Reckless, Wild Youth

Ким Мингю был пятнадцатилетним долговязым и неуклюжим подростком, он был неуверенным в себе, когда впервые встретил Сынчоля и Чихуна. Мингю был в восторге, когда перешел в старшую школу, хотя бы потому что, казалось, у него появился шанс стать кем-то другим. Конечно, он уже был знаком как минимум с половиной учеников, потому что они все ходили в одну и ту же среднюю школу, и, естественно, они вероятнее всего уже знали его как Того Самого Ребенка, до которого никому не было дела, но люди же меняются, когда становятся подростками, разве нет? Мингю был в этом уверен, однако, проходя в свои четырнадцать по незнакомым коридорам впервые, путаясь и теряясь после каждого урока или в поисках собственного шкафчика, он уже не чувствовал, что что-либо вообще изменилось. Пятнадцать лет давали некую надежду — Мингю наконец-то набрал роста, вдруг обнаружив, что теперь видит вокруг чужие макушки; он заметил, что девочки смотрят на него, ну, конечно, не с восхищением, как он хотел, но хотя бы с интересом; парни теперь чуть больше хотели его в свою команду на физкультуре, и это что-то да значило — быть выбранным не последним. По крайней мере, Мингю так казалось. Но в то же время ему было пятнадцать, и он все еще слонялся по коридорам во время обеда в одиночестве; прошел целый год старшей школы, и у него все еще не было никого, кого можно было бы назвать хорошим другом. Он обедал в классе один, просто достаточно близко к группе людей, чтобы притвориться, будто он вместе с ними. Мингю учился один. И ходил домой после школы тоже один. Он добьется. Он же не может быть Тем Самым Ребенком вечно. Он выберется. Он обязан. Решение воспользоваться туалетом на втором этаже, как оказалось, было ужасной ошибкой: как десятиклассник, к тому же, не особо впечатляющий на вид, Мингю рисковал попасться на глаза не самым дружелюбным ученикам постарше, когда входил в туалет на этаже выше первого. Как и ожидалось, едва открыв дверь, Мингю обнаружил небольшую группу выпускников, собравшуюся около открытого окна с травкой в руках. В помещении несло горьким дымом, сырой травой и чем-то гнилым. Они осмотрели его с головы до пят своими красными насмешливыми глазами. Мингю вспомнил их: это была часть тех выделяющихся богатеньких белых детей, которые ходили только на базовую математику и упрощенные версии всех гуманитарных предметов, потому что плевать они хотели на школу; они прогуливали и срывали уроки, зная, что родители в итоге все равно вытащат их из неприятностей. — Эй, ты, — сказал один из них, когда Мингю попытался тихо проскользнуть в кабинку. — Алло! Я с тобой разговариваю, китаец. — Я кореец, — тут же пробормотал Мингю, не успев даже подумать. — Думаешь, я ебу? — старший выпрямился на ногах, и хотя Мингю и гордился своим ростом, сейчас же он вдруг почувствовал себя снова маленьким. — Слышь. Сделай нам одолжение, а? Постой на шухере, скажешь, если какой-нибудь учитель нарисуется на горизонте. Не дай им тобой помыкать. Не дай им тобой помыкать. Это было худшим страхом Мингю на протяжении многих лет. Не только быть кем-то, кого все игнорируют, но оказаться по всеобщему мнению легкой мишенью для хулиганов. Мингю расправил плечи и ответил, — Н-нет. Нет. Я просто зашел в туалет. М-мне нужно вернуться, пока перерыв не закончился. Ему не понравились их взгляды — абсолютный лед в чужих глазах — и Мингю быстро развернулся, чтобы уйти. Но в момент, как старшеклассники увидели его спину, руки опустились на заднюю часть шеи Мингю, больно вцепляясь в волосы; сбитый вскрик младшего оборвался, когда выпускники дернули его назад и начали затаскивать в одну из кабинок. Поверх собственного крика Мингю не мог разобрать, что говорили остальные — грубые "ебучий недоносок", "неуважение", "я покажу тебе, кто здесь главный" — и он был на коленях без путей к отступлению с унитазом прямо перед его лицом. Мингю уперся руками в ободок, напрягая каждую мышцу шеи и спины, пока его толкали лицом прямо в грязную мерзкую воду; он задыхался, а чужая хватка становилась лишь сильнее и беспощаднее, запах был невыносим, почему он, почему это должно было случиться именно с ним— — Эй! — кто-то закричал. Дверь захлопнулась, едва не слетев со скрипучих петель, раздались звонкие звуки обуви по плитке на полу; руки на голове Мингю резко ослабили свой захват, затем пропали вовсе, и Мингю отлетел от унитаза, давясь из-за рвотного рефлекса и тяжело дыша. Сквозь слезы он смотрел, как два ученика беспощадно осыпали обдолбанных старших ударами и толкали их, и в конце концов неровной походкой те спешно вылетели из помещения, бормоча проклятия, обещая отомстить. От них все еще несло травой — какой-нибудь учитель рано или поздно поймает их, заставит в качестве наказания пару недель оставаться после уроков, чего они все равно не сделают. Они больше не были проблемой Мингю. — Блять, чел, — сказал один из его спасителей, и Мингю тут же узнал его. Это был Чхве Сынчоль, восходящая звезда десятиклассников, тот, с кем каждый хотел подружиться и кого хотела каждая спортивная команда в школе. И вместе с ним был, очевидно, его лучший друг, несмотря на их бесконечные различия, Ли Чихун, вспыльчивый розововолосый бунтарь, которого очень скоро начали до жути бояться как ученики, так и учителя. Они оба были юные, горящие жизнью и охотно протягивали руки всем, кто в этом нуждался — и это что-то, о чем они совсем позабудут к концу последнего года старшей школы. — Они реально собирались тебя туда окунуть? Это ж пиздец, жесть. — Все выпускники в этой школе просто ебучие дикари, Чоль, — пожаловался Чихун, хмурясь и потирая костяшки пальцев. — Жду не дождусь, когда уже они все съебутся в конце года. — Когда стану президентом школы, отвечаю, никто не посмеет выкинуть что-то такое, — Сынчоль отряхнул свою куртку с символикой школы и улыбнулся Мингю, протягивая ему ладонь. — Чувак, хорошо, что мы вовремя зашли, а? Мингю принял руку, и Сынчоль подтянул его на ноги. Он вдруг почувствовал себя неловким, грязным, и это не только из-за того, что он валялся на полу. Сынчоль был кем-то, кому жизнь сама шла прямо в руки на тарелке с золотой каймой. Он никогда не был изгоем, и никогда им не будет — и вот Мингю, стоит напротив и выглядит, как идиот. Даже Чихун, каким бы странным и нестабильным он ни был, не выглядел так, будто когда-либо испытывал на себе настоящее одиночество. — Ты ведь Мингю, да? — спросил Сынчоль. — О, у нас общие математика и история, разве нет? Я Сынчоль, это Чихун. — А-ага, — как будто он не знал, когда только о них и говорила вся школа. Мингю хотел быть похожим на Сынчоля. Он хотел этого так сильно, до боли. — Спасибо, что помогли. Было не очень классно. К его абсолютному изумлению, и Сынчоль, и Чихун тут же растянулись в улыбках. Сынчоль даже засмеялся. — Нам, корейским канадцам, надо бы держаться вместе, — весело сказал он. — Нельзя позволять этим мажорам смотреть на нас свысока. — Наверное, тебе лучше досидеть обед с нами, — спокойно сказал Чихун. Мингю заметил его сбитые костяшки. Должно быть, он сильно бьет; и это было ничуть не удивительно. — Эти наркоши обычно очень злопамятны. Но они не будут к тебе лезть, если будешь ходить с нами. Можем позависать вместе, пока они не отвалят, если хочешь. — А-ага, — пискнул Мингю. — Да, конечно! — Крутяк. Чоль, валим уже отсюда, здесь пиздец воняет. И Мингю последовал за ними из туалета, с трудом веря своей удаче. Дело было не в том, что Сынчоль и Чихун были, наверное, самыми крутыми людьми, которых он когда-либо встречал, и даже не в том, что они спасли его от жуткого погружения в толчок руками потенциальных задир. Удача состояла в том, что они позвали его за свой стол, Сынчоль предложил Мингю свой кислый скиттлс, а Чихун быстро втянул его в бурную дискуссию о видеоиграх и фильмах, словно бы он был таким же, как все. Словно не он провел большую часть своего детства в одиночестве, без друзей. Будто он был кем-то значимым. И это ощущение было непередаваемым — Мингю решил, что впредь будет следовать за этими двумя повсюду. Из-за сессии и расписания смен Мингю ему не выдается возможности отметить День Святого Валентина с Вону вовремя — свободный день находится лишь многим после. Они не особо переживают об этом на самом деле. Мингю и Вону видят, как Чонхан и Джошуа покупают друг другу до смешного экстравагантные и дорогие подарки, как женатая парочка на свою годовщину; они смеются, когда Вернон дарит каждому по шоколадке с таким важным видом, будто держит в руках мешок бриллиантовых колец. Они смеются, когда Чан едва не устраивает на кухне пожар в попытках приготовить собственные домашние шоколадки. Они смеются и тогда, когда Сокмин шутит, что у них проблемы, если они не покупают ничего друг другу в такой праздник. — Ты расстроился, что я ничего не купил? — спрашивает Мингю, пока они идут домой вместе из кампуса. Эта улица, по которой они всегда ходят, прежде чем приходится разойтись по разным дорогам — самая прекрасная улица во всем городе. Красивее, чем какая-либо другая. Уличные фонари включены, чтобы пробить густой влажный туман, застеливший дорогу между домами, и Вону выглядит почти сверхъестественным под рассеянным светом, словно какой-нибудь призрак или, может, сон наяву. Но тепло его ладони в руке Мингю чувствуется достаточно настоящим. — Я похож на завистливого или эмоционально неустойчивого человека? — парирует Вону с кривой улыбкой. — Я же тоже тебе ничего не купил, не слышу, чтобы ты жаловался. Мингю смеется, тянет за чужую руку так, что Вону подтягивается чуть ближе к нему, и разговор иссякает сам собой. Когда предсессионная неделя заканчивается, а дни продолжают подкрадываться еще ближе к марту и погода начинает оттаивать к более теплой и грязной, Мингю получает неожиданный звонок от Вону. Он у себя в комнате, готовится к обязательному вводному курсу по нейробиологии и едва ли что-то понимает. Где-то внизу раздается тихий ропот стиральной машины. Кто-то из соседей — наверное, Сынкван — на кухне: то ли моет посуду, то ли ее бьет. — Что-то случилось? — спрашивает Мингю, отодвигаясь от стола с горами записей его ужасным почерком. Он продолжает путаться в собственном мозге, и это просто сводит с ума: он же учил все это на вводном курсе по психологии, как он мог все забыть? — Ничего особенного, — через телефон голос Вону кажется грубым и колючим. Он все еще восстанавливается после простуды (Мингю принес ему термос с супом несколько дней назад; это была куриная лапша из банки, каких у Вону у самого, наверное, целая куча дома, но старший, кажется, все равно оценил этот жест. Даже с красным забитым носом и охрипшим горлом, он был просто очарователен, и Мингю жутко расстроился, что Вону не дал себя поцеловать хоть разочек). — Я подумал, может, ты хотел бы поделать что-нибудь сегодня. Типа посмотреть фильм. На День Святого Валентина. Мингю смотрит в потолок, где уже несколько часов прекрасно проводит время какой-то паук, и смеется. — День Святого Валентина прошел уже недели две назад как, Вону. — Что я могу сказать, я ужасный романтик. Так ты хочешь выбраться или нет? Мингю может сделать перерыв — да и не то чтобы он мог сказать Вону "нет" в любом случае. Он уже с головой под каблуком. — Конечно, пошли. Дверь в комнату Минхао открыта, и тот поднимает взгляд, когда Мингю проходит мимо в куртке и с рюкзаком, свисающим с плеча. — Куда-то пойдешь? — спрашивает он, бродя взглядом по книге, которая может быть учебником по английскому или каким-нибудь романом в оригинале — учитывая его специальность, это может быть все сразу — и музыка приглушенно раздается с его ноутбука. Мингю не узнает и не понимает песню: вероятнее всего, это кто-то из китайских любимых исполнителей Минхао. — Посмотрим с Вону фильм. А что, хочешь с нами? Минхао усмехается. Мингю чувствует облегчение от того, что тот не выглядит расстроенным — он абсолютно спокоен. Просто Минхао. Просто обычный саркастичный мягкосердечный Минхао с острым взглядом и еще более острыми ушами. Минхао, который чувствует себя лучше в собственном теле по сравнению с тем, что было раньше. — Предпочту отказаться. Вы все равно, наверное, из тех, кто обычно целуется весь фильм. — Ничего подобного! — протестует Мингю, и он говорит правду, но его щеки все равно подсвечиваются алым. — Мы же платим долларов по тринадцать за места, мы бы не стали тратить столько денег, чтобы полизаться. Этим можно заняться дома без посторонних глаз, спасибо большое. — Мгм, — Минхао переворачивает страницу своей книги. — Вы очень милые. Повеселитесь там. Мингю уже собирается уходить, но колеблется в последний момент и заглядывает в комнату снова. — Точно не хочешь пойти? Минхао отрывает взгляд от текста и посылает другу широкую довольную улыбку. — Все классно, Гю. Иди уже на свое свидание. — И ты в порядке? Он смеется в ответ. — Как и всегда. Вону ждет на автобусной остановке, которая ближе всего к домам их обоих, в той же парке, в какой ходил еще со старшей школы. Мингю не сдерживает улыбку, когда замечает, что Вону надел сероголубой с бронзовым шарф — подарок в тематике Хогвартса, что младший подарил ему на его день рождения в январе. Заметив восторг Мингю, Вону в ответ смущенно улыбается с порозовевшими от легкого мороза ушами и носом, ведь ветер пока не думал никуда уходить. — Ты надел его, — радостно говорит Мингю. Он хватается за уголок шарфа, проводя короткими ногтями по мягкой ткани какой-то простой вязки. — Конечно, — отвечает Вону. Он все еще звучит немного гнусаво, но теперь у него ясная голова и он горит желанием выбраться куда-нибудь вместе. — Я его типа каждый день носил. Улыбка Мингю становится еще шире. Он слегка затягивает шарф: недостаточно, чтобы он действительно крепче обернул шею Вону, но достаточно, чтобы Вону подошел чуть ближе; дыхание старшего на секунду сбивается, а цвет щек становится глубже. Мингю взбудоражен мыслью о том, что может производить на него такой эффект: что это из-за него Чон ебаный Вону выглядит таким смущенным и нервным, что он может в любой момент прорвать эту стену спокойствия, возведенную самим старшим. — Выглядит миленько на тебе, — говорит Мингю тихо голосом таким низким, что Вону нервно сглатывает. — Прекрати, — говорит Вону, звуча решительно, но не делая ни попытки отступить хоть на шаг: вместо этого он подступает еще ближе, и теперь они могут делить друг с другом исходящее от тел тепло. — Ты пытаешься, т-ты пытаешься меня соблазнить, — его лицо искривляется с смущенной гримасе, от чего Мингю прыскает смехом. — Это не совсем то слово, но... А, неважно. Оно тоже переда-, — Мингю тянет за шарф еще чуть сильнее, и голос Вону вздрагивает на середине предложения, потому что его голова подается вперед, — п-передает это чувство. Господи боже, Мингю, если продолжишь, мы вообще не попадем сегодня на фильм. — Почему это? — спрашивает Мингю. Жеманно. Дразняще. Щеки Вону просто закипают от жара. Он выглядит еле живым. — Потому что я потащу тебя к себе домой. На самом деле это жутко заманчивое предложение. Единственная причина, по которой Мингю не хотел бы такого исхода, состоит в том, что Сокмин и Сунен сейчас скорее всего дома, а заниматься сексом под одной крышей с двумя самыми большими сплетниками в их компании не кажется чем-то, что могло бы хорошо закончиться. Не ослабляя хватки на шарфе Вону, он льнет, чтобы поцеловать старшего, согреть замерзшие губы — а затем наконец отпускает и делает шаг в сторону. Вону бросает взгляд исподлобья, пытаясь спрятать улыбку, дрожащую на губах. — Ты просто невыносим, знаешь об этом? — Мне уже говорили, — и синий автобус выезжает из-за угла, точно вовремя. Они добираются до площади с кучей ресторанов и баров, которые окружают один кинотеатр, бессмысленно огромный и просторный, как и, кажется, все кинотеатры в мире. Мингю рад оказаться в тепле, но почти невозможный запах масленого попкорна, пропитавший весь воздух внутри, начинает неприятно оседать на коже. Он стряхивает снег, налипший на подошвы его ботинок, оставляя за собой легкие влажные следы на голубом ковре, пока они идут покупать билеты. — Какой фильм ты вообще хотел посмотреть? — спрашивает он, когда Вону направляется прямо к автоматам для самообслуживания. Мингю с удовольствием смотрит, как Вону тыкает пальцем по экрану, не раздумывая. — Прочь? Ты хочешь посмотреть ужастик? — Слышал, он не такой уж и страшный, — отвечает Вону, словно бы защищаясь. — Я-я думаю, будет классно? Ну, посмотреть. — Хей, никаких возражений, я-то за, — автомат выплевывает два билета, и они быстро переходят в длинную очередь из людей, которые тоже хотят купить чересчур дорогих закусок. — Просто знаю, что тебе такие фильмы не очень нравятся. Вону поднимает бровь, и на короткое пугающее мгновение он выглядит, как Вону двухлетней давности. — Жизнь — это сплошные риски, Мингю. Мингю покупает закуски, потому что Вону купил билеты. Огромного размера напитки, гигантское ведро попкорна, содержимое которого едва не переваливается через край, и не лучшие на вид начос с сырным соусом в сумме оказываются дороже, чем сами билеты. Не то чтобы Мингю переживал об этом, конечно — он здесь единственный со стабильным доходом (ну, насколько стабильной может быть подработка в кофейне). Он бы купил для Вону все что угодно, если бы мог, но Мингю знает, что старший ни за что бы ему не разрешил. В зале оказывается не так много людей, когда они заходят внутрь — возможно, человек двадцать — так что они могут свободно выбрать любое место. Они садятся так далеко, как могут, Вону заботливо ворчит на Мингю, когда тот закидывает свои ноги на пустое сидение перед ними. — Я давно не ходил в кино, — лениво протягивает Вону, осторожно выбирая по одной попкорнинке и тщательно пережевывая, чтобы оставить побольше на потом. — Да? — Никогда не был особым фанатом. Слишком громко. Слишком много людей. Ноющие дети, — Вону ерзает на своем месте и кривится. — Неудобные кресла. Мингю смеется. — Приходится идти на такие жертвы, — говорит он с драматичным вздохом. Вону дарит ему сдавленную полуулыбку. — Если честно, даже не знаю, как я иногда вообще выживаю. Мингю смотрит на него в приглушенном свете, в почти сгущающейся темноте холодного зала — и отчаянно хочет поцеловать парня. И когда свет погасает совсем к началу рекламы, он целует. — Что думаешь? — спрашивает Мингю, когда они выходят из зала. Он чувствует себя оглушенным, почти дезориентированным, будто солнце стало ярче, город стал другим, будто весь мир каким-то образом безвозвратно изменился за те два с лишним часа, что они смотрели фильм. Вону бросает пустое ведро от попкорна и пластиковую тарелку из-под начос в мусорку. — Было неплохо. Интереснее, чем я ожидал, на самом деле, — усмехается он. — Мне нужно отойти в туалет. — Я думал, было весело. — Но... я просто не понимаю! Где, где хоть какое-нибудь научное объяснение всему этому. Как можно так вот просто пересадить кому-то мозг и сознание? В смысле, не пойми неправильно, все круто, конечно, но здесь же типа нет никакой логики, никаких фактов— Мингю давит растущую улыбку как может, но его попытки не венчаются особым успехом. — Вону, я, правда, не думаю, что стоит искать какие-либо логические обоснования в ужастике. — Я просто говорю, что мне не может быть страшно, если в фильме нет ничего хоть немного реалистичного. — А романы Стивена Кинга основаны на реальных событиях что ли? Хочешь сказать, где-то сейчас какой-то злобный клоун-демон крадет детей через сточные трубы? Вону бросает на него равнодушный взгляд. Они держатся за руки, не обращая внимания, смотрят ли пришедшие в кинотеатр семьи с удивлением или нет. Какая-то часть Мингю, как ему кажется, всегда будет переживать об этом, всегда будет бояться реакций других людей, всегда будет с горечью думать о том, что им приходится проходить через такое, тогда как другим не приходится. И, возможно, какая-то часть Вону всегда будет чувствовать себя так же. Но с каждым днем им становится хоть на чуточку, все же легче. — Я не боюсь историй Стивена Кинга, — он замолкает на мгновенье. — Ну, по крайней мере, той — нет. Там же был рассказ про сумасшедшего метрдотеля? Вот он вполне мог случиться в реальной жизни. Тот рассказ был пиздец какой страшный. Мингю не читал ни единой книги Стивена Кинга, но смотрел несколько фильмов, даже пару старых и не очень популярных, так что может поддерживать эту тему с Вону. — А по нему когда-нибудь снимали фильм? — Не думаю. — Тогда тебе придется пересказать мне. Вону улыбается, и его пальцы сжимаются вокруг ладони Мингю. — Я ценю твои попытки интересоваться тем, что я люблю. — Н-но мне реально интересно! — Смотреть фильмы, снятые по книгам — это не совсем то же самое, но ты пытаешься, и я люблю тебя за это. Подожди, это, блять, кто там? Мингю так погрузился в себя, мечтательно рассматривая из-за холода шмыгающего носом Вону, что не сразу замечает резкую смену темы. — Там — это где? Ты о ком? Вону осматривается, вытянув шею, чтобы просканировать округу. Мингю прослеживает направление его взгляда, но видит только несколько семей и молодых парочек, людей, стекающихся в магазин десертов или сидящих за столами, расставленными по мощеным дорожкам площади. Под серым по-февральски холодным небом все они выглядят одинаково. — Что такое? — снова спрашивает он. — П-показалось, я видел там... — Вону колеблется, а затем отрицательно вертит головой. — А, нет, наверное, просто показалось. Думал, я увидел там кое-кого, кого мы раньше знали, но... Наверное, нет. Забей. Мингю почти хочет спросить, но Вону не выглядит особо озабоченным по поводу того, что видел — всего лишь любопытным. Так что младший пожимает плечами, они вместе бредут по площади в поисках места, где можно было бы поесть, и все снова нормально. Работа превратилась во что-то, что Мингю почти ценит в своей жизни. Она совсем простая. Как часовой механизм. Он выходит на смену, поддерживает бессмысленные короткие диалоги с посетителями, да и с коллегами тоже, а затем идет домой. Его прежние переживания о тяжести работы разрушились сами по себе — она совсем не отвлекает его от учебы. Если говорить точнее, работа скорее помогает Мингю сконцентрироваться. Осознание того, что три-четыре дня в неделю ему нужно выходить на шестичасовую смену, заставляет его относиться к учебному расписанию более серьезно. А, может, здесь есть что-то большее — может, дело в атмосфере сонной ни от кого не зависящей кофейни. Освещение здесь всегда такое нежное, а музыка — по-настоящему приятный на слух джаз. Здесь никогда не собирается столько людей, чтобы стало тесно, так что посетители никогда не торопятся настолько, чтобы грубить. И это именно то место, где Мингю действительно нравится работать. Конечно, еще так он может звучать крутым. Ой, прости, что опоздал, у меня работа. Я не смогу прийти, я же работаю. Ага, я просто работаю в этой кафешке, зарабатываю так, чтобы себя прокормить, ничего необычного. Время тянется, как и в любой другой субботний рабочий день. Небо за окном гнетуще серое, как всегда; все вокруг замотаны в шарфы и пальто, дыхание людей выходит клубами пара, словно густые облака сигаретного дыма. Но внутри помещения этот холод не достает Мингю — ему очень даже тепло, рукава закатаны до локтей, чтобы не запачкать свитер пятнами кофе; он дарит свои лучшие улыбки домохозяйкам средних лет, что заглядывают в кофейню на чашечку чего-нибудь горячего со своими знакомыми из клуба по йоге, чтобы выведать все лучшие приемы. Мингю хорош в своей работе. Он любит ее. Забавно, как иногда вещи переворачиваются с ног на голову в итоге. Дверь открывается, и молодой парень, с головой погруженный в свой смартфон, заходит внутрь, присоединяясь к концу очереди. Мингю протягивает сдачу, улыбается, благодарит, кивает, не задумываясь. Он проводит глазами по нескольким посетителям, что ждут в очереди, пропускает и вошедшего — а затем мгновенно стреляет в него взглядом снова, не в силах скрыть своего удивления. Он узнает эту черную копну волос, эти уши. То, как тот шаркает по полу ногами, и этот изгиб плеч. Мингю узнает абсолютно все, ему даже не нужно видеть лицо. Он узнал бы этого человека где угодно. Очередь двигается, и Мингю вынужден оторвать взгляд от парня, чтобы обслужить следующего человека. Его трясет, он знает — пальцы дрожат, когда Мингю сканирует штрихкод на каком-то сэндвиче в пластиковой упаковке. Его улыбка неровная, он говорит рассеянно. Очередь снова двигается. Один человек. Два. Три. Лицом к лицу. — Сынчоль, — говорит он. Сынчоль вскидывает голову, мгновенно отрываясь от своего телефона, и широко распахивает глаза. Мгновенье они ничего не говорят, но в конце концов тот выдавливает напряженное, — Мингю. — Эм. Э-эм... — неловкость в воздухе почти осязаема, когда они находят взгляды друг друга и оба тут же вспоминают тот последний раз, как они виделись, когда Мингю ударил Сынчоля по лицу. — Приятно... — он даже не может закончить предложение. — Я не знал, что ты был... в этом районе. — Я... да, — Сынчоль одновременно абсолютно тот же и совершенно другой. Суть его остается прежней, но незначительные детали изменились. Изгиб челюсти стал чуть острее, он теперь немного выше, шире в плечах. Следы щетины, которую он, должно быть, забыл сбрить, грубо выделяются на его коже на подбородке и над верхней губой. Теперь у него другая стрижка, и волосы убраны гелем назад со лба, от чего он выглядит круче и взрослее. Мингю вычислил его с одного лишь взгляда, но мужчина, стоящий напротив — на самом деле едва узнаваем. И Мингю поражает то, как грустно от этого становится. Они замирают в тишине еще на несколько секунд, пока не раздается вежливое покашливание от следующего посетителя, напоминающее Мингю о том, что он, вообще-то, на смене. — Что-то будешь? Сынчоль встряхивает головой, прогоняя мысли. — А, да. Эм. Давай капучино, наверное. — Конечно. Они оба двигаются как-то натянуто, словно куклы-марионетки, подвешенные на нитках. Прежде чем Мингю протягивает парню сдачу и чек, не зная точно, чувствует ли облегчение или разочарование от того, что им не выдалось шанса поговорить — он принимает решение. — Слушай, — начинает Мингю. — Моя смена закончится минут через пятнадцать. Если, эм, если ты еще будешь тут и если хочешь подождать, чтобы... Он не может произнести слово "поговорить". Он не знает, что сказать. Сынчоль колеблется, но затем кивает, и после этого короткого движения отходит на другой конец стойки, чтобы дождаться своего напитка. Следующие пятнадцать минут больше ощущаются как час. Мингю постоянно отвлекается на посетителей и задумывается, ушел ли Сынчоль или вдруг он и не хотел оставаться. Один бог знает, почему бы он хотел остаться. Они даже не пытались связаться последние два года. О боже, прошло уже два года. Время правда пролетело так быстро? Старшая школа действительно казалось такой долгой? Теперь, когда Мингю думает об этом — Сынчоль и Чихун начали с ним дружить в десятом классе, они провели вместе по ощущениям целую вечность, это была огромная эра в жизни Мингю — но в реальности все длилось лишь три года. Мингю был лучшим другом Минхао уже два года. Мингю не говорил с Сынчолем и Чихуном почти столько же, сколько они были друзьями. Он поднимает взгляд. Сынчоль сидит за столиком на двоих в углу, около окна, очень очевидно пытаясь умостить взгляд где угодно, лишь бы не на барной стойке. Мингю делает глубокий вдох, когда часы отбивают три и другой парень выходит на свою смену. Вот и все. Это реально происходит. Мингю стягивает фартук и вешает его сзади, а затем хватает свой рюкзак и выходит из-за стойки. — Хочешь чего-нибудь? — спрашивает коллега. — За счет заведения. Обычно Мингю не принимает таких предложений — остальные работники часто злоупотребляют своими скидочными привилегиями — но сегодня он отвечает, — Сделай мне латте. Большой. Думаю, мне понадобится. Он забирает свой кофе и медленно направляется к месту, где сидит Сынчоль. В момент, когда Мингю садится, он понимает: это конец. Нет пути назад. Им придется, и это будет либо жутко неловко, либо просто кошмарно для них обоих. — Я приехал к двоюродной сестре, — выпаливает Сынчоль, когда Мингю ставит свою кружку на стол и пересаживается на соседнее кресло. — Она ассистент учителя по религии. Я не знал... Я не знал, что ты тоже поступил в Афодель. — Я никогда не говорил тебе, — бормочет Мингю в ответ. — Не говорил, — и Сынчоль соглашается. Следует долгое молчание, никто из них не знает, что сказать. Мингю неуверенно поднимает взгляд к чужому лицу. Изгиб бровей Сынчоля выглядит все так же. Как и его по-дурацки длинные ресницы. Мингю концентрирует взгляд на том месте у скулы, куда он приложился кулаком два года назад. — Как Чихун? — наконец спрашивает Мингю. Начало положено. Это удивляет, но Мингю, вообще-то, можно сказать... скучает по парню. Он не уверен, скучает ли по саркастичной сварливости или просто по ощущению дружбы с кем-то, кого все так дико боятся; в любом случае, эта розовая макушка казалась почти успокаивающей, как думает он теперь, оглядываясь назад. Если бы обстоятельства были другими, размышляет Мингю, Чихун и Минхао, должно быть, хорошо бы поладили. И сама мысль об этом одновременно и ужасает, и наводит тоску. Сынчоль улыбается, и Мингю наконец видит чужие ямочки, которые когда-то так сводили с ума всех девчонок. — Хорошо. У него все хорошо. У нас у обоих... все неплохо, — он запинается и какие-то смешанные чувства тенью проходят по его лицу. — Вы двое..? — начинает Мингю. Он лишь имел в виду "Вы двое все еще дружите?", но Сынчоль, кажется, думает о чем-то другом. Страх и отчаяние проносятся по его чертам, он едва не опрокидывает собственную кружку, когда подается вперед, чтобы настойчиво ответить, — Нет! Нет, боже, нет. Мы... он... все не так. — Н-не как? — заикается Мингю, понятия не имея, о чем тот. Сынчоль выглядит так, словно хочет провалиться сквозь землю. — Ничего. Забей. Он в порядке. Осветлил волосы в блонд пару месяцев назад. Ходил с красными большую часть первого курса — точнее, мы оба. Впервые с того момента, как Сынчоль зашел в кофейню, Мингю чувствует, как искренняя улыбка расплывается на его губах. — Погоди — у тебя были красные волосы? Сынчоль фыркает, — Я выглядел классно. — Без обид, но я очень сомневаюсь. — Да иди ты нахер, Гю, отвечаю, я выглядел просто потрясно. Как герой из какой-нибудь видеоигры или типа того, — Сынчоль тоже широко улыбается, и на мгновенье Мингю снова ощущает себя семнадцатилетним, только сейчас все не такое отстойное, и он не чувствует себя потерянным, одиноким и жалким, не ненавидит себя — сейчас все кажется легким, искрящимся, веселым, словно бы он обрел что-то, вместо того чтобы это потерять. Но затем улыбка Сынчоля тускнеет, и он снова превращается в незнакомца. — Ты бы тоже покрасил. Ходили бы втроем. Все с красными волосами. — Результат был бы просто катастрофой, — говорит Мингю, пытаясь пошутить. — Мне было бы ужасно. Вам бы пришлось меня заставить. Улыбка Сынчоля тускнеет еще сильнее, пока не исчезает с его лица совсем. — Да, — тихо проговаривает он, опуская взгляд и уставляясь в свою полупустую чашку. — Нам, скорее всего, пришлось бы. Атмосфера снова становится мрачной и напряженной. Мингю играется с ручкой своей собственной кружки. Он не уверен, как справиться со всем этим. Мингю, правда, никогда не рассчитывал наткнуться на Сынчоля снова — по крайней мере, не до первой встречи выпускников в школе, когда ему было бы тридцать и у него была бы стабильная высокооплачиваемая работа, когда он был бы обручен с Вону, как сейчас он об этом мечтает — и он не уверен, что чувствует или что он должен чувствовать. Должен ли он злиться? То, во что Сынчоль и Чихун втянули его, что заставили сделать, кем заставили стать, через что все они заставили Вону пройти — все это непростительно. Но в конце концов, это ведь была не только их вина, так? Мингю был тем самым, кто все это сделал. Он был тем, кто выложил весь свой страх и отчаяние ради одобрения собственных друзей. Это он принял вызов, это он унизил Вону на глазах у всех. И он изменился. Глупый, трусливый ребенок, который разбил сердце тому, кого любил, ради сохранности собственной шкуры — теперь же сидит здесь, имея работу, изучая что-то, что действительно нравится, с компанией замечательных друзей, и Вону в итоге снова с ним. Разве Сокмин не говорил чего-то такого? Разве Мингю не говорил? То, кем они были в старшей школе, не определяет, кем они будут до конца жизни. У всех есть шанс измениться. Вырасти. Сделать все правильно. И Мингю хочет сделать все правильно. Он поднимает взгляд на Сынчоля, готовый отправить все их разногласия в прошлое и оставить их там навсегда, забыв все плохое, что случилось между ними, но Сынчоль вдруг выпаливает, — Прости меня. Мингю безмолвно моргает от испуга. — Прости меня, — повторяет Сынчоль. Он выглядит... взволнованным. Чхве Сынчоль, бывший президент школы, самый популярный ученик выпускного класса, которому никогда не стоили особых усилий ни ухаживания за красивыми девочками, ни футбольные матчи, ни тесты по математике — этот человек выглядит взволнованным. — За все. Тогда, тогда в старшей школе, я, т-ты был прав. Я был шпаной, — плечи парня оседают. — Я был задирой. Мингю лишь смотрит, не в силах действительно скрыть, насколько он удивлен. — Когда ты... То есть, почему— Сынчоль бросает ему короткую печальную улыбку. — Это не очень приятное чувство, — говорит он, — получить в лицо от одного из своих лучших друзей. Не самое приятное, когда тебя так опрокидывают в принципе. — Ну, — Мингю замирает, вдруг смущенный от того, как безрассудно поступил годы назад, — мы были подростками, м-мы были еще глупыми, и я был— — Нет, это не то, за что ты должен извиняться, Мингю, — Сынчоль слегка встряхивает свою чашку, мрачно наблюдая за тем, как волнами раскачивается пена в напитке. — Я... злился. Довольно долго после этого. В основном, на тебя. Потом на Вону. Потом... потом уже на себя. Тупые дети типа меня не очень любят обнаруживать, что они на самом деле дерьмовые друзья, а? И, чел, сказал бы ты мне, каким ужасным другом я был. И после всех рассуждений Мингю о том, что люди меняются и вырастают, он все еще не может прийти в себя — так сильно извинения Сынчоля сбивают его с толку. Он не может поверить, что видит Чхве Сынчоля, которого когда-то считал своим кумиром — таким разбитым, таким смиренным. Словно бы он действительно до глубины души раскаивается в том, что натворил. — Я-я о том, что ведь и моя вина здесь тоже есть. У меня были довольно дерьмовые эмоциональные проблемы, чел, если честно, это был просто кошмар. Я так сильно хотел быть одним из вас, думаю, я бы сделал что угодно, если бы вы попросили. А это не очень-то здоровый настрой с моей стороны, так что я не могу сбрасывать всю вину на вас. — Это должно помочь мне почувствовать себя лучше? — сухо спрашивает Сынчоль, устало потирая руками лицо. — Ты же был одним из моих лучших друзей, Мингю. Мы втроем против всего мира, Золотая Троица. Ничего не должно было встать у нас на пути — ничего не могло быть важнее, чем мы, все вместе. Что-то маленькое и очень грустное, что-то, о чем Мингю уже почти позабыл, без звука разбивается на кусочки внутри него. — Ты, правда, так думал? О нас? — В смысле, конечно, Гю. Боже. Вы двое были для меня типа самыми важными людьми на планете. И я, блять, так тебя подвел. Вас обоих. Это только моя вина. Мингю сомневается мгновенье, думая, пока делает глоток своего латте. — Я... ну, сделанного не воротишь, знаешь? Нельзя изменить прошлое, чел. — И сам знаю, — снежинки, тонкие, блестящие и маленькие, начинают опускаться с неба и лавируют за окном, путаясь в вязаных шерстяных шапках и шарфах проходящих мимо людей. — Что было с тобой тогда? После... после всего. Что было у тебя в жизни? — Ну, если кратко, то куча дерьма, — отвечает Мингю. — Я, эм, заработал какую-то там проблему с тревожностью за лето, потом поборол ее, завел пару друзей, выбрал психологию как специальность, э-эм, начал встречаться с Вону, рассказал всем, что я би, поссорился с мамой — насчет хронологии не уверен — нашел работу, как видишь— — Стоп, стоп, стоп, — глаза Сынчоля грозят выпасть из глазниц. — Ты встречаешься с Вону? Оу. Точно. Мингю так привык быть открытым би, открыто встречаться с парнем, что забыл быть осторожным об этой теме с остальными. Он расправляет плечи. — Да, — начинает Мингю медленно. — Я би. Мне нравятся и парни, и девушки. Для тебя это..? — Для тебя это проблема? Вопрос вязнет и иссякает, так и не достигнув его связок. Он не уверен, что хочет знать ответ. Сынчоль не открывает рот еще долго, осторожно бродя взглядом между глазами Мингю. Выражение его лица кажется странным — это не страх, не отвращение, даже не неверие. Сынчоль словно... размышляет. — Как долго вы встречаетесь? — наконец спрашивает он. — Четыре месяца уже. Почти пять, — а кажется, что намного дольше. Кажется, будто целую жизнь. — У вас все... хорошо? Вы счастливы? — Очень счастливы. Да. Он, о-он прекрасный. У нас все прекрасно. До сих пор все было очень хорошо. — А как долго тебе, эм... — Как долго мне... нравились парни? — и Сынчоль кивает. — Честно говоря, не знаю. Я не думал об этом, пока мне не начал нравиться Вону в старшей школе. До этого я никогда не чувствовал ничего особого к парням. Сынчоль опять ничего не отвечает, теперь уже до дискомфорта слишком долго. Мингю ежится, знакомые ледяные когти тревоги и надвигающейся панической атаки начинают подбираться к нему снова. Ему не нравится, каким неуверенным и нервным делает его Сынчоль, словно Мингю снова какой-то глупый ребенок, отчаянно жаждущий получить чужое одобрение — но Сынчоль выглядит ровно настолько же переживающим. Таким же неуверенным. И это в какой то степени приводит ситуацию в баланс. — Должен признать, — говорит он. — Я слегка разочарован, что никогда не привлекал тебя. Мингю уставляется на него огромными глазами, а затем чуть не сгибается от громкого смеха; несколько посетителей оборачиваются на них. — Ты гребаный нарциссист. О боже мой. — Эм, нет. Это ж ты был Нарциссом, помнишь? У меня просто большая бошка и здоровенное эго. — А что, большая разница? — Ну, она есть. Мингю прыскает смехом. — Не могу поверить. Я тебе тут говорю, что мне парни нравятся, и первое, что ты отвечаешь, это что я должен был запасть на тебя? Классика Чхве Сынчоля, бо-же. — А чего ты ожидал? Что я назову тебя — ну, ты знаешь, как я назвал тебя тогда. Не горжусь этим, уж поверь. — Ты тогда... — Мингю сглатывает, хорошее настроение испаряется, и ему снова немного страшно услышать ответ. — Ты тогда, правда, так думал? В тот раз. — Думал ли? Ну, наверное, да, типа того, — Сынчоль потирает затылок. — Н-не в том смысле, то есть, я тогда просто злился. Меня разозлило все, что ты мне сказал. Я хотел сделать тебе больно типа... худшим способом, какой только мог придумать. И когда ты сказал про Вону, тогда еще, о том, как ему было на тебя не плевать, в отличие от нас, и я просто... Это было первое, что пришло в голову. Каков пиздец? Что я сказал что-то такое, только чтобы задеть твои чувства. Дерьмовый поступок, если хочешь знать мое мнение. Они еще долго ничего не говорят. Мингю размышляет о том, чем сейчас занимается Вону. Учится ли он дома или, может, смотрит, как снежинки кружатся за окном. Проводит ли он время с Сокмином и Суненом. Он задумывается, стоило ли старшему присутствовать на этом разговоре. Возможно, Вону больше не хочет иметь дел со всем этим. Он оставил прошлое позади, смирился со всем, что случилось. Может, все это лишь вскроет старые раны, от которых Мингю хочет держать старшего подальше. — Ты изменился, — отмечает Сынчоль. — Типа... ты совсем другой теперь. Ты выглядишь более... спокойным. Решительным, что ли. Мингю смеется, но звучит холодно. — Как будто я вырос? Сынчоль кивает. Он больше не выглядит на семнадцать: он выглядит, как взрослый, как будто мог бы надеть костюм и галстук и окунуться в океан взрослой деловой жизни, которая медленно протекает в высоченных офисных зданиях. — Как будто вырос. Мингю не знает, что еще сказать — остается еще так много всего, что, ему кажется, они должны обсудить, так много слов еще они должны сказать друг другу. Но на самом деле ничего нет. Есть только пыль, песок, вкус кипяченого молока и эспрессо на языке. Мингю чувствует, что их время уже ушло. Эти их отношения с Сынчолем изжили себя до горько-сладких воспоминаний, ностальгии — до тех вещей, которым больше нет применения. — Черт, — Сынчоль бросает взгляд на телефон. — Нужно пойти встретить сестру. Прости, мне пора. — А. Ага. Все нормально, — они оба поднимаются на ноги. Мингю все еще выше Сынчоля, и от этого маленького осознания почему-то становится до жути приятно. — Мой номер не изменился. Если ты или Чихун когда-нибудь захотите, эм... — Да. Хорошо, наши номера тоже. Они неуверенно мнутся еще мгновенье. Это странно, правда — быть почти двадцатилетним и все еще чувствовать себя таким юным, не понимать временами, как работает этот мир. Мингю чувствует себя одновременно и взрослым мужчиной, и мальчишкой, когда протягивает руку, а Сынчоль пожимает ее — жест выходит таким неловким и до странного официальным для двух людей, которые когда-то были близкими друзьями. — Чихун по тебе скучает, — говорит Сынчоль, без надобности поправляя свою куртку. Она того же бренда, что и парка Вону. Мингю понятия не имеет, почему это кажется таким важным. — Он никогда не признается, как всегда, но он действительно скучает. Может... Попробуй поговорить с ним как-нибудь, если появится желание. Он многое пережил, думаю, он будет счастлив услышать от тебя что-нибудь снова. Только если ты хочешь, конечно, я тебя не заставляю. — Я напишу ему, — уверяет Мингю, и ему кажется смешным то, как простая фраза, кажется, снимает огромный вес с груди Сынчоля. Он улыбается, блистая ямочками, и направляется к выходу. В последний момент он тормозит и оборачивается. — О, слушай, Мингю, — парень выглядит робким. — Не мог бы ты... Не мог бы ты дать мне номер Вону? Я просто — если он вообще захочет меня слушать, я хочу, ну, знаешь, извиниться перед ним как подобает. — А-л-ладно. Д-да, конечно, — Мингю достает телефон и протягивает его Сынчолю, с трудом веря в то, как все изменилось за два года. — У тебя все тот же пароль? — Ага. — Чел, пора бы уже сменить, — Сынчоль переписывает себе номер Вону. Прежде чем отдать телефон обратно, он обращает внимание на экран. — У тебя на заставке ваша фотка. У-упс. Мингю забыл об этом. У него на заставке стоит одно из тех редких селфи, ради которых он с таким трудом уламывал Вону. Она была сделана на одном из вечеров у Джунхуэя — это была скорее не вечеринка, а собрание для друзей — вечер настольных игр, только с намного большим количеством алкоголя, чем принято. Сынкван и Сунен видны размазанными цветными пятнами на заднем плане, погруженные в пылкий спор из-за Монополии. Вону прижимается к плечу Мингю, его щеки горят, потому что тот переборщил с фирменной смесью от Джошуа, состоящей только из водки и сока — он улыбается от уха до уха. Сынчоль смотрит на них почти пораженно. Мингю вспоминает, что Сынчоль, наверное, никогда не видел Вону таким открытым и счастливым. Он вспоминает, что никто из школы не видел, как сильно вырос Вону. И вдруг он так, так до глупого гордится. — Выглядите мило вместе, — наконец говорит Сынчоль. Мингю никогда раньше не слышал, чтобы Сынчоль произносил слово "мило" в адрес парня, действительно имея это в виду. Он чувствует растущую улыбку и думает, что, возможно, теперь-то все будет хорошо.