Мир вращается вокруг тебя

      — Ангел, проснись, Ангел…       Руки проснулись быстрее хозяина, они вскинулись вверх, схватили за химок урода, который никак не мог запомнить его имя, и взболтали. Тельце трепыхнулось слишком легко для дылды-Родиона.       — Мишка, дубина, какого хрена?..       Пацан спешно прижал ладонь к его рту, затыкая возмущённый вопль.       — Тихо, малых разбудишь.       — Не наваливайся, олух! — в душной натопленной темноте даже малолетний нескладный Миша, склонившийся над Серафимом, вызвал приступ паники. — Зачем припёрся?       Мальчишка неуверенно завозился.       — Машка ушла.       — Вернётся, у неё просто свиданка, отвянь. — И попытался перевернуться на другой бок.       Девчонка слово сдержала — с родителями поговорила, что она там им наплела, он не знал, но ни дядя Коля, ни его жена ничего Серафиму не сказали и на мороз не выставили, хотя он иногда ловил на себе их взгляды и странные посмеивания дяди Коли в бороду. Миха с тех пор возненавидел гостя люто — до подпиленных ножек на стуле, до мышей в постели, до перевязанных намертво шнурков в ботинках. Серафим терпел. Куда больше соли в чае и подножки через порог его пугало внутреннее чудовище, способное вбить в живую плоть нож, поэтому Мишка не огрёб даже леща, хотя честно заработал целый десяток. Прошла неделя — и вот приполз, земля таки круглая.       — Он её на машине увёз.       — Покатает и привезёт, я сказал: отвали. Ты мне и так из подушки всё перо выдрал, голова теперь болит, дай хоть выспаться.       — Ангел, она никогда на машине не уезжала, всегда на околице стояли.       — Во-первых, не подсматривай за сестрой, это извращенство, во-вторых, иди дядь Коле наябедничай. Машке вломят и посадят под замок, и ты больше не будешь морозить свои лопухи, шпионя за ней.       — Родители в молельне на ночной службе, — даже не стал отпираться от шпионства и подлых ябедных мыслишек этот жук.       Серафим сел и хмуро зевнул.       — Машке уже скоро восемнадцать, если ей хочется пообжиматься со своим парнем, это её право.       — Парней в машине двое было, — тихо выдавил Миша.       Это Серафиму не очень понравилось, но с другой стороны Лиля спокойно ночевала у Анечки на даче в компании четырёх парней, и никто её не тронул.       — Не вернётся до зари, пойдём в эту вашу молельню и всё расскажем предкам.       — А если поздно будет? — ещё тише пробормотал занозливый мальчишка.       — Миш, ты чего? — даже проснулся Серафим. Осторожно потрепал парня за острое плечо. — Ты же Машку знаешь, она если не захочет, никто её и пальцем не тронет. Видел, как она меня лопатой по двору гоняла, когда я снег расчищать отказался?       Силуэт в ночи сгорбился ещё сильнее.       — Я тебе больше ничего не сделаю, обещаю. Ни пауков в носках, ни плевков в кисель.       — Ты предлагаешь по ночи и снегу отпахать десять километров в посёлок?       — У бати Опель в гараже. И я умею открывать выездные ворота.       — Ну и ехал бы.       — Я не умею. А ты осенью с другом сюда приезжал, я тебя за рулём видел.       Сон развеялся, но в пропахшей печным духом темноте сладко ёкнуло где-то внутри. Здравый смысл, вопивший, что воровство машины — дикость, тупость и безумие, задвинулся поглубже. Не одному Родиону можно!       Опять дёрнуло током, как будто малой снова обозвал Ангелом. И далось же староверам его имя! Был бы он хотя бы не рыжим, а так приклеилось — наждачкой не отодрать¹. И оно бы ему даже нравилось, если бы не… Прав был тот урод, хотел Серафим или нет, но связь Родион сделал — топором не перерубить. Даже убежав, забившись в глушь и залечив ссадины, он продолжал вспоминать свой крылатый кошмар. Какое ему вообще дело, что Родиону можно?..       — Ты же понимаешь, что вожу я не ахти, а по ночи ни разу не ездил, тем более по вашим буеракам?       — Ага, — пацан тут же подорвался, но Серафим, уже почуявший что от проблем не отделаться, решил хотя бы тонуть с шиком; поддел ногу малого и заставил шмякнуться на пол. Сверху припечатал босой ногой.       — Если дядя Коля нас застукает, я честно предупреждаю, что ты меня выкрал.       — Ага.       — И если с машиной что-то где-то, то я даже мимо не проходил.       — Ага.       — И с этих пор называешь меня только Ваше Величество, на «вы» и кланяясь.       — Что?!       — Не слышу.       — Ага, Ваше Величество. Одевайтесь скорее, Ваше Величество.       — И чтобы больше никаких… стоп, ты плевал в мой кисель?       Но негодяй уже вылетел в сени.       Серафим так и не понял, какими молитвами они не разворотили гараж и двор, пока выгоняли автомобиль. Может, правда молитвами — Мишка прижухался на переднем сидении, вцепился в ле́стовку² и беспрестанно бубнил какие-то воззвания, теребя лапостки³.       Улицу со всеми выбоинами Серафим уже запомнил, потому до выездных ворот они доехали без проблем. Потом виновник ночной побудки выскочил к воротам, поковырялся пару минут, распахнул створки и вернулся уже с цепью и замком.       — Ты что… взломал?       — Не, спёр вместе с ключами от машины.       — Воровство — это грех, — не удержался и поддел Серафим.       — Лучше за дорогой следи, — набычился мальчишка. Больше он не нюнил и не просил, то ли дорога на него так подействовала, то ли сам факт, что комитет по спасению уже в пути.       — Всё как на ладони.       Снега на открытом просторе было куда меньше — больше задубило землю, чем припорошило, вполне можно было даже рискнуть пройти пешком, в конце концов зима только подступалась.       — Тогда не ползи, как черепаха.       — Толкать домой развалившуюся в яме машину сам будешь.       Пацан насупился и заткнулся. Серафим про себя ухмыльнулся — Мишка, ростом явно стремившийся к великану папочке, всё равно оставался малолетним недомерком.       У дачных участков дела пошли веселее, здесь Серафим провёл все сентябрьские выходные, дорога извивалась пьяной змеёй, прилипнув к речке и повторяя все её изгибы. Он вырулил к центру, затормозив у моста. Река здесь была не сильно широкой, но глубокой и с подлым подводным течением, летом Лиля предпочла охрипнуть, но не пустила придурковатых друзей понырять с моста, хотя идеальнее трамплина не придумаешь. Ниже по течению русло делало петлю на староверское поселение, растекалось, мелело и успокаивалось, там они шашлычничали и загорали.       Мост делил посёлок на дачи и жилой комплекс.       — Дальше куда?       — Не знаю.       — То есть, как «не знаешь»?       — Я же подглядывал, а не паспорт требовал, — окрысился Мишка.       — Ну ты… ты вообще понимаешь, что этот чувак может быть откуда угодно? Да хоть из города!       — Нет, в город она не поедет, это далеко.       — Но парень наверняка не местный, она только по пятницам и выходным удирает.       Они переглянулись.       — Узнаешь машину?       Мальчишка кивнул. Серафим вырулил к первой от моста улице, здесь стояла дача Анечкиных предков, и о том, что рулить именно к ней, он понял ещё до Мишкиного указа — соседний дом грохотал музыкой и весёлым гамом, а подъездную дорогу с обеих сторон облепили автомобили.       Серафим не рискнул проезжать между ними, не уверенный, что не обдерёт опельные бока. Тормознул за дом до шабаша, развернулся к малолетней истеричке и отвесил-таки заслуженного леща.       — Придурок, её увезли на обычную гулянку. Напридумывал себе чёрт знает чего, ещё и меня подбил. — И сам себе напридумывал! Ему ли не всё равно, будут её насильно или сама позволит? — Возвращаемся.       Но не успел даже завести. Слуховое окно на чердаке распахнулось и в него почти вынырнула затянутая в простыню фигура. Её сцапали за косу и втащили назад. Серафиму даже присматриваться не пришлось, на его памяти косы заплетали только две девицы, и вряд ли Крапива удирала бы от неприятностей в окно.       Мишка выскочил, даже не потрудившись захлопнуть дверцу, и понёсся к воротам. Серафим следом. Свет заливал подворье, в доме же горело всего несколько светильников, чтобы народ не порасшибал себе носы. Внутри было шумно и людно, но ночь у Серафима не задалась с самого начала: сразу на пороге он налетел на Анечку, вышибив тому из рук бутылку с пивом.       — Оба-на, — растерянно хлопнул ресницами приятель, не замечая, как расползается по свитеру пивное пятно. Серафим скорее угадал, чем расслышал удивлённое бормотание — музыка гремела отовсюду, видать, растыкали колонки по всей хате. — Пропажа нашлась. Ты какими судьбами сюда?       — А ты?       — Сосед День студента отмечает, а у меня тут на выходных дела были. Ты откуда сам? Тебя чуть не с вертолётами ищут. Лилька там вся извелась, думает, ты из-за неё исчез. Ну или Родион тебя убил. — Анечка хохотнул, но увидел, как побледнел Серафим, и захлопнулся. — Ты что, правда из-за него?..       — Слушай, я тут по делу. Где у твоего соседа выход на мансарду?       — Э-э… это не мой дом, так что…       Ответ пришёл сам, с грохотом и матами: Мишка без посторонней помощи обнаружил прилипшую к стене выдвижную лестницу, пробился на чердак, а вот обратно спустился с помпой. Первым кубарем скатилось какое-то тело, сверкая голым задом. Оно впахалось в кресло, на котором спала девица, и уже под её вопли спуск закончился в музыкальной установке. Громче о себе заявить невозможно. Дом затих, заинтересованные рожи, полуголые и в испарине, высунулись даже из спальни.       Мишка спустился в гробовой тишине. На нём почти висела закутанная в простыню Маша.       — Ты чо, мля… в моём доме, ёп… — крякнул голозадый. Мишка, нескладный пятнадцатилетний недоросль, замахнулся, и взрослый парень, студент, съёжился и геройски отполз за девицу и кресло.       Миша подхватил сестру на руки и только теперь до Серафима дошло, что она без сознания.       — Пошли отсюда, — буркнул Мих, поравнявшись с напарником, и тут увидел стоящего рядом Анечку. — Я тебя убью, если ещё раз к ней подойдёшь.       — Ты что… ты Машку накачал? — Серафим обернулся к Анечке и замахнулся. Тот перехватил руки, лицо его вытянулось от удивления и досады.       — Кот, это только пиво с водкой и минералкой! Да её просто развезло! Она вылакала три стакана прежде чем я увидел.       — Она голая была! Ты что наделал? Она же… ты в курсе, какие закидоны у староверов? Это изнасилование, кретин!       — Всё было добровольно, клянусь! И я не трогал её девственность, нужны мне такие проблемы. Ты же в курсе, что я сзади люблю. Она разрешила, спроси у неё! — Он махнул в сторону исчезнувших брата и сестры. От их Опеля послышался натужный звук спазма.       — А этому твоему другу — тоже разрешила?       — Она заснула, я вышел промочить горло. Я не в ответе, кто там без меня пристраивается, — зло выдал Анечка. Отцепил от ворота руки Серафима. Помолчал и угрюмо добавил:       — Ты молчишь про Машку, я молчу, что встретил тебя. Договорились?       …Маша уже спала, когда Серафим завёл автомобиль. Они успели проехать дачные участки, когда он обернулся и глянул на заднее сидение. Наверное, не стоило вскрывать чужие секреты, поэтому он сделал вид, что ничего не увидел. И не понял.       Мишка обнимал сестру и молча плакал в её косу.       Как они заталкивали машину в гараж, как вскрывали Машкину спальню и как её одевали, Серафим уже плохо соображал.       — Тащи тёплую воду и мёд, — велел он, открывая в спальне окно.       — Натирать будем? — Здесь неискушённый Мишка слушался старшего, как родную маму.       — Поить. Тащи литр. Нет, два. Короче, чем больше выпьет, тем лучше. И лейку не забудь — она невменяемая, будет отбрыкиваться.       — А з-зачем это? Я ей желудок ещё у дачи прочистил.       — Балда. Это чтобы ваш батя утром не просёк, что его доченька с будунища. А она после водки с пивом будет, чуешь — уже топор рядом повесить можно.       К заре на Машкиной кровати вповалку сидя и лёжа все трое и заснули. А утро началось часа через два — со стука в дверь, тумака и затрещины.       — Ты не окосела? — попытался возмутиться не продравший глаз Серафим, но неблагодарная толкнула посильнее и он кубарем скатился на пол. Сверху битой тушкой шлёпнулся Мишка, такой же убитый бессонной ночкой.       — Цыц, — прошипела девчонка, ногами запихивая обоих к себе под кровать. Кровать была на высоких ножках и до пола завешана ссунувшейся простынею, но всё равно оставалась одиночной и девчачьей — двум рослым парням под ней места не было.       Стук в дверь повторился, в этот раз сердитее. Мишка подтянул зад, полностью скрываясь под простынями, а чтобы не укатиться наружу, прихватил второго ссыльного за плечи. Серафима словно окатило колодезной водой от испуга.       — Убери свои клешни! — проклацал он, а мальчишка, как будто не понимая, ещё и ногу на него закинул.       — Ведёшь себя, как девочка в первый раз.       — Убери!!! — от сравнения Серафима заколотило.       Мишина лапа прихлопнула рот. Прижимающийся сзади парень. Темнота и страх. Кома и остановка сердца.       Сверху опустилась Машина нога и вслепую съездила по драчунам, возвращая в пыльную подкроватную реальность.       Скрипнула дверь в спальню.       — Маш, что так долго открываешь? — сердитый голос дяди Коли. — Живо одевайся и на кухню, мамка с малыми занята, а у нас гость.       — Кто? — натужно просипела пропитым голосом подружка. Видать, проскребло по нервам не только у Серафима.       — Окно закрой, а то уже простыла, — буркнул родитель. — И разбуди нашего Ангела. За ним приехал отец.       Дядя Коля вышел, парни выкатились из подполья, Серафим бросился к окну. Под воротами стояла вишнёвая Шкода.       — Вот же ж блин горелый! — Он раздражённо почесал ноющую спину. — Наверняка Анечка, паскуда языкастая, про меня разболтал.       — Думаешь, Анечка наябедничал? Прямо мечта, а не жених. — Мишка сузил глаза и недобро зыркнул на побледневшую сестру.       — Мы с ним вчера немножко того… мнениями не сошлись. — Серафим потёр стёсанные костяшки и опять поскрёб спину. — Мих, вали в сени и принеси мне куртку и ботинки. И чтобы невидимкой туда-обратно!       — Смотрю, ты не горишь домой, — заметила Маша.       — Угу.       — Это он тебя побил, когда ты к нам пришёл?       Серафим помялся, но всё-таки ответил:       — Его сын. — И глядя в пол дорыл себе могилу. — А я его ножом.       — Жив?       — Угу.       Вернулся Мишка, приволок вещи, втиснул Серафиму в руку свои чётки.       — Пойдёшь вниз по реке, через лесополосу. Дорога там только для ходоков, машине хода нет. За ней заимка на пять дворов, там тоже наши. Отдашь лестовку, она семейная, именная, так что тебя примут. Может даже про родного отца узнаешь. Если его там нет, то он в беспоповцах, а они живут отдельно по скитам, общаются только с Богом и как раз с Заимцами.       Маша молча прошла к шкафу, вытащила вязанную шапку.       — Шутишь, что ли? Она девчачья. И вообще… Не буду!       — Ты как маленький. Пока дойдёшь до людей — уши от холода отпадут. — И уже к брату. — А моя куртка где?       — Сам за частокол проведу, — мрачно отозвался Мишка, уже открывая окно.       — Я с вами!       — Нагулялась уже, — буркнул мальчишка и выбрался наружу.       Серафим обернулся к девушке.       — Правда, Маш, останься. Отвлеки моего отчима. И это… — Он обнял её и зашептал в самое ухо:       — Если среди ребят поползут слухи про тебя, просто сделай вид, что это они неудачники. И вообще ты уже взрослая, а это просто секс. Секс все любят. Сексом все мечтают заниматься. А ты их опередила, пускай завидуют.       Она неуверенно улыбнулась и тут же бледную мордашку залила алая краска — Серафим крепко поцеловал её в щёку.       Выездных ворот в селении было двое. Кованные фасадные — для машин и тракторов, от них сразу шла улица с жилыми домами. Общественная же часть с поливными колодцами, амбарами, конюшней, сараями и гаражами оттеснилась к противоположному краю. Здесь тоже были врезаны ворота, только узкие, деревянные и использовали их не для машин и тракторов, а для тачек, велосипедов и колясок. На них таскали хворост, ягоды и мелкую живность из подступившейся вплотную лесополосы, больше смахивающей на лес.       Парни пробежали сюда задними дворами, отпёрли ключами из дважды уворованной родительской связки. Перед самым выходом Серафим прихватил хама за шею, подбил ноги и тыкнул носом в снег.       — Слушай сюда, малолетний недомерок, — почти ласково сказал он и макнул пыхтящего пацана в снежный наст ещё раз. Снега было мало, земля была твёрдой. — Обидишь Машку — я приеду и заберу её с собой. И женюсь. Она красивая, умная, а я нравлюсь твоим родителям. А ещё мне плевать, спала она с кем-то или нет. Усёк? Это только дети дуются, что им конфеткой пришлось делиться. Вырастай уже.       Мальчишка кивнул.       — Вот и ладушки. Вали домой и извинись как следует. Надеюсь, она тебя отпинает.       — Она мне сестра, — осторожно напомнил Мих.       — Главное, что не брат. И перед предками потом за меня извинись.       Неуверенная улыбка.       — Спасибо, Ангел.       — Я же говорил — на «вы» и кланяясь!       — До встречи, Ваше Величество.       …Серафим вышел за частокол.       — Эй, приятель, потерял.       Он обернулся. Скрытый до этого деревьями, вышел парень и указал на выпавшую из кармана шапку.       — Ты вообще в курсе, что это девчачья? — он поднял упавшее, с любопытством осмотрел Серафима. Обычный себе парень, уже не подросток, ещё не мужчина, просто взрослый. Волосы чёрные, глаза чёрные, одет в чёрное. Не самый высокий, не самый плечистый, он был бы самым обыкновенным незапоминающимся типом, если бы не изломанные брови, делавшие его физиономию весёлой и хитрой одновременно. Среди местных Серафим его не видел, но лицо было знакомым.       — Спасибо, — буркнул он, возвращаясь. Протянул руку, но вместо шапки получил рукопожатие. Пальцы у незнакомца оказались неприятно цепкими и сжимали до хруста.       — Денис.       — Очень приятно, но я спешу.       — Да-да, конечно, — спохватился Денис. Зачем-то обхлопал себя по карманам и, всё так же не расцепляясь, щёлкнул по запястьям.       — Что за…       Руки украсились чёрными пушистыми браслетами на общей цепочке.       — Прав был твой папаша, когда думал, что ты попытаешься смыться, — весело заметил гад.       Дальше можно было и не продолжать. Отчим дураком не был и решил подстраховаться на случай, если удравшее чадо не захочет идти на контакт добровольно.       Серафим подсёк ловцу ноги и бросился прочь. Тот резиновым мячиком спружинил от снега, как-то странно сжался, рванул за беглецом и в два высоченных прыжка догнал жертву. Тут-то сумасшедшая память и подкинула картинку, где этот живчик без страховки сумасбродствует на рампе в скейтпарке.       Они повалились в мелкий сугроб. Денис подмял Серафима и натыкал носом в снег так же, как пять минут назад тот сам учил уму-разуму Мишку.       — Так, приятель, ты не раздражаешь меня — я не обижаю тебя.       — Сними эту гадость немедленно!       — Не нравятся? — деланно удивился ловец. — А я старался, с мехом выбирал, чтобы руки не порезал. Между прочим, две штуки отвалил, чтобы красиво и цепь не убилась от сильных рывков. Даже моя девушка оценила, а она привереда. — И тренькнул по цепочке, которую Серафим пытался порвать.       — Я убежал, потому что меня дома били, отпусти!       — Во-первых, мне пофигу, меня просто наняли, а во-вторых, ты врёшь, я в курсе про нож.       — Я заплачу.       — Чувак, только если натурой. — Денис напоказ зевнул, прижал Серафима ногой к земле, достал телефон и принялся колупать адресную книгу. — Но, во-первых, у меня есть девушка, я уже говорил, а во-вторых, у тебя есть парень, а у парня нет чувства юмора.       — Нет у меня никого!       — Тихо ты. — Трубка тренькнула принятым вызовом. — Крапивусь, я выиграл. Он с заднего выхода слинять попробовал. В общем, наручники сегодня на тебе, а не на мне, радость моя. Так что звони Игоревичу и по коням. И крути баранку от главных к нам, меня через деревню не пустят.       Из трубки полился сочный мат знакомым женским голосом. У Серафима голова кругом пошла.       — Вы с Крапивой?.. — уже сидя в машине и таращась на парочку, никак не мог подобрать слов Серафим.       — Встречаемся? Ну да.       — Банда. — Ляпнул и сам тут же понял, что сморозил глупость.       — Почему сразу «банда»? — весело возмутился Денис, объехав поселение и вырулив на дорогу к дачам. Затянутые снегом поля мелькнули и пропали, к межевому мосту они подлетели всего через несколько минут. Здесь остановились и стали ждать. — Просто иногда помогаем хорошим людям за небольшую деньгу.       Серафим ещё по скейтпарку помнил, что у Дениса какой-то денежный родитель, да и Мерседес, которым рулил радостный мажор, плохо смахивал на ломовую лошадку бедного работяги.       — Ты нас ещё мафией назови, — раздражённо бросила Крапива, повернулась с переднего сидения, привычно достала из косы щуп с кривой загогулиной на конце и отомкнула наручники. А потом размахнулась и закатала оплеуху. — Ты вообще в курсе, что Родион чуть в соседнюю палату к своей мамаше не загремел из-за тебя?! Это что за история с побегом? Это что, ёп твою мать, за дебилизм средневековый? Кстати о матери, её ты тоже отправил в больницу, полудурок, простигосподи! Ванилька недоделанная! Ты пацан или где? Посрались с Родькой — набили друг другу рыла и отпустило!       Серафим вспыхнул, открыл дверцу и вылетел из автомобиля.       Не успел удрать. К Денисовому Мерседесу подкатила печально знакомая Шкода. Бежать было глупо и трусливо. Серафим нахохлился и пошёл сдаваться отчиму.       — Мама в больнице?       Отчим не устраивал сцен, даже не кривил презрительную гримасу — просто закинул пасынка на заднее сидение, передал Денису в окно конверт и молча же вывернул к городу. Лучше бы орал, обзывался и угрожал, тогда бы Серафим мог честно забиться в ракушку, уверенный в своей правоте. Но Воронецкий молчал. В зеркале его лицо растрескали глубокие морщины, раньше, кажется, их было меньше. Серафим не хотел, но совесть таки клюнула.       — Да, мама в больнице. — И добил. — Да, из-за тебя.       — Я хочу к ней.       — Полмесяца не хотел и вдруг такое рвение, с чего бы это?       Серафим скрипнул зубами.       — Она моя мама, вы не можете запрещать…       — Она моя жена, и я могу запрещать тебе что угодно ради её блага. Она в курсе, что мы тебя нашли, и успокоилась, но видеть тебя сейчас и нервничать ей не стоит.       — Отвезите к ней!       Воронецкий даже ухом не повёл.       — Думаю, у нас есть о чём поговорить и без неё.       — И о чём можно говорить с подарком для сыночка?       Он думал, отчим занервничает, удивится или начнёт отпираться, может быть даже искренне или хотя бы правдоподобно. Родион Игоревич же склеил тонкие губы в жёсткую улыбку… похвальную, что догадался? Довольную, что не нужно объясняться самому?       — Вы всё знаете, да? Что он свихнулся на мне.       — Просто подростковый максимализм, это пройдёт.       — Он меня изнасиловал.       Мужчина всё-таки посмотрел через зеркало. Серафиму было плевать, как сильно нахмурились густые брови, он потерял стыд в той подсобке.       — Я не думал, что всё будет так, вы должны были просто подружиться. Вы по жизни были такими одинаковыми, я же видел. Оба без друзей, оба одни дома, настолько нелюдимые, что только с рыбками и умеете возиться.       — Ха-ха, не смешите моё крыло! Одинаковые, ага. Прямо близнецы!       — Ты тоже не невинный агнец, на него с ножом напал.       — Там уже заросло. А вот меня наверняка опять тронут. И тогда я пойду в полицию.       Опять взгляд через зеркало. Серафим не сдержался и сладко улыбнулся раздувшему ноздри отчиму.       — Догадайся, в чью больницу тебя отправят освидетельствовать увечья.       — То есть, вы вот так открыто предупреждаете, что перекроете мне кислород?       — Ты хочешь засадить моего сына за решётку. Конечно перекрою.       — Я вроде как тоже теперь ваш сын!       — Но ко мне ты тоже относишься, как к чужому.       — Хватит заговаривать мне зубы! Родион сумасшедший, вы тоже. Продайте эту колымагу, верните нашу квартиру — мы с мамой уходим.       — Тогда с работы она тоже уйдёт, уж я постараюсь.       — Найдёт в другом месте, — запальчиво вскинулся Серафим, но отчим только насмешливо усмехнулся — специально подзуживал. — И я работать пойду! Я уже взрослый, в мае мне восемнадцать.       И вот тогда Серафим понял, что дно, на которое он упал, никакое не дно, и есть яма поглубже.       — Твоя мама беременна, десять недель. Ходит она тяжело, но хочет рожать.       Мрак, конец света. Этот ребёнок связывал посильнее, чем штамп в материном паспорте. От общей крови к староверам не убежишь.       — Я ей всё расскажу и она не захочет, — неуверенно выдавил Серафим.       — Хорошо, взрослый. Давай поговорим по-взрослому. Хоть завтра дам развод, — неожиданно легко согласился Воронецкий, а стоило Серафиму, удивлённому такой лёгкой победой, захлопать ресницами, жёстко добавил:       — Никакой машины, конечно, продавать я не буду. Это моя вещь, мне её дарили, а не взаймы давали. Кто настоял на разрыве, я тоже расскажу. Хотя вроде тут ты сам обещался. Уверен, мама будет счастлива. Ребёнка я вам не оставлю, тут уже счастлив должен быть ты. Ну или будет аборт. Или выкидыш. Вариантов много и все счастливые.       Он даже не сразу поверил услышанному.       — Это… шантаж?       — Нет, это перспектива. Мы разъезжаемся. Я живу как жил, а у вас даже нет своего угла. Уверен, всё у нас будет просто замечательно.       Серафим угрюмо уставился в окно. Впереди уже показалось разъездное кольцо и добропожаловательная стела на въезде в город. Права была Крапива — он может хоть подковы руками гнуть, но силы у него всё равно нет, сопляк он, а не взрослый.       — И вам всё равно, что Родион извращенец?       — Он мой сын. — Коротко и ясно. — И он впервые за два года со мной общается, даже выдал мне эту парочку, лишь бы тебя вернуть.       В этот миг Серафим не знал, кого ненавидит больше: невменяемого любящего младшего или невменяемо любящего старшего. А Воронецкий, почуяв слабину, дожал:       — У тебя компьютер старый. Давай на выходных выберем новый. Ты вроде бы любишь игры, какой для игр лучше всего?       — Что? — Нет, он всё расслышал, но всё равно не поверил.       — После школы поступай куда хочешь, можешь даже не в этом городе. Я куплю квартиру. Однокомнатную, но целиком твою.       Где-то тогда нервы Серафима не выдержали и он с истеричным хохотом сполз по сидению.       …Домой он зашёл сам, не стал унижаться перед отчимом воплями и сопротивлением. Родион Игоревич только проследил из машины и укатил в больницу.       В прихожей силы иссякли. Он почти не спал, уже сутки не ел и он боялся.       Серафим просто прислонился к стене и сполз на коврик. Из нутра квартиры послышались шаги. Родион выскочил в коридор, босой, растрепанный, помятый, глаза круглые, как у совы, ввалившиеся и с наркоманскими синяками.       — Здравствуй, Ангел.       Как будто ничего не случилось, как будто этот псих не стоит сейчас, привидение привидением, отощавший и ещё кошмарнее, чем обычно.       Пальцами в волосы, ладонями по лицу. Проверяет, не наркотическая ли белочка перед ним.       Серафим сидел, и сил у него хватало только на то, чтобы сдерживаться и не отбиваться. А Родион, счастливый, как будто в руках у него рождественская игрушка, осторожно снял праздничную обёртку — расстегнул куртку, расшнуровал ботинки и потянул в спальню, мимо своей, к Серафиму.       Игрушка.       Зарылся под одежду, по позвоночнику вверх, накрыл уродское крыло ладонью. Наркоман со своей дозой счастья. Не нужно бояться, Родион любит свою игрушку. Не нужно стесняться, Родион уже здесь был. Это просто секс. Секс все любят. Сексом все мечтают заниматься.       Губы к губам. Ни оттолкнуть, ни отдаться. Полетела на пол водолазка, предсмертно дзенькнула и оторвалась пуговица на джинсах, до последнего защищавшая хозяйскую честь. Горячечные пальцы пробрались к молнии, вжикнули и заползли под ткань. И жадные рваные поцелуи по открытому телу, вниз влажной дорожкой. Родион спустился на колени, прижался к животу. И наконец заметил, как колотит Серафима. Поднял глаза, уже не такие дурные и дикие, как минуту назад.       — Ты устал, наверное, — хрипло, но спокойно, будто это не он только что чуть не съел своего Ангела.       — Да.       — Тогда отдохнём. — Осел на пол и обнял за ноги, словно камень на ногах утопленника. — Я люблю тебя.       Раб у ног господина. Хозяин с любимой куклой. ===== 1. Серафим (евр.) — огненный ангел. 2. Лестовка — чётки старообрядцев. 3. Лапостки — два треугольника, скрепляющие шнурок лестовки.