будут докапываться. — Прости, что испортил вам праздник, — начинает Мингю, но Вону перебивает. — Я провожу Рождество с Ким Мингю в моей постели, поверь мне, ты ничего не испортил, — Вону немного пододвигается, чтобы было удобнее целовать младшего, и касается губами коротко и сладко, скрывая, как напряжен и как сильно переживает он на самом деле. — Хотя мне бы хотелось, чтобы это не началось с того, что ты плакал в снегу, — его голос теперь звучит шатким, обычная глубокая грубость его тона сейчас стучит рассыпавшейся горстью камней. — Серьезно, Мингю, не делай подобного дерьма, не сказав мне. На улице ниже нуля, все могло бы плохо закончиться. — Прости, что заставил тебя переживать. — Если извинишься еще хоть за одну вещь, я вылью всю кружку тебе на голову. — Давай, может, это вернет жизнь в мои отмерзшие уши. — Неа, я просто блефую. Чай сожжет тебе уши совсем, а я их люблю. Это звучит так кошмарно близко к «я тебя люблю», что Мингю кажется, его уши сгорят и так. Одеяла уже остыли, но они полностью выполнили свою работу по согреванию Мингю. Его губы, челюсть и пальцы почти вернулись к своему нормальному состоянию, когда он говорит, — Если честно, я немного соврал. Мы с мамой поссорились не из-за того, что я би. Это из-за того, что… ну, точнее, из-за многих вещей. Я сказал ей, что ты мой парень. Когда выходил из дома. Уже после ссоры. — Ну, конечно, — улыбка Вону выглядит немного натянутой. — Я так понимаю, меня точно не пригласят познакомиться с ней в ближайшее время. — Не знаю. Возможно. Когда-нибудь. То есть… Я, вообще-то, не успел посмотреть, одобрила она это или нет, ведь дело не в том, что она против того, что мне нравятся парни, это скорее о том, что я би, потому что вот этого она не понимает, и я… в общем, неважно. Плевать. Она просто... а, плевать. Вону молчит довольно долго, но обнимает Мингю только сильнее. Спустя какое-то время он просто спрашивает, — Хочешь чего-нибудь? Может, горячего шоколада? — Звучит классно, но, наверное, сначала нужно допить тот чай. — Конечно, нужно, — руки Вону не сбавляют хватку; Мингю не смог бы сесть, чтобы взять чашку, если бы попытался. — Спасибо. — За что? — За… за то, что ты сделал для меня все это. Для своего бестолкового парня. За то, что забрал меня и позаботился, когда должен был проводить время со своей семьей, — и есть еще много всего, за что Мингю хочется сказать «спасибо», но его вдруг затапливает всем, что делал для него Вону и что, возможно, сделает в будущем, и камень, который, кажется, всегда жил у него в трахее, возвращается снова в еще больших размерах с каждой следующей мыслью, так что Мингю решает не продолжать, несмотря на то, как сильно ему хочется. Однажды он выскажет все — просто сядет и соберет полный список всего, что Вону когда-либо сделал и за что младший так благодарен, но не сегодня. Вону дарит ему улыбку и убирает волосы с его лба. — Боже, Мингю, я же сказал, что все в порядке. Ты никому не помешал. Мы уже открыли подарки и сделали все с утра. Вообще обычно к этому времени мы все равно расходимся, чтобы почитать или посмотреть какое-нибудь кино. — У меня тоже есть для тебя подарок, — несчастно произносит Мингю, — но я забыл его дома. Он смеется. — Ничего, отдашь как-нибудь потом. А у Вону есть подарок для него, и Мингю широко распахивает глаза в удивлении, когда тот достает что-то размером с обувную коробку из своего шкафа. Подарок неуклюже упакован в подарочную бумагу, а внутри оказываются несколько выпусков старого детского комикса и плюшевая игрушка, отдаленно напоминающая какой-то азиатский талисман («Я достал его в одном из автоматов в торговом центре, знаешь, сколько монет я потратил, пытаясь его вытащить?»). Вону смеется, когда Мингю театрально целует игрушку в слегка помятый плюшевый нос, а затем едва не задыхается, когда Мингю поворачивается, чтобы на этот раз драматично поцеловать его. В целом это Рождество выходит более счастливым, чем Мингю рассчитывал, таким хорошим, что ему почти страшно возвращаться обратно домой. Мама Вону отвозит его, настояв, потому что никаким образом на свете он бы не смог дойти самостоятельно по такому морозу. Вону тоже хотел поехать, просто составить компанию в машине, но Мингю убедил того остаться. Он не уверен точно, зачем, но ему бы хотелось держать Вону так далеко от своего дома, насколько это возможно. — С тобой все будет в порядке, Мингю? — спрашивает миссис Чон, останавливаясь на заснеженной дороге. После скромного желтого таунхауса дом Мингю кажется совсем огромным с настоящей лужайкой и закрытым на зиму бассейном на заднем дворе, но отчего-то все это уже не кажется таким грандиозным. — Все будет хорошо, спасибо, тетя Чон. Никто из них с Вону не говорил ей настоящую причину его ухода из дома, но она, кажется, и не собирается просить объяснений. В то же время Мингю видит этот взгляд, когда она смотрит на парня через зеркало заднего вида. Эта женщина — мать ребенка, который провел большую часть своей юности, веря, что его ориентация была проклятьем, пороком, что следовало скрывать; ребенка, который был неловким с людьми и стал изгоем еще до того, как его секрет увидел свет. Она мать парня, который провел так много праздников в одиночестве, когда лишь семья поддерживала его; и поэтому ей тяжело сидеть и думать о том, что где-то есть еще чей-то сын, у которого нет даже семьи, способной сделать все это для него. — Конечно, дорогой, — она отвечает, и улыбка на ее лице так похожа на улыбку Вону, Мингю кажется, еще немного, и он может расчувствоваться. — Если тебе когда-нибудь понадобится зайти к нам, мы будем более чем рады, заходи в любое время. Я знаю, Вону будет очень счастлив, он думает о тебе больше, чем пытается делать вид, ох уж этот мальчишка. С этой мыслью, успокаивающей его нервы, Мингю прощается и заходит в дом. Миссис Ким тут же выбегает в коридор с беспокойством, отпечатанным на ее лице. — Мингю, я просто не могу поверить, — говорит она, едва не плача, — на улице такой мороз, ты мог пострадать! И кажется, будто всего этого похода к Вону домой и не было. Мингю сутулится, пытаясь защититься, и, не успев остановить себя, уже выпаливает горькое, — Не то чтобы ты пыталась до меня дозвониться, а? Но ссора уже отпустила их обоих: миссис Ким только открывает рот, как Мингю перебивает ее тяжелым вздохом, устало и тихо добавляя, — Нет, я не хотел этого говорить. Прости. Знаю, ты просто пыталась дать мне немного личного пространства, и ты бы позвонила, если бы действительно забеспокоилась. Они вдвоем так и стоят мгновенье, просто смотря друг другу в глаза; никто из них больше не хочет ругаться, но они оба не знают, как все исправить. В конце концов Мингю решает быть мужчиной в доме и говорит, — Прости, что накричал. И сбежал вот так. Я просто… Я так-т-так… Разговоры об отце в последнее время меня очень расстраивают. Я не люблю о нем думать. Отец не был главной причиной их ссоры, и, Мингю думает, мама понимает, но она никак не комментирует это. — А ты прости, что так надавила, если эта тема для тебя действительно такая болезненная, Гю, — она выглядит постаревшей и усталой, такой маленькой и слабой рядом с ним, что Мингю уже чувствует себя ужасно из-за того, что сорвался. — Я просто… Ты был прав, знаешь. О том, что мы уже давно никакая не семья. Знаю, в этом нет ничьей вины — у меня работа, у тебя друзья и учеба — но я просто хотела попытаться сделать этот праздник снова семейным. Только все, что мне приходило в голову — это хорошие старые времена, когда… что ж, когда все было как-то проще. Что-то горячее и кислотное жжет глаза Мингю, и на секунду коридор вдруг пахнет отцовскими сигаретами, тем безымянным одеколоном, откуда-то слышится мужской смех с чего-то забавного по телевизору, и жуткий шум родителей, кричащих друг на друга, раздается эхом в ушах призрачного двенадцатилетнего Мингю. Ничего не было проще. — Ты все еще готовишь индейку? — смущенно спрашивает он. — Я бы мог помочь, если… если хочешь. — Я уже почти закончила, — отвечает ему мама с улыбкой. — Можешь помочь разделать ее, она маленькая, но все равно для меня это слишком тяжело. — Конечно, мам, — и Мингю приятно произносить это: несмотря на то, что, он уверен, они проведут остаток каникул, осторожно ступая друг рядом с другом на цыпочках и следя за словами, это все еще первый за недели, если не за месяцы, момент, когда Мингю кажется, что у них все может получиться. В этот раз Мингю отмечает Новый Год с настоящим поцелуем от Вону, хотя и немного смазанным из-за выпитого алкоголя. Его запоздавший подарок на Рождество — это набор дорогих альбомов и карандашей, и Вону всерьез решает целовать парня за каждую цифру, что видит на ценниках. Второй семестр начинается в привычном морозе января, и когда Мингю приезжает — в доме почти невыносимо холодно после двух недель, в течение которых здесь не было никого, кто включил бы отопление; сосульки свисают с крыши, словно ледяные кинжалы, и протягиваются так низко, что выглядят опасно. Чан уже на месте, укутанный, кажется, в три свитера сразу, он отчаянно просит Мингю помочь настроить температуру, потому что не знает, как сделать это самостоятельно. Мингю проживает свою ежедневную рутину уже почти автоматически, и ему приятно иметь в жизни подобные гарантии. Он работает в кофейне по понедельникам, средам и пятницам, а в остальные дни занимается, обычно в библиотеке вместе с остальными. Если ему везет, Мингю удается проводить субботы с Вону, только вдвоем, и это могло бы называться «свиданиями», если бы они не тратили большую часть времени либо на учебу, либо на поцелуи. В других случаях на выходных он ходит в зал вместе с Минхао или же Джунхуэй устраивает вечеринки, на которых они все вдрызг напиваются. Мингю нравится такая жизнь намного больше, чем он рассчитывал, и он никогда не думал, что достигнет такого, поэтому чувствует себя еще счастливее, чем мог бы. В одну февральскую субботу, накануне недели для подготовки к экзаменам, Вернон стучит ему в дверь и говорит, — Йоу, чел, ты сегодня не собираешься встретиться с Вону? — Пока не знаю, — отвечает Мингю, даже не пытаясь скрыть своего замешательства. — А заче-е-ем ты спрашиваешь? — Потому что хочу узнать, не планировали ли вы ничего с Минхао, конечно. — Все еще не понимаю, о чем ты, бро. Вернон закатывает глаза. На нем жутко страшная серая толстовка поверх футболки с логотипом какой-то баскетбольной команды, и Мингю просто не может поверить, что знает гея с таким ужасающе плохим гетеросексуальным чувством стиля. — Чувак, — начинает Вернон, — потому что Хао переживает из-за экзаменов, а еще он все еще чувствует себя дерьмово из-за всей этой темы с асексуальностью, Сынкван и Чан оба шляются где-то с Суненом, и мне скучно. Я подумал, что могу позвать его в тот тупой игровой зал недалеко отсюда, чтобы отвлечь немного перед неделей зубрежки. — Ты частенько с ним зависаешь в последнее время. — А что? Ревнуешь? — Я не Сынкван, расслабься, я не собираюсь ссориться с тобой, если мне покажется, что ты пытаешься украсть моего лучшего друга. — С тобой мне не сравниться, бро, — отвечает Вернон, и это заставляет Мингю улыбнуться и достать телефон, чтобы написать Вону. Три с половиной часа спустя он лежит дома на кровати, лазая в телефоне, как слышит снизу слабый звук открывающейся двери и радостного Минхао, желающего ему хорошо провести время, а затем кричащего Вернону поторопиться; через несколько секунд Вону оказывается в комнате Мингю, уставший и слегка расстроенный, но до невозможного милый в вязаном оливковом свитере. — Подвинься, я умираю, — говорит он, не оставляя Мингю времени откатиться в сторону, прежде чем падает на кровать прямо поверх него, почти больно врезаясь подбородком в грудь младшего на мгновенье, прежде чем устроиться поудобнее. — Как экзамен? — спрашивает Мингю, укладывая руки на темные волосы парня и чувствуя пальцами их мягкость. Он теряет дар речи от одного лишь факта, что парень, которого Мингю любит уже два года, теперь с такой легкостью может лечь прямо на него, двигаясь вместе с каждым вздохом Мингю; глаза старшего закрыты, ресницы глубоким черным пятном выделяются на фоне бледных щек, прямо как у какой-нибудь сказочной принцессы. В голове Мингю пролетает что-то о яблоках и алых губах, о которых, наверное, думать сейчас не стоит. — Дерьмово. Я устал. Надеюсь, я хоть сдал его, — Вону говорит отрывисто и коротко, и можно сказать, что он расстроен намного сильнее, чем показывает. Мингю бережно проводит пальцами по чужим волосам, поглаживая и надеясь, что через это касание ему удается передать что-то теплое и успокаивающее, как всегда бывает с касаниями Вону. — Все не может быть так плохо. Ты же долго готовился. — Может. Я поговорил с парочкой друзей, которые сдавали со мной в одной аудитории. Я уже знаю, что как минимум ответил на три вопроса неправильно, а за них было очень много баллов, — Вону хмурится и прячет лицо в материале футболки Мингю. — Боже. Я абсолютно провалился. — Ладно, нет, это не так. Ты себя накручиваешь. Все хорошо. И это все равно только первый экзамен, да? Ты сможешь подтянуться на втором и финальном. — Наверное, — отвечает Вону, хотя и не звучит до конца убежденным. — Давай лучше чем-нибудь займемся. — Чем, например? — Не знаю. Да хоть чем-нибудь, только чтобы я не думал об этом всем и не сходил с ума. Из-за подготовки к экзаменам у Мингю не было особо много времени наедине с Вону, и сейчас в его голове тут же всплывает несколько идей, большинство из которых не включают в себя ничего, кроме складывания губ или избавления от стресса, но он не уверен, что Вону готов к такому. — Н-ну, эм, знаешь… — когда старший поднимает голову и смотрит на него, Мингю в ответ беспомощно и слабо пожимает плечами, надеясь, что слегка смущенное и полное надежды лицо скажет все за него. Вону смотрит мгновенье с полуусмешкой на губах. — Ты просто невыносим, ты это знаешь? Ну, это хотя бы не «нет». — Ой, да ладно. Это довольно маленькая цена за мою любовь к тебе. Вону замирает, и Мингю требуется секунда, чтобы понять, что все эмоции с его лица просто стерлись. — Что? — осторожно спрашивает Мингю, гадая, что он мог сказать не так. — Я… Ничего, я просто… — Вону облизывает свои губы, с большим трудом подбирая слова. — Я просто… Ты никогда не говорил этого раньше. Что ты, что ты любишь меня. — Правда? — он напрягает свои извилины, чтобы вспомнить, и понимает, что действительно не говорил. Он всегда использовал лишь слово «нравишься», наверное, чтобы хотя бы на словах уменьшить силу его чувств и не давить на Вону так сильно. Но в эту минуту, когда старший буквально лежит на нем, волосы спадают ему на глаза и слегка подкручиваются около ушей — Мингю абсолютно уверен, что не существует более подходящего слова. — Ой. Ну, я серьезно. В смысле, люблю тебя. Вону издает какой-то сдавленный задушенный звук, его уши, щеки и шея тут же вспыхивают потрясающим розовым, отчего Мингю затапливает волнами удовольствия. — И т-ты так спокойно об этом говоришь? — Я произносил это так долго в своей голове, что кажется, будто все это время говорил вслух. Вону лишь молча уставляется на него. Они смотрят друг на друга несколько долгих мгновений, и Мингю уже начинает переживать: может, это было не лучшее время для таких заявлений — может, еще слишком рано, он слишком спешит, все слишком — и, возможно, ему лучше было сдержать это в себе и просто проглотить свою любовь, как и всегда. — Прости, что я это сказал, мне не… Я не хотел— Вону затыкает его, жадно сталкиваясь с чужими губами, и вся тревога младшего утопает под внезапным градом фейерверков, взрывающихся у него под веками. Вону целует так долго, что начинает кружиться голова, они двигаются друг против друга в попытках сменить положение, постоянно неуклюже сталкиваясь руками, локтями, коленями и иногда случайно больно ударяясь друг о друга. В конце концов Вону отстраняется, а Мингю обнаруживает себя глупо хлопающим ресницами от вида этого безупречного лица, а главное — крепко прижатым к кровати: худые ноги старшего располагаются по обеим сторонам от его бедер, и Мингю чувствует, как тяжело вздымается прижатая к нему грудная клетка. Ему едва не сносит крышу от такого неожиданного поворота событий. — Я тебя тоже, — говорит Вону, короткая вспышка смущенной улыбки проносится по его лицу между короткими вздохами. — Люблю, в смысле. — Правда? — спрашивает Мингю, уже растянув губы в широкой и глупой улыбке. Он не знает, что должен сделать со своими руками, но машинально они находят свое место на талии старшего и, кажется, это место приходится им по вкусу. — Конечно, а как не любить? — усмехается Вону, пытаясь выглядеть взрослым и смелым, даже если его волосы и разметались во все стороны; свет танцует огнями в его глазах, и Мингю хочется пасть на колени и лечь ему в ноги. — Думаешь, я стал бы ошиваться с тобой и смирился бы со всем твоим дерьмом из-за какой-то там симпатии? Затем Вону улыбается по-настоящему, сверкая зубами, его глаза складываются в полумесяцы от силы этой улыбки, а Мингю вдруг понимает, что намного, намного больше ему сейчас хочется пасть перед Вону на колени ради совсем других целей. Хотя лежание в ногах исключать не стоит. — В-вону, — заикается он, острые изгибы бедренных косточек Вону кажутся тяжестью под влажными ладонями Мингю. — Я, эм, я знаю, что мы уже давно не… ну, ты понимаешь — и я не знаю, хочешь ли ты сейчас тоже, но я, я просто, если ты— Вону перебивает его резким поцелуем, их зубы неуклюже сталкиваются от его рвения. — Да, просто заткнись уже, — он отвечает со сбитым дыханием, а затем отстраняется, чтобы схватиться рукой за воротник собственного свитера и стянуть его через голову.