Мир вращается вокруг тебя

      Пальцы закрутились в волосах и причесали от виска к затылку, прогоняя сон. Серафим открыл глаза. Родион приветственно погладил по скуле.       — Здравствуй, Ангел.       Ночной хмель от секса исчез, и вместо звонкой лёгкости в мышцы как будто залили свинец. Ещё и блёклый зимний свет, лениво льющийся в прореху оборванной шторы, резанул по глазам, отпечатавшись на внутренней стороне век. Голова послепопойно загудела от виска до виска, и на Родиона похмельный Серафим взглянул в ещё более дурном настроении, чем проснулся.       — Отцепись.       Псих пропустил недовольство Серафима мимо ушей, звякнул тарелкой и протянул криво отпиленный обрубок хлеба с такой же не очень ровной колбасой, пришлёпнутой сыром.       — Ешь.       — Отвали, я сказал.       Серафим попытался выбраться из-под одеяла. И тут же зарылся назад. Из одежды на нём почему-то осталось только, собственно, одеяло. Комната была пуста, даже ночные матрасы парни вынесли, лежал только Серафимов.       — Где одежда? — он сначала спросил и только потом, наконец, заметил, как скривились тонкие ненавистные губы вора. — Ты сдурел? — даже почти без злобы уточнил Серафим.       — Поешь, тогда верну.       Серафим прислушался к шуму за стенкой. На кухне гремели посудой и переругивались. И самым обидным было то, что это заставило Серафима облегчённо выдохнуть — чтобы никаких свидетелей его очередного позора. И Родион, скотина, отлично это знал, потому и подгадал.       Серафим закрутился в одеяло, прошлёпал к шкафу — вдруг там хоть Лёлино шмотьё. Ха-ха, можно подумать, Родион такой дурак, чтобы прятать тряпьё рядом с жертвой. Вещей не оказалось вообще — ни Серафима, ни Лёлиных, видать, ещё на вписке перекинули к Крапиве, подальше от буйствующих одноклассников.       Он протянул руку за едой. А Родион увильнул и сам тыкнул бутербродом ему в губы.       — Ты хоть понимаешь, что это идиотизм?       Родион промолчал. Серафим послушно открыл рот и огрыз шмат хлеба, стараясь оттяпать побольше и откусить ещё и чужие пальцы. Родион только усмехнулся: пальцы остались на месте, а вот Серафиму пришлось прожёвывать здоровенный кусок, икая и хрюкая. Второй укус был аккуратнее, он даже почувствовал вкус варёнки, а потом взглянул на Родиона, и просыпающийся аппетит отбило напрочь. Псих больше не насмешничал — он смотрел дурными наркоманскими глазами, как Серафим ест с его руки.       — Психушка тебя ждёт не дождётся.       Родион согласно поцеловал его в лоб.       На кухне обнаружились только Лёля и Вадик. Первый был зол, помят и не переставая зевал, второй отсвечивал жёлтой футболкой с Крапивиного плеча. Они уже сгребли новогоднюю мишуру, очистки, шелуху и фантики и теперь возвращали в родные пенаты герань. Вернее, от Крапивы в кухню с цветками ходил Вадик, ставил на подоконник, а Лёля педантично передвигал горшки в старые кругляшки вытертой краски.       — А где Крапива?       — Увезла Дениса к вашему отцу. — Лёля зыркнул на невозмутимого Вадика и с чувством добавил, — и сказала, что все могут убраться, как только проспятся.       — Нет, она велела убраться в квартире, — опроверг Родион, — а потом уже убираться к такой-то матери.       — Васютину она разрешила уйти вне очереди, — теперь Лёля смотрел волком на Родиона. — Его предки наверняка будут переживать.       — Ты переживаешь за меня больше, чем мои предки. — Вадя переставил Лёлю от стола, отобрал очередную герань и задвинул на полку, куда бушующий хозяёнок квартиры доставал только со стула. — Уйду, как только моя водолазка высохнет.       Он как раз повернулся к парням, продемонстрировав дар хозяйки квартиры. На широком торсе футболка растянулась до предела, игриво облепив обычно спрятанные под олимпийками мускулы. На груди весело переливался оранжевый шрифт «Я сегодня прелесть какая гадость» — у Крапивы оказалось злое чувство юмора.       — Нечего было её мочить.       — А нечего было мне рукав слюнями обтирать. И так всю руку отлежал.       Лёля побурел. Серафим моргнул, переваривая представившуюся картинку.       — А не нужно было ко мне под самый бок свой матрас тащить!       Лёля буркнул тихо, но услышали не только Серафим с Родионом, но и Вадик.       — Ну, выбор был или к тебе, или к этой парочке. Я решил, что третий — слишком лишний, — Вадик развернулся и вышел за очередным горшком, молчанием ставя куда более выразительную точку в споре, чем шипение Лёли в спину.       — Ничего не было! Я спал, а он подушку упёр, вот я и перекатился нечаянно.       — Мне всё равно, — тут же открестился Родион, как только Лёля повернулся к ним доказывать свою правоту. Серафим же отчаянно молился, чтобы ночная возня соседей по комнате случилась уже много позже их собственной, и начало ночи, когда Родион дрочил Серафиму, одноклассники благополучно проспали. Серафиму, ха! Серафим сам преотлично об Родиона удовлетворился!..       Он увидел, какими глазами смотрит Лёля, и поспешно одёрнул на себе свитер — точно ли оделся, вдруг всё-таки голым вышел. Потом перевёл взгляд на это чудовище и вдруг понял, что стоит, склеившись с негодяем, а тот ещё и рукой за плечо прихватил, эдак по-хозяйски. Осторожно выкрутился, чтобы дерганьями не привлекать внимания, сегодня слишком всё ныло, чтобы взрываться и драться.       — Пойду мебель помогу таскать, — буркнул он и смылся к Вадику.       Родион потащился следом, но хотя бы не лез своими щупальцами при свидетеле.       Они успели выволочь стол, вернуть в божеский вид трельяж, похороненный под учебниками, воскресить убитую тумбочку с отвалившейся дверцей и сгрести осколки, бывшие до ночи стеклянной пузатой вазой. А потом в кресле, в куче Лёлиного тряпья обнаружилась пачка сигарет — металлическая бордовая коробочка Сенатора, любимая Анечкина марка.       — В мусорку, — Вадик примерился и запулил в ведро. Лёля извернулся и цапнул сигареты на лету, как собака косточку.       — Не дам, — ощетинился он.       Вадик, до этого мирный и даже весёлый, напрягся.       — Я тебе что говорил? Ещё раз сопрёшь его сигареты — пальцы поломаю.       — А это мои, я их сам купил! — Лёля спрятался за Серафима и, кажется, даже ткнул Ваде фак, но в спину своего защитника, чтобы никто не увидел.       — Тогда тем более пальцы выдерну, нечего себя гробить, и так дрищ, — набычился спортивный до мозга костей Вадик. И действительно потянулся к Лёле. Тот коротко возмущённо булькнул и вцепился в Серафима, прикрываясь им как щитом. Тут уже возмутился собственник Родион и тоже схватил Серафима — за руки — и потянул в другую сторону, на себя.       — Вы чо творите?! — Серафим завертелся волчком, пытаясь устоять на пятачке освобождённого пола и не вписаться коленом в трельяж, мусорку или Родиона. Вадик исхитрился сцапать Лёлю за подол неприлично розовой длиннющей рубашки, дёрнул на себя и даже оторвал от пола. Но не от Серафима. Взбрыкнули в воздухе обтянутые тугими джинсами литые ножки — Лёля перетягиваемым канатом завис между парнями и, не желая сдаваться, рванулся на Серафима. Мелкий и костлявый, но вес у Лёли был, особенно в ускорении. А у Серафима после бурной ночи устойчивости не нашлось. Ноги взбрыкнули ещё раз, добавляя ускорения, и все четверо — Серафим подмял Родиона, на него самого шлёпнулся Лёля, сверху сразу на всех с возмущённым матом прилетел Вадя — живым бутербродом повалились на пол в многоногую-многорукую кучу малу.       — Ыыыы! — в самое ухо Серафиму заорал Лёля, когда злющий Вадик выбрался из повала и попытался убить виновника всех бед. Юрким ужиком ввинтился между Серафимом и Родионом, спасаясь от перетянутых венами рук.       — Эээй, — возмутился Серафим, когда его самого обмяли, обдавили и обжали все шесть чужих лап. — Я щекотки боююююсь.       Кто-то пропиликал по рёбрам, тут же задрыгался от щекотки и Лёля. А потом зажмурился, скрутился и грызанул.       Укус обжёг запястье.       — Пшшш… — гадюкой зашипел Родион, выбрался из-под парней и схватился за тяпнутую руку, на его запястье тоже красиво пропечатались лунки зубов.       Вадик посмотрел на нечисть, поспешно спрятал собственные руки, которые как раз и хотели погрызть, и радостно сообщил:       — Ну всё, мелкий, теперь тебе не только от меня кранты.       С Лёли мигом слетело веселье, он побледнел и поскакал в ванную за аптечкой, волоча на буксире Родиона.       — Эй, второго ране…       Серафим успел прижать Вадиков рот.       — Неужели ты так хотел остаться со мной наедине, противный? — хмыкнул Вадик ему в ладонь. — Прости, ты не в моём вкусе.       Вообще-то, с Вадиком они не стали закадычными приятелями и считались «друзьями» только из-за общей компании, но лихо перебрасывались шутками, а в вконтакте, когда у Серафима ещё был профиль, честно добавили друг друга в друзья, хотя пролайкали пару постов на стенках и больше друг к другу в личку не шастали. И всё же после открывшейся «голубизны» Вадик не тыкал в него пальцем, не обзывался, в отличие от прочей стаи, а просто игнорировал. А те пару тумаков, которые Серафим от него отхватил, вроде брошенного на физкультуре мяча в живот, вполне списывались на Лёлю, которому пас предназначался, но, дрессированный школьными шавками, тот научился уворачиваться.       — А кто в твоём? Лёля? Хотя ты так мило общаешься с Родионом, что мне прям впору начинать ревновать.       — Вот поэтому я и не понимаю, что в таком заносчивом сукином сыне, да ещё и заднеприводном, нашла Лиля, — отбрил не поведшийся на издёвку Вадя.       — А при чём тут Лиля? — подавился подготовленной отповедью Серафим.       — А при том, что таскается за тобой, как побитая собачонка.       — Завидуешь что ли? А надо было раньше шевелиться и к ней подкатывать, пока я не появился. Вон какая куколка, — сдуру брякнул Серафим и тут же оказался на полу от короткого болючего тычка в грудь.       — Придурок, — спокойно, но с ощутимой клокочущей злостью сказал Вадик. Пинать не стал, но и подняться не помог. — Она из-за тебя так расфуфыривается, а ты её так просто мне сватаешь.       Серафим сдул с глаз ржавую прядь, бурля не меньше Вадика, а, может, и больше. Давление отчима, параллельная реальность матери, дикая любовь Родиона, Крапива со своим всезнанием и всепринятием, но без желания вдуматься и увидеть — всё смешалось в тугой комок где-то под горлом, мешающий дышать, но развязывающий язык.       — Сам придурок! Ты же здесь был прошлой ночью. Слышал нас! Или только любовался?       Вадик сглотнул и виновато потупился.       — Вот и отвали! Мне Лилю даже с Новым годом поздравить проблемно, какое там вместе быть?!       Серафим поднялся, сердито отряхнулся. И с удивлением уставился на вытащенный из заднего кармана джинсов и протянутый ему телефон.       — Можешь с моего написать. Она всё равно в курсе, что я остался в вашей компании, как раз недавно меня поздравляла. И тебе привет передала.       Он замер, на секунду оглушённый предложением. Лиле подмывало написать хотя бы назло распустившему перья Родиону…       — Ангел где? Ты его тоже укусил, — вырвал из оцепенения приглушенный ванной голос нечисти.       — Пойду мусор выкину, — буркнул Серафим, сцапал Лёлины сигареты и вылетел из квартиры, желая хотя бы ещё немножко побыть подальше от своего личного демона.       Портсигар действительно оказался не Анечкиным, во всяком случае, зажигалки в нём не обнаружилось. Серафим хмуро выдул морозный парок, колупнул вынутую сигаретину.       — Народ, есть прикурить? — окликнул он смутно знакомых — из одной школы, что ли? — парней, кружком стоящих на заваленной снегом клумбе у соседнего подъезда и тоже дымящих.       — Для педиков — нету, — мрачно буркнул один.       Серафим мигом вспомнил, где видел эти помятые рожи. Тот, которого Родион ударил по голове бутылкой, щеголял теперь коротким, но широким шрамом, разбившим напополам кустистую бровь. И в руке у него опять была бутылка, только на этот раз не пивная, а минералочная — видать, новогодний опохмел замучил.       — А для друзей Крапивы? — не обиделся Серафим. А чего на правду-то обижаться? А стыд с гордостью из него уже давно выкорчевали.       Бутылочный оценил наглость, хмыкнул и поделился огоньком.       — Первый раз, что ли? — вполне сочувственно прогудел он, когда Серафим не переварил затяжку и скрутился от кашля.       Первый раз был в туалете после — ха-ха! — первого раза с Родионом. Серафим вспомнил, из-за чего потянуло курить, и его передёрнуло.       — А вроде педик, должен уметь сосать, — хохотнул ещё один из курильщиков. Дружки поддержали обидными похабными смешками.       Он скрипнул зубами, уже собираясь спросить, откуда же так хорошо наловчился сосать сигареты сам весельчак, но открылась дверь Крапивиного подъезда, и под навес вышел его ночной кошмар. Зелёные глаза впились в рыжие, недовольно сощурились на прочую компанию.       — А я не педик, — проговорил Серафим, не отрывая взгляда от Родиона. Тот спрыгнул в снег и пошёл к ним, сжимая мусорное ведро побелевшими то ли от мороза, то ли от злости пальцами.       — Ага, а с тем утырком лапался твой злой брат-близнец, — бутылочный тронул шрам.       — Ну, попробовал с пацаном, — пожал плечами Серафим, — не зашло. Зато сейчас я с такой девочкой замутил, ммм: фигурка рюмочкой, волосы до задницы. Прикиньте, и не путаются в пальцах, когда я её…       Парни одобрительно заухмылялись.       — И в чьих это ты там волосах путался? — Самое гадкое в Родионе — это его выдержка. Он никогда не бесился на людях и никогда не орал, даже сейчас его спокойный ровный голос заставил скрипеть зубами Серафима, а не наоборот, добавляя бонусные очки гаду в глазах четвёрки свидетелей.       — В Лилиных, — мстительно выдал Серафим, стараясь забыть, что Лиля к своим косам не допускала под страхом смертной кары, а вот Родион в его волосах под бой курантов путался, как только хотел.       — Домой, — мрачно приказал Родион. — И выплюнь эту гадость, мне не нравится.       И сам протянул руку и выдернул сигарету изо рта.       — Зато этому психу зашло с пацаном. — Серафим взял себя в руки и тоже отфильтровал голос до спокойного, даже насмешливого. Плюс сто очков уже на свой счёт. — За мной теперь таскается, задолбал.       У Родиона заходили желваки, он попытался цапнуть строптивца за руку, но тут заворчали новые знакомые, ответно заиграв желваками. Как и рассчитывал Серафим, «вернувшийся» на истинный натуральный путь парень понравился новым знакомым куда сильнее, чем угрюмый тип, который ещё и отмутузил в прошлом одного из компании.       — Ты это… не трогай его, короче. — На руку Родиону легла чья-то лапа. Родион даже удивлённо замер, не веря, что кто-то не окочурился на месте, дотронувшись до него.       Серафим довольно всхрюкнул и добавил себе ещё тысячу очков — таки провернул задуманное.       Свистнул мимо уха кулак какого-то защитника. Родион принял его в ладонь, но сдержать силу замаха даже его железные мышцы не смогли, только ослабили тычок в лицо. Дальше любоваться дракой Серафим не стал, юркнул под руками обозлённых похмельем парней и дёрнул через дорожку, мимо пары припорошенных ещё с прошлого года автомобилей, мимо мусорных баков, через выгоревшие от ядерного летнего солнца пластиковые останки игровой площадки, к неровному ряду разноцветных будок-гаражей.       Когда-то здесь стояли тополя. Несколько лет назад мэрии, наконец, надоели высохшие мумии полувековых великанов, и аварийные деревья было приказано повыпиливать. В старом дворе Серафима их тоже убрали, и тоже убрали как попало — оставили пни, а те отказались умирать и по весне выкинули густую поросль, быстро разросшуюся до размеров небольшого леса. Мелкота в ней обожала играть в прятки, а местные бабки передрались за обвешавшиеся вешенками коряги. В этом дворе тополиное потомство было уже выше человеческого роста и таким густым, что прикрыло побег даже безлистными, к зиме, бодылями. Двор был сквозным и этот проход вёл в целый лабиринт из дворов-колодцев или в тот закуток, где Родион Серафима впервые поцело…       Серафим отвесил себе оплеуху, вышибая ненужные мысли из головы, и огляделся. Удрать дворами было самым соблазнительным, но блудил он там только раз, ночью и на буксире у Родиона, потому знал дорогу плохо, да ещё и выходная арка упиралась в сквер. От него дорога домой уже была без загогулин, но удлинялась втрое — нужно было обойти жилой муравейник здоровенным полукругом. Ходить Серафим не боялся, но сверху противно придавливал мороз, а он, хоть и не был томной девицей, но холод терпеть не мог, особенно после того, как замерзал под воротами староверов. И толку драпать домой, если ключи у Родиона? Да и не собирался он убегать, всё равно некуда, Серафиму просто хотелось побыть… одному. Посидеть в тишине, привести мозги в порядок. Родион был слишком повсюду, слишком под кожей: они вместе ходили в школу, сидели за одной партой, вместе возвращались домой, вместе жались в крохотной спаленке и вместе ели на кухне. Серафим подозревал, что и в душ ходили бы вдвоём, если бы он не запирался изнутри. Как бы он того ни хотел, жизнь сжалась до одного человека. Это поначалу тело бурлило от каждого прикосновения и колотилось по ночам от холода, а потом привыкло — научилось не реагировать на пальцы по коже и в волосах, научилось засыпать на узком пятачке, опутанное другим телом. Серафим ненавидел своего сводного родича, но в этом вязком монотонном киселе ненависть сгладилась и затупилась, подпитываемая упрямством, но убиваемая привычкой и постоянным присутствием. Поэтому ему просто хотелось побыть одному, без сверлящих взглядов и вечных касаний. Хотелось выкурить чёртову сигарету и намотать на её дым свои нервы, захлебнуться кашлем до боли в слабых лёгких, лишь бы не думать о прошлой ночи!       Серафим огляделся: двор как двор. Серый даже когда заснеженный — то ли ободранные рыжие пятиэтажки навевают унылость, то ли, наоборот, ещё не заляпанные временем и граффити новенькие девятиэтажки, нависающие над хрущёвками, давят постной стерильностью, а может, просто местная зима убивает все краски. Его старый двор был почти таким же — неухоженным, промозглым, но, вопреки логике, уютным.       Можно добежать до гаражей и окопаться между ними — обшарпанные разномастные коробки стоят неплотно, а с крыш снег сползает в простенок и набивается рыхлыми сугробами выше пояса, в такой стоит присесть — и даже глазастый Родион не засечёт.       И тут взгляд зацепился за каменную будку в разводке обмотанных теплоизолятором труб. Котельная. Она стояла чуть поодаль от прочих строений-растений и бежать к ней было рисково — судя по стихшим воплям, Родион уже разобрался с курильщиками и мог дышать в спину, логичнее просто нырнуть в сугроб. Но к обогревательным домикам Серафим испытывал странную меланхоличную любовь, ещё с тех пор, как в десять лет удрал из больницы и ночь провёл в местной котельной. Ещё и соседа по палате подбил. Или это как раз тот его на слабо взял? Потом им, конечно, влетело — сначала от котельщиков, потом от Родиона Игоревича и матерей, но воспитанная поясом синяя задница того стоила — мама тогда до самого вечера сидела в его палате и читала своей потеряшке сказку.       Да и кто вообще додумается искать в котельной?       Серафим дёрнул к домику, тюкнулся в дверь и как раз успел заскочить внутрь, когда у тополиных зарослей замаячил псих.       — Эй, пацан, ты охренел? — прилетел сквозь гул котлов возмущённый вопль. Из клубка жёлтых труб вынырнул насупленный дядька в двухцветной робе и неприветливо уставился на гостя. — Сюда нельзя посторонним, а ну брысь.       — Я на пару минут, — зачастил Серафим, — мне просто интересно… ээ… как здесь всё работает, я тоже хочу стать кочегаром.       — Хочешь стать кочегаром — вали в кочегарку и меси лопатой уголь, а здесь чтоб духу твоего не было! — Котельщик подгрёб к нарушителю, но усмирить гнев местного божества подношением початого портсигара «Сенатора» тот не успел — дверь опять открылась, и на пороге возник Родион, немножко помятый потасовкой, немножко одышливый, но такой спокойный, как будто не искал беглеца, а загодя договорился с ним здесь встретиться.       — Так, катитесь отсюда. Всей кодлой, шшшпана, ёп! — побагровел работник, видать, решивший, что дворовая ребятня просто решила его потроллить и сейчас на экскурсию припрётся ещё кто-нибудь третий.       — Угу, — согласился Родион, сцапал Серафима и выволок наружу.       Дверь хлопнула за спинами и с лязганьем защёлкнулась изнутри.       — Ты меня как нашёл?       Родион кивнул на снег и дорожку чётких следов к котельной от тополей. Серафим почувствовал себя круглым дураком, но всё-таки не настолько, чтобы покорно плестись за психом, да ещё и за руку. Выдрался из хватки и независимо сел на удачно подвернувшуюся крашеную покрышку, врытую в землю вместо загородки вокруг детской площадки. Родион послушно опустился перед ним на корточки. Забрал сигареты, зашвырнул подальше.       — Я не хочу, чтобы ты курил.       — А я не хочу, чтобы ты шарахался за мной, как тень отца Гамлета.       — Ты пытался сбежать, мне это не понравилось.       — Да куда бы я сбежал? Я просто хотел побыть один!       — И поэтому сначала прибился к компании из четырёх парней, а потом вломился к дежурному в котельную?       Серафим мрачно отвернулся. Спорить или ругаться с Родионом бесполезно, к тому же тогда выгрызть себе уединение вообще будет нереально.       — Хорошо, я ни к кому не подойду, буду глух и нем, просто дай мне посидеть здесь одному. Возвращайся в квартиру. Можешь даже из квартиры на меня пыриться, просто уйди и не мозоль глаза.       — О чём собрался думать в одиночестве? Как был подо мной? Хотя, кажется, когда я рукой доводил, тебе явно больше понра…       Серафим прыгнул на говоруна прямо с покрышки, сверзился сверху и вбил в сугроб, затыкая на выдохе. Родион замер, привычно не отбиваясь, чем только сильнее взбесил, но бить безмолвную грушу Серафим не мог; зачерпнул горсть снега, размазал по самоуверенной смуглой харе и скатился с поверженного врага.       — Ну как, легче стало? — искренне спросил тот.       И можно было ругаться матом, выть волком или биться головой об снег — вопрос был совсем не издевательским. И самое обидное, что легче таки стало, потому что Серафим вспомнил, какая у Родиона логика, его нормы морали и общую степень адекватности, и перестал грузиться из-за того, что ночью оказался слабее в сексе. Ну и хрен с ним, пускай считает подарком под ёлочку!..       Видать, последняя мысль вылетела вслух.       — У меня тоже есть подарок, — Родион потянул Серафима назад, не давая подняться. Покопался в кармане и открыл на ладони. Золотое кольцо-перо, то самое. Серафим тоскливо напомнил себе, что ругаться с этим чокнутым бесполезно.       — Украл?       — Нет, Денис отдал в счёт того, что я уговорил отца ночью приехать.       — Прям сам подошёл и отдал именно эту цацку?       — Нет, я попросил.       — …Оно женское.       — Оно красивое. И тебе тоже понравилось. На остальное мне плевать.       Серафим отбил наотмашь, стараясь выбить позорную бирюльку в снег, чтобы с концами, но Родион проворно сжал ладонь.       — Ты же знаешь, что я заставлю? — спросил псих.       Серафим передёрнул плечами, поднялся и побрёл прочь, не желая больше приобщаться к этому сумасшествию. Как раз и знакомый Мерседес к подъезду подкатил, при Крапиве Родион придержит своих тараканов, ура…       — Опять дрались? — Крапива мрачно уставилась на подошедших парней, помятых и облепленных снегом.       Допрашиваемые дружно замотали головами.       — Ну и отлично, — ни капли не поверила она, выволокла с заднего сидения авоську с продуктами, перекинула Родиону. — Так, Кошак, а на тебе вон тот одноногий инвалид, у меня уже спина трещит его тушу на себе носить, — и потащила Родиона в квартиру, что-то злобно шипя ему на ухо.       — Во-первых, она всё врёт, — подал голос с пассажирского места Денис. — А во-вторых, нечего было пельменями меня откармливать.       То ли он всё-таки отъелся, то ли собака ногу не прокусила, а откусила, но на второй этаж они ползли минут двадцать, и Крапива их встретила у порога, уже в домашнем халате.       — Сегодня ночуете у меня, я с вашим отцом договорилась, — огорошила она с порога.       — Нет, я домой, — упёрся Серафим. Эта квартира не могла защитить его от Родиона, а он очень устал, чтобы отбиваться вторую ночь подряд.       — Сначала разберёте срач после себя, а то нагадили — и в кустики.       — Мы уже разобрали.       Крапива молча вручила тазик с мыльной водой и отправила оттирать затоптанные полы и отскребать просыпавшуюся из горшков землю. Потом разглядела залапанные окна и заставила отмывать. Потом увидела на окнах радужные разводы, и штрафники оттирали уже их. И раз возятся со стеклом, то и плафоны во всей квартире они тоже попротирали. И пыль на верхних полках, раз всё равно на стулья взобрались… Потом сшивали ободранные шторы. Потом распороли и сшили ещё раз. Третья попытка прошла уже без Вадика — его одежда высохла, он счастливо переоделся и удрал, попрощавшись с хозяйкой уже с лестничной клетки, чтобы не дай бог не сцапала и не вернула мотать срок.       — Хы-хы, так драпал, что телефончик забыл, — злорадно осклабился Лёля.       — Я точно помню, что телефон у него был в кармане джинсов, — так же злорадно вывел его на чистую воду Серафим. Где-то в сознании мелькнула мысль, что Лиле он так и не написал поздравительного смс, но быстро стёрлась — не до неё.       Воришка заполыхал ушами, но не раскаялся, покопался в чужом имуществе, снять разблокировку без отпечатка пальца не смог и мстительно отключил.       Когда шторы перестали напоминать жёванную тряпку, за окном висела густая беззвёздная темень — хоть ножом режь. Крапива смилостивилась и допустила штрафников к ужину, даже сама принесла к ним в комнату тарелки с наскоро сваренной картошкой и такими же быстрыми лаптеобразными отбивными. Всё это заполировалось тем самым злосчастным оливье, которое Лёля припрятал от вписки в пакет и засунул в ящик с ложками. Оливье облилось соками и развонялось на всю квартиру, но прокиснуть, к сожалению, не успело. Следом прискакал на одной ноге Денис и приволок мандарины, тоже раздражающе пахнущие.       — Как-то мы фигово Новый год вчера встретили, предлагаю переиграть! — Крапива, взрослая и адекватная, сваливает с учебного стола брата книги с тетрадками и царственным жестом пододвигает его к дивану.       Для Серафима это дико — Новый год не переигрывают. А если отмести секс с Родионом, так круче праздника у него и не случалось, все его новые годы сводились к заснувшей от усталости маме и подаренным под ёлочку деньгам. Гала считала, что круче подарка нет, но сама предпочитала оставаться дома с родителями и толпой младших братьев-сестёр, вообще без подарка, чем подыхать от скуки вместе с Серафимом.       — Что будем смотреть? — Лёля задумчиво ковыряется в надсадно гудящем, точно на взлёт, компьютере.       — Только не «Иронию судьбы», у меня её папаша гоняет каждый год по всем каналам. — Денис тащит из прихожей горшок с раскидистой геранью. Денис, как и Серафим, канареечно-жёлтый, с хвастливой надписью «Я королева бала», как будто Крапива всех постепенно обратила в какой-то тайный культ.       — И «Один дома» в топку, я его наизусть уже цитировать могу, — Крапива обматывает герань дождиком.       — «Крепкий орешек»? — Лёля. — А что?! Классика новогодняя.       — В каком месте классика? Зелень, свою классику чтить нужно! Нашу, советскую!       — А сам на немецкой классике ездишь!       Родион включает гирлянду, всё ещё опутывающую одну из стен, выключает весь остальной свет в спальне. Комната утекает в сумрак, переливающийся красными и зелёными всполохами.       Денис хромает за Лёлей, желая его придушить дождиком, Крапива орёт на них и вытаскивает откуда-то неизменную дубинку. Глазам больно следить за очередным шабашем сквозь перемигивание огоньков, взгляд возвращается к спокойной фигуре Родиона — он выходит в коридор, ковыряется на антресолях и достаёт оттуда несколько свечей разной степени использованности и затопленные ещё старым воском сахарницы. Он слишком домашний и совсем не демоничный. Сволочь, почему ему так везёт на семью, а Серафима даже мама забыла поздравить?       И уже совсем на грани сна и яви Серафим чувствует, как на него накидывают плед и подкладывают подушку.       — Эй, а почему это мы пашем, а Серафим валяется на моём диване?       — Точняк! Рота, подъём!       — Оставьте Котёнка в покое, пускай спит. Завтра ему разгребать тонну проблем… у него мать в больницу попала.       Но этого он уже не слышит, проваливаясь в сон.