Мир вращается вокруг тебя

      Бедро было перетянуто тёмно-красным вафельным полотенцем, на чёрных джинсах да в слабеньком свете зашторенной люстры, если не присматриваться, то не видно. Левая скула стёсана. На одной ноге, потому шатает, как пьяного — полная конспирация.       — Скотина, так вцепился, что Крапива еле палкой челюсти разжала. Понятия не имел, что такое криволапое так быстро бегает. Блин, они же не сторожевые, а бойцовские, чтобы их в охране оставлять. Слушай, что ты этой твари сделала, чтоб отлипла? Рёбра сломала? Или шею? Ещё и трепануть успел, думал, оттяпал от меня кусочек, не зря Крапивуська говорит, что я слааадкий.       Крапива побурела, но затыкать Дениса не стала, пускай лучше заговаривает боль, чем поёт.       — В каком ресторане мог быть питбуль? — Лёля, белее даже теряющего краски Дениса, вместе с сестрой проволок раненого мимо Серафима с Родионом на кухню, к нормальному освещению, и Серафим тут же понял, что полотенце вишнёвое не само по себе, а от крови. В ноздри ударило солёным и железным, его было так много, что запах пробился в глотку и уже туда рванул вязкий тошнотворный спазм. Кухня, мужчина и кровь.       — Парни, ну не стойте, как засватанные… ля, Фимка, мне тут только девчачьих обмороков не хватало!       Серафим сполз по косяку, теряя зрение и силы, но его рванули под мышки вверх.       — Он просто водки много выпил, — выдал Родион и протащил в противоположном от кухни направлении — к туалету. Как раз вовремя, Серафима скрутило узлом и вывернуло. Раз, и второй, и ещё вдогонку, вымывая вкус крови из самого желудка.       Кровавый вакуум сдавил уши, выжимая рвотой все соки из тела. А спустя вечность медленно стал возвращаться мир: замёрзшие в ледышку босые ноги на кафеле, трещащие под чужими пальцами волосы, за которые придерживают его голову, чтобы не булькнула в унитаз, кислый запах в тесной комнатке, салатовые глаза рядом. Он убирал со лба налипшие пряди, и не было в нём ни брезгливости, ни жалости, ни насмешки. Ещё одна постыдность, разделённая на двоих.       — Вашу мать, да вы хуже баб! Тоже мне, надежда и опора! Женьк, тащи перекись и бинты.       — А нету. Родиону на руку последние извели.       — Марганцовкой можно, — прохрипел Серафим, неуверенно вспоминая курс молодого бойца из своего старого двора, где бродячие псы шлялись толпами, прикормленные добросердечными идиотами, и во время гона, бывало, нападали.       — Без сопливых солнце светит, — огрызнулась Крапива, но явно с облегчением, что хоть один обморочный перестал помирать.       Когда они вернулись на кухню, второй грыз себе кулак, чтобы не орать, пока Крапива стаскивала штанину. Лёля рыл в семейной аптечке пузатую колбу с марганцовкой.       — Ему в больницу нужно, — Серафим на нетвёрдых ногах прошёл к умывальнику, смыл липнущую к глазам усталость.       Денис мужественно помотал головой.       — Если бы хоть по роже не отхватил, а так в полицию настучат — явно же не простая бытовуха.       — Подождём, пока он в обморок грохнется, и я их частному позвоню, — мрачно пропыхтела хозяйка квартиры, выхватывая у брата пузырёк и пытаясь откупорить. Серафим, живя с одной матерью, выучился разбирать женские нервы получше всяких психологов. Подошёл, мягко отжал марганцовку.       — Никакого нашего частного! Он бате докладывается о любом моём чихе, мне этого в детстве по горло хватило.       — Но тебя же собака цапнула, — воззвал к здравому смыслу Серафим, — а вдруг там бешенство или столбняк? У владельца псины теперь узнавать нужно. Дайте мне кто-нибудь тёплой воды!       — У-ха-ха, хозяин очень обрадуется, если мы про его собачку уточнять вернёмся.       — Вы опять, да? — Лёля повернулся к Крапиве. — Ты же мне обещала.       — А ты мне обещал, что дома всё будет тихо-мирно. А теперь тут срач неделю разгребать.       — Не заговаривай мне зубы.       — Давай потом, а?       — Потом — это когда я буду тебя навещать в отсидке или приходить к оградке?       — Ну прости, что у меня денег не как у Рокфеллера, и прикрыть наши голые жопы не получается сраной подработкой в парке! — Она наподдала по пузатому пакету, тот взвился вверх, вывалив красно-зелёную праздничную мишуру. Новогоднее настроение прошуршало вслед за дождиком и бесследно испарилось.       Родион вернулся из ванной с ковшом тёплой воды, протянул Серафиму, отстранил Лёлю, присел над раненым.       — Хочешь распрощаться со скейтбордом? Тут хороший шмат мяса вывернут, нужно шить.       Денис невнятно выругался.       — Родьк… — Крапива прикусила губу.       Он облил её тяжёлым взглядом и снова вышел — в прихожую за телефоном.       — Что воровали? — Серафим осторожно сыпнул пару фиолетовых кристаллов в воду, разболтал, нашёл чистое полотенце для примочки и передал Крапиве, чтобы перестала пинать дождик и занялась чем-то полезным. А сам принюхался, вычленил запах оливье, но ни в холодильнике, ни по полкам его не нашлось. В последние дни ел он в основном только воду — в преддверии «свидания» аппетит перемкнуло напрочь. А теперь то ли окончательно вычищенный желудок взбунтовался, то ли гадостное послевкусие во рту требовало, но есть хотелось — аж под ложечкой сосало. — Я, конечно, могу поверить, что вы угоняли машину и в салоне был незамеченный питбуль, но судя по сбитой харе, вы ещё и хозяина не заметили. Так что пёрли?       — Много будешь знать… — начала Крапива, но Лёля обхлопал скрипящего зубами Дениса и выволок увесистый свёрток у того из-за пазухи. Развернул и присвистнул.       — Ювелирку. Ё-моё, эволюционировать решили? Да ты хоть в курсе, сколько за проникновение дают?       — И разбой, — подлил Серафим. — Собачку-то явно спустил тот, кто Деньке лицо отрихтовал. Без драки не обошлось.       — Слышишь, правильный ты наш, лучше молись, чтобы я забыла, чем вы в моей спальне занимались. А ты, радость моя, молись, чтобы я не вычислила, из-за какого мудака у тебя сегодня глаза красные были. И не дай бог это тот самый, которого ты от меня скрываешь…       Лёля зажмурился, только сильнее привлекая внимание к припухшим кукольным глазищам. Денис ожил и подхрюкнул что-то невнятно-смешливое. Серафим открыл холодильник и спрятался за дверцу, делая вид, что ищет съестное. Он никак не мог привыкнуть к тому, что у этих людей нет друг от друга секретов, даже самые постыдные они принимали, хотя могли и не разделять. И это было настолько заразительно, что собственные он тоже не смог удержать при себе.       — За ним нужно ехать — он выпил, а пьяным за руль в жизни не сядет. — Вернулся Родион. От его взгляда Серафим зарылся в холодильник ещё глубже, наткнулся на одинокий кусок сыра, обрадовался ему, как родному.       — Мы тоже без машины.       — В смысле?       — В прямом. У Дениса слишком заметный дрындулет, было проще на своих двоих… Тут всё равно недалеко.       — Отлично. Делаем ставки, сколько мы будем вызывать таксистов в новогоднюю ночь.       — Ну, можно напрокат взять колёса у моего брата…       Кажется, подскочил даже непрошибаемый Родион. В косяке Крапивиной спальни стоял Вадик.       …— Хороший мальчик, — задумчиво сказала Крапива, когда в квартире остались только она, Денис и Серафим. Вадя принял роль водителя и угонщика братовой хонды. Родиону пришлось ехать, как проводнику. Лёлю Серафим подло подставил — в толчее и пока вырвиглазное освещение позволяет, запихнул в свою куртку, закрутил шарф поверх рта, чтобы жертва не вопила, и вытолкнул за дверь с парнями. — Интересно, ему можно доверять или придётся запугивать битой?       Серафим представил, сколько Вадя услышал и увидел в спальне, пока ныкался там с кухонной геранью, и тоже захотел одолжить биту. Или пойти утопиться.       Подстёгиваемый мыслями, он врубил в ванной воду, а пока она весело журчала, вернулся на кухню разбираться с сыром.       — Не сблюёшь назад? — Крапива недоверчиво поцокала языком, но отходить от притихшего Дениса не рискнула. Тот, хоть и налопался обезболивающих, всё ещё переливался зелёными оттенками, едва удерживаясь на краю сознания.       — Если что, сам уберу.       — Конечно, уберёшь. Вы тут всё сами уберёте, так что даже не думай, что я вас домой отпущу, пока у меня тут чистота-порядок не будут. Таскаетесь ко мне — будьте добры разгребать за собой свинарник… Слуш, а что ты делаешь вообще?       — Мм? — из-за блинного маньяка Родиона он давно выучил, где что лежит на кухне у Лёличей, так что теперь на автомате разгрёб на столе место посвободнее, плюхнул масла на сковороду, нарезал сыр батончиками и принялся обваливать в муке и яйце.       — Я есть хочу, — покаялся он.       Крапива долго смотрела, как Серафим обжаривает куски.       — Часто сам готовишь?       — Ну, бывало. Мама постоянно по сменам, домой приходила поздно и уставшая. А такой вот сыр или, там, гренки — их же за пять минут наколдовать можно.       — Дааа, я вот тоже когда в больнице пахала, еле домой приползала. Малой у меня не то, что ты, готовить толком не выучился, если я не приготовлю — сухомятку лопает.       — А где… ну… ваша мама?       — Понятия не имею. Колдырит где-нибудь, меня это уже не касается.       — Колдырит — это… выпивает?..       — У-ха-ха, выпивает, угу! Сколько помню, она вечно синяя была. И вечно лапы распускала. Сначала меня колотила, потом Жеку, когда я сдачи научилась давать. Меня тогда бабушка к себе забрала, а когда её не стало, я малого сюда в зубах приволокла.       Серафим молчал, оглушённый.       — Да, это не твоя мама, которую не хочется делить с Родиком, — точно поняла паузу Крапива.       — У него и своя мама есть, — мигом ощерился Серафим. Вспомнил, за кем ребята поехали. Наверняка и упрашивать сильно не пришлось, живо согласился, раз сын просит. Да, и отец у Родиона тоже был. Самый настоящий, защищающий и любящий, пускай и как-то по-уродски. Серафим тоже хотел себе отца. Не монстра, который обольёт кипятком, не сумасшедшего, который превратит его в подарок.       — Своя мама у него немного не в себе, ты же в курсе?       — Ах он бедный-несчастный! Давайте в честь этого плясать вокруг с бубном и разрешать всякие гадости!       — Никто ему гадостей и не разрешает, — хрюкнул Денис, — кроме тебя.       Серафим вспыхнул и вылетел вон, не выключив конфорки. В спину ударил беззлобный, но всё равно обидный слаженный смешок.       Он забился в ванную, скинул испачканную вытекшей спермой одежду и заполз в воду. Тёплая на руке, в полной чаше она сдавила жаром рёбра. Пускай прожаривает, может, сдерёт со шкуры ощущение Родионовых пальцев и губ.       — Когда ты сваришься, можно я нарежу тебя колечками, переложу луком и подам к столу? — Зашла Крапива. — Ты не оборзел, мою ванну без спроса занимать?       Серафим булькнул, сползая в воду по самый нос. Мелкая Крапива умела внушить уважение — тяжело игнорировать злую тётку, которая перед этим на горбу притаранила раненого мужика.       — Извините. Мне очень надо было.       — В честь какого хре…       Мелкая ножка привычно пнула валяющееся на полу, взметнула скинутое тряпьё.       Серафим не вытирался. То, что свихнувшийся Родион влил в него, вытекло и обтёрлось уже с изнанки об штаны. Белёсое размазалось, оставляя влажные жирные пятна на ткани. Не спутаешь ни с водой, ни с едой.       Он промолчал, она присела на бортик.       — Слушай, что у вас происходит? Я же вижу, тебе это не нравится. Но и в моей спальне вы мне не привиделись. Так что? Можешь мне рассказать, я твой друг.       Серафим фыркнул. За всю недолгую жизнь дружба у него получалась только с ребятами из больницы. В хирургии обязательно находился кто-то мелкий, с кем он куковал дни до операции. Они разделяли свои страхи и радости, прорастая друг другу под кожу, а потом расходились по жизни и стирались из памяти. Вот с такими не страшно было делиться и самыми стыдными тайнами, хотя тогда их у Серафима и не было.       — Если вы друг, тогда помогите вытащить мать Родиона. Ему будет хорошо, а мне так вообще зашибись. Если нужны деньги, можно просто забрать машину нашего папочки. Она стоит как целая квартира — и на документы хватит, и на откупные, и в карман. Даже угонять не нужно — я ключи вынесу.       — Смотрю, ты много об этом думал.       — Ну, так что?       — Не выгорит, малыш. Алину Воронецкую куда-то перевели, ещё в октябре. Родион не в курсе, надеюсь, ты тоже не будешь трепаться.       Серафим вздрогнул. Даже если у другой женщины, материно имя резануло слух.       — Всё нормально?       — Я не малыш.       — Ну-ну. — Она похлопала по плечу, мазнула пальцами по засосу, отдёрнула руку, точно её током шибануло, и вышла.       …Видимо, Серафим заснул, потому что когда вспомнил себя, вода уже остыла, а в квартире стоял шум.       Принесённые Крапивой спортивки оказались больше на пару размеров, явно Денисовы, и хотя хозяин был вполне себе стройным, на Серафиме его добро обвисло мешком, ещё и резинка не регулировалась, а без утягивания штаны сползли на самые косточки. К образу чучела-мяучела добавилась майка, тоже растянутая и со взрослого плеча, на этот раз с Крапивиного. Выцветшая жёлтая, с подтёртыми от времени оранжевыми буквами. И только носки, беленькие и маленькие, с трудом налезшие, явно достали из ящика третьего обывателя квартиры.       — Привет, солнышко.       Родион как всегда сидел у дверей. Разбирал какие-то побрякушки. И ел. Жареный сыр.       Серафим сначала собрался его убить, потом заметил лёгкую улыбку и проследил за взглядом. Буквы на футболке сложились в надпись: «Может я и солнышко, но тебе не светит».       — Не свечу я тебе, понял? — он мрачно обошёл ноги Родиона, и завис, не зная, куда идти. От кухни тянуло лекарствами и кровью. Здесь отчим увлечённо штопал Денису ногу.       — Тебе придётся идти в больницу на обследование, — бубнил он. — Хочешь или нет, но нужны анализы и уколы. Позвонишь мне днём, я присмотрю, когда можно тебя провести. Рана рваная, пришлось шить, а теперь ещё придётся смотреть, чтобы не загнила.       — Обезболивающего-то добавьте…       — Не скули, ты же мужик.       Серафиму показалось, что голос у Ворона расцвёл издевательскими нотками, всё-таки просьба сына — одно, а искреннее сочувствие к преступному элементу — совсем другое.       Запах лекарств и крови. Выбивающий слёзы блеск мишуры и погром. У Серафима в жизни не было такого дебильного Нового года. Ни разу он не праздновал так… нельзя сказать, чтобы весело, но и грусти здесь тоже не нашлось.       — Просто какой-то дурдом! Как соседи полицию вообще на вас не спустили! — с другой стороны надрывалась Крапива, дожимая последние нервы соседей своими воплями для той самой полиции. — Женьк, марш за совком! Вадик, открой форточку. Твою ж мать, хоть бы что нормальное раскуривали — смердит так, что у меня аж в висках ломит. И хрена тут свет не врубается?.. Ах разби-и-или-и. Чью мне голову за это разбить?.. И шустрее давайте, в моей спальне ещё срач разгребать. Там пол столами и диванами засран, где я больного спать положу? И где эта сладкая парочка?! Ко-от, солнце наше ясное, хы-хы, а ну просыпайся!       Серафим содрал с себя футболку, вывернул, но подлая Крапива подсунула зеркальную вещь — с изнанки она была точно с такой же игривой надписью, только оранжевая с жёлтыми каракулями. Под рыжие лохмы вообще убойное сочетание.       — А ну, гони свитер, — Серафим вцепился Родиону в одежду и потянул.       Тот едва успел вскинуть руки, свитер почти слетел, зацепившись на правом кулаке, в котором оказался зажат надгрызенный жаренный сыр.       — Я себе жарил, между прочим! — возмутился Серафим, попытался отнять, но кулак сдавило тканью.       Склонился и скусил тянучку под самые пальцы. Родион дёрнулся, Серафим свалился сверху, ляпнувшись на пол и просыпавшиеся из другой руки Родиона кулоны, цепочки и серьги. Одна из бирюлек впилась в ладонь.       — Что за нафиг?       — Тише ты. Взял глянуть, пока Крапива с Денисом заняты.       Родион всё ещё смотрел на осиротевшую без сыра, облизанную Серафимом руку. Сам Серафим разглядывал тонкое фигурное кольцо: оборачивающееся вокруг пальца перо. Золото колюче сверкало в тусклом свете.       — Нравится?       — Маме бы понравилось, она любит всякие такие фигурные финтифлюшки.       В коридор выглянула Крапива. И тут же на её незаданный вопрос из кухни вышел Ворон.       — Всё нормально, там всего-то пара стежков. У вашего друга поднялась температура, это из-за укуса, не страшно, но чтобы завтра же в больницу. Я проведу. — Он глянул на своих. Серафим заметался, попытался до конца отвоевать свитер, но Родион при виде отца одёрнул вещь по телу и поднялся, готовый к обратной поездке.       — Спасибо, — Крапива, хоть и не выглядела кисейной барышней, собирающейся вот-вот хлопнуться в обморок, всё равно подобно брату опустила очи долу, когда Ворон медленно обвёл взглядом всесветный бардак от накачанного водой и завязанного на узелок презерватива на полу до завешенной юбкой люстры.       — Это наш класс сегодня натворил, — выступил Серафим в защиту.       Отчим сморгнул педантское неодобрение развернувшегося разгрома, взглянул на говоруна, увидел засосы на голом торсе и, кажется, впервые на памяти пасынка побурел. Добро пожаловать в этот дом, место, где даже самое личное становится достоянием общественности.       — С Новым годом, — мрачно поприветствовал Серафим. — С новым счастьем.       Родион Игоревич долго молчал.       — Да, — отозвался, наконец, — с новым. У вас… всё хорошо?       Внизу тянуло, ноги разъезжались, рядом стоял его насильник.       — Лучше всех.       Ворон неловко мазнул пятернёй по медным волосам, будто хотел встрепать, но опомнился и, скомкав порыв, заторопился на выход.       Серафим так и стоял у двери ванной, ощущая каким-то шестым или седьмым чувством широкую тёплую ладонь на макушке. И жгучая зависть поднималась к Родиону. Этого гада жалели из-за матери, вот только никто, кроме Серафима, не понимал, насколько его любит отец.       В Лёлиной комнате развернули назад ковёр, скинули подушки и одеяла прямо на пол. Серафим отключил чадящий разряженным светом фонарик, забился в угол и спрятался под одеяло, подальше от воплей Крапивы о вреде тунеядства и бессовестных рыжих трутнях. Лёля схоронился в другом углу, долго возился, явно не привыкнув спать на полу, зато Серафим выключился, стоило коснуться подушки.       Проснулся он от ладони на своём шраме. Привычно перекатился на бок, зная, что проще дать гаду прилипнуть со спины, чем отбиваться и растерять сон с настроением. Но Родион не спешил обнимать и укладываться. По телу побежали наглые пальцы, прочертили мышцы на торсе и стекли вниз. Сонливость слетела в мгновение ока. Он вдруг вспомнил, что проклятая футболка осталась в коридоре, и на нём только растянутые в шаровары спортивки, даже белья нет, потому что своё он надеть побрезговал, а просить у Крапивы постеснялся.       Отмахнулся кулаком, но руку перехватили и неприятно надавили на плечо.       — Не наелся, что ли? — мрачно спросил Серафим, стараясь не клацать зубами от нахлынувших воспоминаний. Одеяло сползло с тела, выморозив мурашками кожу.       — Со мной разговаривала Крапива, сказала, тебе не нравится.       — Ну, я рад, что кто-то до тебя донёс эту новость, а теперь отпусти. Это мне тоже очень не нравится.       — Я хочу, чтобы тебе нравилось.       — Какими путями ходит твоя логика? Хрена лысого мне может понра…       Родион вклинил колено Серафиму между ног, ладонь легла на пах.       — Ты сдурел? — почти спокойно спросил Серафим. — У другой стены Лёля спит.       — И Вадик.       — Тем более! Он и так был в чёртовой спальне! Ты представляешь, что он там видел и слышал?       — Ему плевать, я спрашивал.       — Пусти, придурок, это тебе на всех плевать!       — Т-шш, разбудишь ведь, — Родион кивнул в другой угол. В свете пробивающегося за окном утра проступили два мерно сопящих одеяльных холмика. — Или ты вопишь, потому что хочешь, чтобы они проснулись?       — Я тебя убью…       Пальцы завились ему в волосы, крепко, но осторожно приковывая голову к подушке.       — Ну, вдруг тебе нравится, когда вокруг куча свидетелей. Они, кажется, спят, а сами тихарятся и слушают твои хрипы и закусываемые стоны. И когда я тебя возьму, они будут незаметно догоняться под одеялом, чтобы поучаствовать хотя бы так, потому что они будут хотеть именно тебя.       — Прекрати пороть эту порнушную чушь! — Серафим вспомнил сентябрьские ночёвки на даче и Лилю в забитой ребятами спальне. А потом почувствовал, как рука с паха пробирается под разболтанную резинку штанов, скользит-будит член, отогревает и оживляет. Он вцепился Родиону в плечи, борясь с желанием брыкаться и орать. Предрассветная серость, может, и не давала света, но плечистый, далёкий от девчачьего, контур очерчивала очень даже чётко. Внизу натёрлось до горячего. Недостаточно, чтобы стыдно, но достаточно, чтобы Родион почуял слабину и навалился всем телом, ввинчиваясь между ног. Пальцы обжали головку и натянулись вниз по стволу. Сначала по сухому, потом захватили скудной смазки и размазались по кожице. К бедру прижался стояк. Растянутые пару часов назад мышцы заныли, будто в них опять вбивались со скоростью пульса. Родион обтёрся, имитируя. Серафим в отместку двинул кулаками ему по спине. И тут же в стенку, со стороны спальни Крапивы что-то предупреждающе грюкнулось.       Серафим замер перепуганной мышью. А Родион стянул ему с бёдер спортивки и потянулся свободной рукой к ложбинке.       — Отпусти!..       Помотал головой и опять толкнулся, всё сильнее вдавливая в матрас. Скотина, знает, что его Крапива не прибьёт. Хотя, она и Серафима вряд ли раскатает по косточкам. Но всегда есть одна проклятая вероятность, на которой играет Родион.       Серафим скрипнул зубами. Нужно отделаться от этого невменяемого… Ну и ничего запредельного в дрочке нет, тем более с его-то воздержанием, тем более после сегодняшнего кошмара. Да вообще спасибо гадине, что помогает с разрядкой! Всего-то закрыть глаза и не видеть, а рука на члене — просто рука, без пола и характера, тёплая и настойчивая. Главное, не своя — так острее, так быстрее.       Серафим впился пальцами в чернокрылую спину, зажмурился и толкнулся. Слабо. Кулак жёсткий, без усилия не пустит, нужен упор получше. Развёл ноги, бёдрами обжал бёдра. И вделся. И опять. Тяжёлое тело сверху спёрло дыхание, хочется вздохнуть, но хрипы могут услышать те, кто рядом. Нужно осторожнее, аккуратнее. К чёрту! Быстрее дожмёшь, быстрее освободишься из-под этой идиотской ситуации. И от подпирающего снизу напряжения. Быстрее. Быстрее!..       Он рванулся последний раз, отдавая наглым пальцам вытребованную сперму.       Открыл глаза, впритык уставился в шалые зелёные.       — Доволен?       Родион всё ещё содрогался, будто кончил именно он. Прижался своей чёртовой эрекцией и вместо ответа красноречиво надавил. Серафим двинул коленом.       — Я всё ещё запрещаю тебе на меня дрочить, — злорадно напомнил он, собирая в кучу разбитое оргазмом тело. Действительно, в забитой спящими людьми комнате от секса мозги не в ту сторону уезжают.       Ну и плевать, что с парнем…