Мир вращается вокруг тебя

      Нужно было развернуться и уйти, как и собирался. Родион не мог оказаться психом настолько, чтобы вскрыться назло, он бы посмотрел в спину удаляющегося Серафима и пошёл останавливать кровь, звонить в скорую и дальше по списку, Родион был из тех, кто выживет, лишь бы досадить. А вдруг нет? Серафим знал, что Родион не сдохнет, Родион улыбался с балкона, нагло подтверждая, что собирается изводить Серафима и дальше, но вылезало это чёртово «а вдруг», самый мизер, один шанс из миллиона, который есть в любой вероятности. И Родион это знал, и знал, что Серафим это знает, и знал, что Серафим всё равно не уйдёт. Скотина.       Дверь в квартиру была распахнута настежь ещё после их недавней потасовки, Серафим влетел и, не разуваясь, поскакал к спальням. Родион, как и несколько минут назад, был на балконе. Вместе с красками с лица сползла смуглость, но к губам приклеилась улыбка, тем ужасная, что искренняя и счастливая.       — Пришёл… — довольно прошелестел он. Серый, шатающийся, с багряными потёками на правой руке. Он резанул не жалея, хотя Серафим до последнего был уверен, что это просто показуха, тупой спор на слабó.       — Пошли внутрь.       Но Родион сегодня был непослушным.       — Нет, здесь холодно.       — Потому что ты кровь теряешь, вот и холодно!       — И от холода она медленнее течёт.       Кровь шла густая, почти чёрная, она испачкала свитер, брюки, развезлась по паркету, не желая застывать на холоде. Мир поплыл перед глазами, осталась только жилистая рука с кровавым киселём. Он даже не понял, как оказался на коленях возле Родиона, а тот, то ли сам без сил, то ли ради Серафима, сполз на пол и повис-обнял плечи горе-спасителя.       — Отлипни, — процедил Серафим, едва разжимая сведенные страхом челюсти. Он мог злиться и ненавидеть, стоя внизу, но на просмердевшем кровью балконе вся его воля скукожилась до перепуганного младенца. — Меня сейчас стошнит.       А этот псих протянул целую руку и мягко провёл по щеке, очерчивая оставленную веткой ранку. И лизнул.       Серафим взвился.       — Теперь лучше? — убийственно спокойно спросил истекающий кровью Родион.       — Ты что, специально?.. Напомни, когда спасу твою шкуру, чтобы я тебя убил, — буркнул Серафим. Родион только ещё сильнее растянул губы.       Он не знал, что делать, в прошлой жизни у него было не так много малины, но и проблем особых тоже, и уж тем более, никто не пилил себе вены.       — Нужна давящая повязка, — подсказывает Родион, и хочется его скинуть с балкона, но приходится тянуть в спальню, пока не окоченел, и без того задубевший из-за льющейся крови.       — Нет, лучше здесь. Холод тормозит кровотечение…       — Нет, не надо свитером к порезу — ворсом по мясу только хуже будет.       — …и залей перекисью. В моём столе, там же марля на рану…       — …нет, не готовился специально…       — …нет, я не псих, я просто тебя люблю…       И Серафим забрал валяющийся под ногами нож, стараясь не думать, что только что им резали, отпилил рукав у забракованного на повязку свитера, перетянул предплечье, вернулся в разгромленную соседнюю спальню, вскрыл единственный уцелевший ящик с перекисью, интересно, нечаянно уцелел или специально не разбомбили?..       — Тебе плохо, — бормочет Родион, глядя стеклянными сонными глазами, а Серафим вдруг понимает, почему они такие светлые — в них нет чужих оттенков, только салатная однотонная зелень, немного темнеющая к краям. Он смаргивает и дёргается от впивающихся расширенных зрачков, почему-то оказавшихся так близко, что можно запутаться ресницами. Твою же мать! И ведь не Родион подался вперёд, а сам забылся.       — Тебе плохо, — повторяет ненормальный, уже не особо резвый и живой, сидит, истекает красками. Под пальцами его запястье, набрякает залитая перекисью марля, кисельно чавкает в ладонь. Гадкое муторное воспоминание, даже не в памяти — а сразу в коже, которая и без всяких хозяйских тараканов не переваривает липкую алую жижу, ещё с тех пор, как на спине выросло проклятое крыло. Тошнота рвётся к горлу, включает в голове вертлявую карусель. И воняет, воняет кровью и страхом. Родиону проще, он прижат к полу и стенке, а Серафиму не за что цепляться, разве что за наевшуюся крови тряпку под пальцами. Мир едет куда-то вбок и вниз.       Сбитое дыхание на щеке, касание по царапине и зелёный взгляд впритык. Вскидывает бровь — спрашивает. И Серафим впервые не отстраняется.       Мазок по губам. Поцелуй жжёт холодом. Вкус чужого языка прочищает потёкшие от паники мозги посильнее любой оплеухи.       — Теперь лучше? — спрашивает Родион и отстраняется.       — Нет, — упрямо врёт Серафим, отгоняя предательскую тупую мыслишку: а с некурящими всё-таки вкуснее…       В том же уцелевшем ящике обнаружился телефон, сенсорный, но старый, с заводской прошивкой. Розовый. У Родиона было туго с чувством действительности, но даже для него это был перебор, наверняка от матери остался.       Удрать в гостиную подальше от докторской суеты не удалось.       — Ты же в обморок от вида крови упал, — невинно заметил Родион, — и головой об перила ударился.       И как Серафим ни отбивался, ни орал, что всё это неправда, врачи решили, что ему, взрослому пацану, просто стыдно признаваться в слабости. Его оставили в спальне рядом с Родионом, и он мрачно наблюдал за молодой медсестричкой, бледностью не сильно ушедшей от обескровленного пациента, видать, не привыкла ещё к таким выездам. Она осторожно переложила повреждённую руку, повела перед этой скотиной ваткой с нашатырём. Зачем, спрашивается, приволокли сюда второго, когда всё равно только эту подбитую ворону обхаживают?       — Ненавижу тебя, — прошипел Серафим.       — А я тебя люблю, — привычно ответил Родион, и Серафим не сдержался от довольной улыбки, когда сидящая рядом медсестра услышала и, наконец, отодвинулась от этого придурка.       В тот день Серафим отчётливо понял — Родион не сумасшедший, он вор. Сначала он отобрал свободу, потом добрался до семьи. Отчим с матерью приехали как раз, чтобы столкнуться в дверях с врачом и получить на руки предписание: постельный режим раненому на выходные и много-много родительского внимания впредь, иначе в следующий раз будет внимание психиатра. По добру, выписать направление в дурку Родиону нужно было сразу же, но бригаде тот сказал, что порезался стеклом из разбитой балконной двери, а врать эта дрянь умела. Родион Игоревич побуравил Серафима тяжёлым подозрительным взглядом, но ничего не спросил. Серафим выдохнул, решив, что Ворону не до него — нужно разбирать изгаженный кровью балкон, а тут ещё и разгромленная месяц назад спальня кровиночки попалась на глаза и тоже стала для папочки неприятным сюрпризом. Он ошибся, взрослые умеют давить через других: в Серафима вцепилась мать.       — Ты хоть понимаешь, что творишь? Ты чуть не убил Родиона!!!       — Я его не трогал, он сам!       — И руку он у тебя прошлый раз сам об твой нож пропорол, и нос перебил об твой кулак тоже сам.       — Родион не возражал, чего тогда ты так взъелась? — огрызнулся он.       — Потому что его отец возражает! Он напомнил, что у него не так много сыновей, чтобы те оставались калеками после общения с тобой.       — Ооо, то есть, это мой новый папочка тебя ко мне подослал? — почти развеселился Серафим.       — Ещё бы он не подослал, мы живём в их доме, а ты себя ведёшь, как уголовник.       — И что он сказал? Что выгонит нас?       Мама прищурилась.       — Я бы на его месте так и сделала, но он слишком воспитанный, чтобы такое даже подумать. Он хочет отвести тебя к специалисту для коррекции поведения.       Серафима точно обухом по голове ударило.       — К мозгоправу, что ли?       — К подростковому психологу. Твоё поведение ненормально.       — Родион порезал себе вены, а ненормальный я?!       Она поджала губы, вставая на сторону чужого мужика.       — Ты с детства такой. Ни один нормальный ребёнок не возьмёт в руки нож и не кинется с ним на взрослого.       Фраза — клином в сердце. Серафим даже не сразу поверил, что она сейчас всерьёз.       — Он меня кипятком обварил, — глухо напомнил он. — Помнишь? Я потом месяц был между небом и землёй в больнице.       — Да-да, и вытягивал тебя именно человек, над чьим сыном ты теперь издеваешься.       — Это кто ещё над кем!       — Ну хватит! Или ты перестаёшь зверствовать, или Родион Игоревич находит специалиста.       — Смотрю, у Родиона Игоревича прямо слабость на мозгоправов — первую жену в дурку сплавил, я теперь в прицеле. Интересно, может быть она тоже не такая уж и свихнувшаяся? Просто не хотела на поводочке и в намордничке сидеть. Слушай, а вдруг он и тебя туда захочет упечь, если ты перестанешь перед ним на задних лапках пляса…       Он просто увидел смазанное движение у лица, боль от пощёчины обожгла щёку намного позже. Мама впервые в жизни отрастила ногти, и они царапнули по губе, затыкая сына куда быстрее любых слов. Наверное, если бы она извинилась, запричитала вокруг разбитой губы, закудахтала, как она обычно это делала — как все женщины обычно делали, он бы опять ел себя за то, что обидел её. Но мама развернулась и ушла, отчим хорошо её выдрессировал. В наступившей тишине Серафим почти услышал, как от сердца откололся кусок, в котором жила мать, и разбился.       В спальню он так и не вернулся, забился за диван в гостиной, чтобы никому не попадаться на глаза. Гостиная была длинной и из-за этого неуютной. Диван отодвинули от стены, хотя бы визуально превращая длинную кишку в уютную комнату, а под стенкой натыкали вазонов с папоротниками. Зазор между спинкой и напольными вазами оставался небольшой, но за неделю он отучился шиковать, даже подушки не взял. А среди ночи Родион зашёл в гостиную и безошибочно пошёл к дивану и скрючившемуся за ним Серафиму.       — Пошёл вон, — пробурчал сквозь сон тот, обнимая себя за коленки.       Родион притиснулся сзади, обжал собой, точно одеялом.       — Все уйдут, — согласился он. Прижался щекой к крылатой лопатке. — Я всех от тебя отведу.       Серафим проснулся, обвитый Родионом, целая рука вместо подушки, забинтованная забралась под футболку и наглаживает живот, да так, скотина, сладко, что внизу уже всё потяжелело. Вмазал по руке так, что заныл даже собственный кулак, а сквозь Родионовы бинты проступила кровь.       — Как думаешь, стоит показать мою руку маме?       Серафим даже не сразу поверил, что эта гадина всерьёз, а Родион провёл испачканным кровью пальцем ему по щеке, нарисовал загогулину и улыбнулся, так же жутко и неестественно, как вчера на балконе.       — Или лучше папе? Я даже знаю, к кому он тебя определит на корректировку агрессии. Бóсый Павел Аркадич, врач-психиатр, заведующий отделения специального типа для принудительного лечения в местном психоневрологическом диспансере, хороший дядька, добрый, лечит пациентов, даже если те не сильно хотят, лишь бы их родственники хотели.       — Ты всё подстроил, да? — Серафим припомнил, куда на балконе откатился нож, и впервые без содрогания представил, как он им медленно и сочно протыкает эту невозмутимую физиономию.       — Нет. Но я знал, что так может быть. — Ещё одна загогулина на щеке. — И я знаю, что будет дальше.       — И что же?       Пальцы обвели контур губ, потянуло солёным железом. Родион больше не был молчаливым угрюмым аутистом. Серафим вспомнил, как его вчера пообещали привязать на собственную цепь, раз не подходит отцовская. Вот и привязывает, тварь.       — Мы заключим сделку, — сам догадался он. Родион довольно кивнул. — И что же ты хочешь?       — Смешной вопрос. Тебя.       — Мне обвязаться ленточкой и положить в рот яблочко?       — Да. Золотой ленточкой и золотое яблочко.       — Чего?       — Твой цвет. — Пальцами по веснушкам.       Серафим злобно отбил руку.       — Не паясничай.       — А ты не мели ерунду, — непривычно жёстко. — Или всё-таки решил пойти на промывку мозгов? Не сказать, чтобы я был в восторге, но запереть тебя в палате — тоже вариант. Там ты от меня хотя бы никуда не будешь убегать.       — В следующий раз, когда вскроешься, напомни тебя дорезать.       Ещё одна улыбка в ответ. Родион не давил, не диктовал условий. И всё же Серафим почти физически почувствовал, как его загоняют в расставленные силки. Отчим играл грубо, он запер в одном доме с демоном, но дальше в их разборки не совался. И вот теперь демон вынуждал продать душу.       — Хорошо, я перестану убегать. Ты перестанешь себя калечить и подставлять меня.       — Мало.       — Иди нахрен!       Родион с силой надавил на свой бинт, кровавая клякса расползлась по всей марле, на ладонь засочилась новая порция багряной жижи. Родион из смуглого стал пепельно-серым. Серафим не выдержал и отвёл взгляд.       — Ты будешь рядом. Я перестану встречаться с Лилей.       — Я и так рядом. А с ней ты и так не встречаешься.       И опять замолчал, ему явно нравилось доводить Серафима до седины, наталкивать на мысль, но не произносить вслух. Вроде как не он вынуждает, вроде как не он предложил.       Ха! Можно подумать, Серафим не умеет играть по нервам!       — Хорошо, я буду встречаться с тобой.       Хоть бы сделал вид, что удивился, но нет, только ухмыльнулся — у демона сегодня непривычно игривое настроение.       — Но ты завяжешь язык в узел и никому в школе говорить не будешь. Вообще никому. А то знаю я твои фокусы.       — Хорошо. А ты больше и слова не скажешь Лиле. — Поцелуй в щёку. Серафим зашипел, но перетерпел. — А ты меня?       — А я стесняюсь! И вообще я пошёл зубы чистить, а то сейчас вывернет.       В ванной он измусолил зубную щётку, а потом взглянул в зеркало и тошнота накатила с новой силой. На щеке подсыхали два кровавых сердечка.       День прошёл… муторно. Родиона постоянно тошнило, он приклеился к их кровати и даже на завтраки-ужины не вышел. Старый Ворон привёз курагу, орехи, гематоген и вишнёвого сока, которые перекочевали в спальню к парням и захламили стол с аквариумом и тумбочку у кровати. Родион ел и спал, даже Серафиму впервые было спокойно рядом с ним, его не цепляли и не буравили взглядом. А ещё было нудно. Компьютер всё так же оставался в коме, телефона не было, даже вода в аквариуме…       — Я менял вчера, пока ты был в душе.       Серафим вспомнил слова отчима.       — У тебя тоже был аквариум?       — Угу, на сто литров. Стоял возле кровати, мы для него даже специальную стойку заказывали.       Небось и очиститель был…       — А где он сейчас? — не удержался и почти облизнулся Серафим, вот бы своих в такие хоромы пересадить.       — Разбил.       — Ну блин, зачем?       — Не помню.       Что с психа взять?       Но таких разговоров было до обидного мало, большая часть скатывалась в какой-то извращённый бред.       Декабрь начался вьюгой. И горячей ладонью на животе. Под одеялом внезапно стало душно. Видать, пока наедал кровь, Родион охамел. А вот Серафим, и так с хронически плохим настроением, среди ночи вообще не был ангелом: перехватил шаловливую ручонку, с удовольствием почувствовал, как — впервые — по-настоящему взвыл от боли сводный придурок, и вдруг, поддавшись весёлому порыву, перебрался на Родиона, сжал бёдрами бока.       — Думаешь, тебе всё можно, раз ты себе вену вскрыл?       — Думаю, мне всё можно, раз мы встречаемся.       Серафим задохнулся от такой неприкрытой наглости, перехватил кисть поверх бинтов и заломил. Шипение Родиона — мёдом в уши.       — Так вот, моя радость… — вторую руку он тоже завернул Родиону за голову, почти распластавшись по нему. Подумал — и ещё раз сжал порезанное запястье, и ещё раз, посильнее, с восторгом ощущая, как типает от боли зеленоглазую нечисть. — Тебе позволено ровно столько, сколько было и до этого. Ты не будешь меня лапать, лезть ко мне в ширинку и, да, я вырос в приличной семье, так что секс только после свадьбы, у-ха-ха. Усёк?       Родион как-то плавно двинул животом, вдохнул и выдохнул.       — Тогда какую роль выбрать мне? Собственник? Ревнивец? Озабоченный?       — Надоела роль чокнутого?       — Ну, тебе же надоело трахаться, решил поиграть в девственницу. — И опять вдох-выдох.       И Серафим внезапно почувствовал, как из-за волн на животе Родиона соскальзывает тому на самый пах — пах, твердеющий и увеличивающийся. Вот же хитрый сукин сын! Серафим заполыхал, но вместо того, чтобы слететь вниз и в очередной раз проиграть, он плотнее наехал на пульсирующий под чужими штанами член… и потёрся.       Родион захлебнулся стоном, выгнулся дугой, выворачиваясь из хватки, толкнулся сам, а наездник, издеваясь, приподнялся, разрывая контакт. Вывернул порезанную кисть, утихомирил Родиона и опять скользнул по холмику туда-сюда. И — пальцами по бинтам, чтобы нижний лежал смирно.       Это было… весело. Взрослый сильный парень послушно плавился под руками, подчиняясь самой дикой прихоти, клянчил ласки и выгибался, как мартовская кошка. Ноги разъехались, Серафим слипся с чужим напряжённым телом, родионовский потёрся об его. Ещё чуть-чуть… Стало горячее, ствол Родиона вырос и отчётливо проступил под тканью. Запульсировал. Живот напрягся, отдавая все силы вниз. Родион больше не слышал боли в пережатой руке, он вжимался в Серафима и тот уже не чувствовал спасительной ткани штанов, только их притёртые друг к другу…       Серафим скатился с распалённого тела на пол. В глазах яркие пятна, в груди задыхающиеся лёгкие, сердце — взбесившийся дятел.       — Я же сказал, секс только после свадьбы, — злорадно выплюнул он, задыхаясь.       Кое-как поднялся на шатающихся ватных ногах. Между ними всё ещё ощущался чужой горячий стояк. И собственный, сволочь, напрягся, наплевав, что это делалось с парнем, слишком давно у Серафима не было разрядки…       — Куда ты? — Родион приподнялся с кровати, зеркально запыхавшийся и обессиленный, наблюдая, как Серафим сгребает покрывало и свою подушку.       — Я спать. А ты не вздумай догоняться в кулак!       — Почему?       — Потому что я не хочу, чтобы ты на меня дрочил, — сладко пропел Серафим, довольный, что уел ненавистного человека. Один — ноль.       И прежде, чем Серафим успел выйти, в спину прилетело:       — А я не против, если ты подрочишь. Тебе ведь тоже нужно?       Скотина… Один — один.       Счёт открылся.