Мир вращается вокруг тебя

      Когда Родион заснул, Серафим выпутался из его рук, кое-как сдал назад и через тумбочку перебрался на пол, умудрившись не сшибить светильник. Вышел из спальни и свернул в Родионову. Ночь перевалила за середину, спать хотелось зверски, но спать в обнимку — и облипку — Серафим не привык, Родион обклеил собой, как будто осьминог, а после вечерней дрочки его прижимания сзади резали нервы острее ножа. Ещё и вчерашний ночной холод вернулся и выморозил весь жар, который бурлил после случившегося.       Соседняя спальня оказалась непривычно захламлена, пока в потемках добирался до кровати, Серафим несколько раз обо что-то споткнулся или приложился. Расчехлил аж пыльное от времени покрывало и тут же отрубился. Проснулся уже на рассвете, когда домашняя нечисть обнаружила пропажу и притопала в своё брошенное логово за беглецом. Здесь Родион не забрался в кровать, как хозяйничал в чужой, хотя эта была здоровущей двуспалкой, а лёг на пол и только прижался к спущенной Серафимовой руке. Вот тогда Серафим и проснулся, и попробовал наорать на сумасшедшего. Но заорал совсем по другой причине: шкаф, стол, компьютер, тумбочка, плазма — всё было разгромлено и валялось по полу мёртвым мусором. Даже на балконной двери хорошая вмятина-паутина, в неё запустили креслом, которое лежало здесь же, с разваленной спинкой и разлетевшимися роликами. Шторы подраны, жалюзи ломаной гармошкой. Нетронутой, как и прежде, осталась только кровать.       Серафим оглядел заспанного Родиона, трущего зеленющие со сна глаза по-детски — кулаком. Ну, почему он разгромил спальню, понятно, но почему кровать не тронул? Уж своротить спинку или хотя бы накладные пуфики раскидать мог даже Серафим, не то что поймавший нервный срыв псих.       — Иди ко мне. — Серафим приглашающе похлопал рядом с собой, стараясь не думать, что случится, если Родион примет приглашение. — На полу жёстко.       — Лучше пошли к нам, если ты уже проснулся.       — Здесь места больше. — Вцепился в Родиона и потащил к себе, тот вывернулся. Серафим расплылся в довольной улыбке, наконец нащупал слабость у чудовища. — Ты боишься этой кровати!       — А ты боишься темноты, и что?       Серафим заскрипел зубами — из-за этой же скотины и боится! — и со злостью припечатал Родиону по спине. Тот зашипел от боли, наконец, отполз от изножья, вообще поднялся, пробрался к выпотрошенному комоду и закопался в единственный чудом выживший ящик с вещами. Серафим выбрался из-под одеяла и как раз собрался слинять, но взгляд зацепился за спину Родиона, по футболке цвели уже подсохшие бурые пятна.       — Что это?       — Порезался, когда вчера по полу катался.       Он вспомнил, как вечером во время потасовки что-то хрустело под Родионовой спиной, сильно подозревая, что это остатки от невключившегося плафона.       — Так тебе и надо, нефиг устраивать припадки и крушить мою лампочку!       Родион выудил новую футболку и вместо ответа стянул заляпанную старую.       Крови оказалось много, залило и спину, и бока, но сами раны скорее взяли количеством, чем качеством — целая россыпь порезов, кровили только пара самых глубоких, по которым двинуло кулаком, остальное успело подсохнуть в мерзкую ржавую мазню. К горлу рванула тошнота; были бы потёки алыми — уже б вывернуло. А Родион передёрнул плечами — и по коже засочилась ленивая вязкая кровь.       Серафим прижал содранную футболку к ранам, скорее на автомате, чтобы не вырвало, чем действительно горя помощью.       — Что за стриптиз, придурок?! — проклацал он зубами. На кулаке обнаружились кровавые разводы, явно забранные со спины при ударе. Реальность перед глазами завертелась каруселью. — Сразу обработать нужно было. Недоумок. Бестолочь. — Лучше ругаться, чем позорно выпасть в бессознанку.       — Мне было хорошо, я не заметил, — с убийственной честностью выдал Родион.       — Зато мне теперь плохо!       — Мне на этой кровати кошмары снятся.       — Что?       — Говорю, мне кошмары на ней снятся. Даже если просто сяду. Терпеть её не могу.       — И поэтому всегда на полу спал?       — Ну да.       — И зачем тогда эту дуру оставлять? Сказал бы папаше, чтоб сменили. Или в гостиной на диване.       — Мне эту кровать мама выбирала.       — Если ты так любишь свою мать, какого чёрта с моей снюхался?       — Уже всё?       — Ась?       — Кровь уже остановилась?       Серафим почувствовал себя обведённым вокруг пальца дураком. Этот хмырь просто заговорил ему зубы, чтобы отвлечь от крови! И ведь получилось же!       Отнял от спины тряпку и хотел ещё раз засветить кулаком. Только кровь под тканью отмочила застывшую корку, и под ней распушилось ненастоящими перьями чёрное демонское крыло. Ненавистное. Но глаз не отвести.       Из «семейного» авто у школьных ворот Серафим выходил со смешанным чувством удовлетворения и досады. С одной стороны, папаша явно вчера мотал на ус и ссору с пасынком, и его плевки, потому что утром оказалось, что в холодильнике завелась еда, а не деньги на еду, которые, конечно, кошерные, но по утрам совершенно не съедобные. Видать, приезжал вчера, пока Серафима не было дома, раз не столкнулись. Плюс в копилочку папику, хотя исчез такой отличный повод поливать его ядом. Серафим мрачно напилил бутербродов, пожелал Родиону подавиться, и, когда они вышли в школу, дорогой папочка, как и обещал, как раз подкатывал на своей поганой машине. Опять ему плюс, мама будет в восторге. Дальше пошли минусы, и вот как раз они к шкуре были ближе и настроение убили напрочь.       — У меня выездной семинар на три дня. Вылет сегодня, — вместо приветствия сразу же выдал родитель.       — Вы шутите?! — Серафим отполз по сидению до противоположной дверцы, Родион притёрся вплотную, оставив половину сиденья свободным. И вот такие приставания сдерживать трое чёртовых суток?       — Нет, предупреждаю. Вернусь к субботе, как раз и маму выпишут. — Отчим мельком глянул на них, увидел, как Серафим пытается отпихнуть от себя Родиона, и тут же отвернулся. Гадина, и ведь самому противно на такое смотреть, и всё равно потворствует извращенцу-сыночку.       Серафим посмотрел на невозмутимого младшего Родиона, побуревшего старшего. Весёлая шальная мысль стрельнула в голову. Он сам вцепился братцу в руку, сплёл пальцы и завалился ему на плечо.       — Всю ночь из-за тебя не спал, — сообщил он, стараясь не захохотать из-за перекосившейся мины отчима.       Плюс уже себе в настроение. И минус — действительно толком не выспался, а Шкода ехала слишком плавно, за десять минут поездки Серафим успел отрубиться по-настоящему.       Разбудил его нежный поцелуй в висок.       …В школу он заходил с замиранием сердца, но Ворон не соврал и никто из взрослых ему ничего не сказал, хотя возносить отчима на пьедестал Серафим не торопился, отлично понимая, что тот всего лишь прикрывает собственные тылы. Куда проблематичнее оказались однокашники, сверстникам рты не заткнёшь.       — Да, не все Коты гуляют сами по себе…       — Кот, вроде ж ещё не весна, что-то ты рано сорвался.       И, в отличие от взрослых, видят они куда дальше, чем позволяют рамки приличия.       — Ы-ы, Сбежавшая Невеста вернулась!       — Котов, а ты к кому вернулся, к Зацепиной или к Воронецкому?       Серафим улыбался сквозь сжатые зубы, но на подколы не отгавкивался — если не подкидывать дров, пламя всеобщего интереса быстро угаснет, лучше перетерпеть. В класс они вошли до звонка. Ещё один камень в огород отчима, вот если бы не его таратайка, дошли бы они как раз под самый звонок — всё меньше зубоскалов терпеть.       За невесёлыми мыслями Серафим не сразу увидел свою парту и уже только подойдя сообразил, что за ней сидит Лиля, уже разложила на своей стороне учебники, дневник, пенал и что-то спокойно пишет в тетрадке, совсем как когда-то в сентябре, когда Родион ещё не сбрендил.       — Это моё место, — угрюмо напомнил Родион. Лиля оторвалась от писанины.       — Тронешь — буду орать, — предупредила она и вцепилась руками в парту.       Серафим не стал дожидаться их любимого спора «Я ему брат — я его девушка», класс и так уже притих и сверлил вниманием их троицу.       — Ыыы, Котов у нас нынче самая популярная вертихвостка в классе, — хихикнул кто-то с первых парт.       — А Воронецкий с Зацепиной сражаются за титул «Самец года», гы-гы-гы, — поддержал ещё один умник.       Серафим налился краской от злости и пнул свою сумку от намечающегося цирка. Она пролетела по ряду дальше и благополучно затормозила у единственного свободного места. Будущий сосед даже головы от тетрадки не поднял, привычно погруженный в свой отдельный мир — не глядя, цапнул сумку с соседнего стула, освобождая место, и, кажется, кивнул, приветствуя.       — Короче, я к Лёле, — буркнул Серафим и под общее ах-фу-вау приземлился за отщепенскую парту.       Прозвенел звонок, вот только спасения не принёс — если большая часть класса послушно понеслась к своим местам, то Родион мигом забыл про Лилю и навис уже над Серафимом.       — Пошёл брысь, сейчас учитель зайдёт, — сквозь зубы прошипел тот, уже сам вцепляясь в парту, как Лиля две минуты назад.       — А мне плевать. Либо ты возвращаешься, либо Лёля выметается.       Лёля оторвался от тетрадки, глянул на предлагаемое место — прежняя парта Серафима была предпоследней в соседнем ряду, сзади сидели Анечка и Вадя. Анечка ещё не вернулся из курилки, а от вида взъерошенного колючего Вадика, сверлящего в их троице дырку, не по себе стало даже Серафиму, который с молчаливым Васютиным всегда отлично ладил. Лёля вообще вжался в жакет и попытался врасти в свой закуток с картами.       А тут ещё и преподавательница вошла, тощая, как циркуль, математичка. То ли Серафиму на таких везло, то ли все математички где-то клонировались по единому образцу, все они были уверены в том, что лучше цифр человечество ничего не придумало, обожали порядок и суматошных нарушителей готовы были четвертовать, и самое странное — все подряд цифровые мегеры умели навести такой жути, что на их уроках не жужжали даже мухи.       Класс встал, поприветствовав учительницу, и сел, в этой суматохе юркнул припозднившийся Анечка и быстро шлёпнулся на своё место. Больше ничто не закрывало самоуправство Родиона.       — Воронецкий, не хочешь быть на моём уроке — пошёл вон, никого не держу.       Самая страшная фраза, которая может быть — после неё возврат в класс возможен только через родителей и директора, которые обобьют себе ноги, пока уломают вредную тётку. А она без детей, семьи или хотя бы мужика, поэтому злая и времени до черта, чтобы, например, устроить незадачливому ученичку тест по формулам или заставить написать при ней несколько контрольных по прошедшей теме. В прошлом году Анечка так лоханулся, потом месяц таскался за змеюкой, даже под порогом квартиры ночёвку пережил, ему выпало семь модулей, которые он должен был решить за учебный день и к концу седьмого урока принести в учительскую. Уж какими путями далёкий от алгебры Анька выпрыгнул из шкуры, но свой пропуск вернул. В выпускном классе в преддверии ЕГЭ таких идиотов больше не нашлось.       — Ангел, я жду…       — Воронецкий, я жду… Котов, ты тоже?       — Сядь на место, придурок, сейчас вылетим со свистом.       Класс опять глазел на них. Лёля принялся лихорадочно собирать вещи на переезд, вот только зажатый с одной стороны стеной и шкафом, он всё равно должен был выбираться через Серафима, а это те самые ненавистные Циркулю шум и суматоха. Змея развернула кольца и медленно поползла в их сторону.       — Пожалуйста, — проглотил свою гордость и даже не рискнул посмотреть в зелёные глаза. А Родион склонился и нагло уточнил:       — А что мне за это будет?       — А что ты хочешь? — предчувствуя недоброе.       — Блинов.       Икнул и таки посмотрел в невозмутимую зелень.       — Я вам не мешаю? — недовольно вопросила подошедшая учительница.       Серафим согласно хлопнул ресницами, и Родион тут же отвернулся.       — Простите, — покаянно выдал он. — Я просил у брата ручку, я свою забыл.       Она смерила парней взглядами. Серафим не блистал в её обожаемых цифрах, но и дисциплины никогда не нарушал.       — Она тебе не понадобится, — скрипнул Циркуль. — К доске.       — Ух ты, — тихо присвистнул Лёля, — как он тебя в оборот-то.       Серафим угрюмо смолчал, молясь, чтобы Родиону новый фокус с шантажом не пришёлся по вкусу. Зря молился, на следующей же перемене Родион повторил выученный трюк. Началось всё просто: Анечка вытянул ногу и слегка пнул Серафима, привлекая к себе внимание.       — Эй, позови подружку.       Серафим краем глаза следил за выходящей из класса математичкой, потому сдержался. А Анечка скатал бумажку и запулил уже спецом в Серафима.       — Эй, сладкая парочка, разлепитесь…       Математичка вышла, Серафим развернулся и пружиной стрельнул с места на соседнюю парту — навалился на оторопевшего Анечку и даже успел один раз вмазать, но тот, хоть и пыхтел, как паровоз, и в школьной сборной был в запасном составе, управлял своим телом куда лучше злющего Серафима. Отпрянул на сидящего рядом Вадика, заваливая драчуна на себя, не отрывая от земли, и коротко подло двинул кулаком по почке. Серафим сполз на пол, злобно глянул на стоящего тут же Родиона.       — А ты чего замер?       — Ударить его? А что мне за это будет?       Анечка примерился и пнул в плечо.       — Сам справиться не можешь, так свою псину напускаешь? Как он тебя вообще терпит? Ты вон то Лильке нашей мозги пудришь, теперь Лёльке глазки строишь. Педик.       Если после Машки дружба дала трещину, то теперь порвалась на мелкие кусочки.       Класс потрясённо замер, Серафим прямо услышал, как разбиваются все его призовые очки и опускается он на самое дно пищевой цепи.       — Да что на вас нашло?! — ещё через урок отчитывала его в туалете Лиля, куда бестрепетно пробралась вслед за Серафимом, когда он улучил момент и удрал от своего надсмотрщика. При всём классе рявкнуть на обоих у неё выдержки не хватило, осталась в стороне, как и весь класс, обидно. Но Серафим отлично знал законы стаи, то, что она вообще пришла — сродни чуду. — Анечка никогда ни с кем так не заедался, что вы не поделили?       — Что не поделили? Да он накапал моему отчиму, куда я убежал!       — И правильно сделал, ты хоть представляешь, как мы все переживали за тебя?       Серафим мрачно насупился. До конца дня его больше не задирали, парта Лёли стала своеобразным щитом от любопытствующих — на Серафима косились, но подходить к углу отщепенцев не решались. Ещё и Родион после побега в туалет словно приклеился, на каждой перемене садился сзади, прямо на пол, облокачивался на Серафимов стул, слушал музыку или чёркал домашнюю. Серафим, взвинченный ещё стычкой с Анечкой, остро чувствовал его затылок, но психовать и опять облажаться перед толпой свидетелей ему не улыбалось. Родион больше не желал быть послушной марионеткой, и Серафим вдруг осознал, что ему этого очень не достаёт.       Уроки закончились, но удрать Серафим не успел — его прямо из класса загребла социальный педагог и уволокла к себе трепать за драку. Она не спрашивала про побег, но Серафим видел, как недовольно поджимаются губы и бегает по его фигуре цепкий внимательный взгляд. Заметила она и отросшие, как у лешего, волосы, и след Анькиного ботинка на смятой одежде.       — Номер телефона, — потребовала она, когда Серафим уже выходил. — Я не могу дозвониться до тебя.       — У меня нет телефона.       — Послушай, даже твой брат образумился — ходит в школу, отвечает у доски; вам нужно готовиться к выпускным экзаменам, это важный этап в жизни, от него зависит, кем вы будете потом.       Серафим стоял и не понимал, чего она от него хочет.       — Твой отец может отмазывать тебя у директора, и даже на эту твою сегодняшнюю выходку можно закрыть глаза, но если ты сам не возьмёшься за голову, то в следующий раз вынесешь из дома уже не телефон, а ключи.       Под кабинетом Родиона не было, даже странно как-то, по пятам же таскался. Чёртов Родион опять обыгрывал, даже не начиная сражаться: он мог забивать два года болт на учёбу, попадать в обезьянник и прилюдно признаваться в любви к парню, но стоило ему начать регулярно ходить в школу, как в глазах окружающих отморозком и преступным элементом оказался удравший из дома и напавший на бывшего друга Серафим.       Серафим, всё ещё злой, толкнул двери класса.       — Ну, чего замер? Забирай свои манатки и проваливай, — буркнул сидящий за своей партой Анечка. Гостю он явно был не рад, но ни удирать по-тараканьи в щель, ни бросаться с кулаками не собирался, то ли его выходки поднялись на новую ступень, то ли Серафима опустил до уровня личинки. Хотя вполне возможно, что мешал ему Лёля, застывший в неудобной позе на коленях и притянутый к ширинке.