19. Молчание — золото
20 мая 2018 г., 22:54
Мне бы крылья, чтобы укрыть тебя, Мне бы вьюгу, чтоб убаюкала, Мне бы звёзды, чтоб осветить твой путь, Мне б увидеть сон твой когда-нибудь… (Женя Любич, Колыбельная)
… — Девчонки, вы слышали? Наша сумасшедшая в окно вышла, жуууть. — Ну, она же всё равно умирала, а так ушла не мучаясь. Молодая и почти красивая, ы. — Не смешно. — Радость моя, если я над каждым местным трупом буду плакать… — Но и веселья тут мало. — Да она просто радуется, потому что на осмотр приехал новый участковый. — А вы его видели? Милашка же… … — Слушайте, ну это какой-то ужас! Он мне чуть руку не сломал! — Неужели ты полезла лапать полицию прямо при исполнении? У-ха-ха! — Нет, я про мальчишку! Хотела забрать у него скальпель, так он меня как за руку дёрнет, как вывернет! Аж искры из глаз посыпались. — Гы-гы, ну, значит, будешь ярче сверкать очами на полисмена. … — Девки, прикиньте, шизофреничка-то, жена нашего Воронецкого, умереть не встать! — Э… вроде ж у него другая, на сохранении у нас как раз лежит, рыженькая такая, конопатенькая, аж в глазах рябит. — Сумасшедшая — первая жена, а на сохранении — вторая. И сын у неё тоже рыженький и рябенький, аж золотистый весь, я их вчера в гинекологии палила, даже сфоткала, бывают же такие яркие, ух. — Это не он тут как раз за ширмой спит? — Угу. — Да ну, этот, может, и рыжий, но веснушек толком и не видно. — Тебе пора надевать очки, которые наш глазник выписал. — Я ему руку обрабатывала, думаете, не разглядела? Мальчишка как мальчишка, ну рыжий, ну смазливый, все они смазливые, если с оленьими глазами в пушистых ресничках и не прыщавые. — Да он просто бледный, вот веснушки и вылиняли. — Ваш прекрасный Бемби, между прочим, от своей царапинки мне тут наблевал, так что ему минус в карму. А потом прямо здесь же и вырубился спать. — Лучше так, а то второму Василич двойную дозу вкатал, чтобы он перестал на стенку лезть. И скальпель так и не отжали — хватка у пацана железная. Интересно, когда он успел стащить его из вещдоков, вроде ж не подпускали к телу… … — Вот я бы ещё убивалась по такой мамаше после того, как она пыталась меня прикончить. — Эй, она же невменяемая. — Ну так он вроде вменяемый. Она его раз чуть не угробила, так он второй раз явился за добавкой. — В смысле? — В прямом. Не слышала, что ли? Слушок ходит, что эта тётка в дурку загремела, когда пыталась придушить своего сыночка. — Э… нет, она же вроде себе вены вскрывала, вот и загремела. — Она словила глюк и придавила сына, а потом себе по венам полоснула. Хорошо, Родион Игоревич домой раньше времени вернулся. Сына в реанимацию, жену в психушку к Бóсому. — М-да… … — Ууу, малец, да тебя перемкнуло, — радостно оповестил невысокий пузатый дядька, прячущий лицо за бородой. Сам он был серым, борода — полностью белой, и напоминал бы незнакомец Деда Мороза, если бы не хищный прищур и жуткий рваный шрам на горле, не до конца скрытый этой самой бородой. Шрам был старым и уже белым, но всё равно жутким. Серафим попятился от него, но Дед Мороз шустро подцепил шишковатыми пальцами под подбородок и почти тюкнулся в него лбом, так вперился в глаза. — А ну не зажмуриваться! — требовательно щёлкнул в самое ухо, зачем-то открыл ему рот, брякнул ногтем по зубам, а напоследок ещё и смыкнул за волосы. — Ну надо же, точно не крашеные. — Восторженно рассмотрел выдранный клок, стряхнул на пол и развернулся к отчиму, ковыряющемуся в процедурном шкафу. — Воронецкий, хреново ты за своими цыплятами следишь, у пацана голос пропал. — Вижу. У него синяк на всю шею. — Нет, дело не в ней. Я вырвал целый клок, а твой рыжик даже не муркнул. — Сумасшедший врач почти любовно погладил бронзовую макушку, Серафим отодвинулся подальше. Родион Игоревич присел перед пасынком, пощупал отёкшую шею, нахмурился. — Скажи что-нибудь. «Валите к чёрту». — Видал? Даже губы толком не двигаются. Воронецкий, вот скажи, это у тебя такое хобби — воспитывать детей с мутизмом? Или они сами на тебя слетаются, как мухи на?.. — У Родиона не мутизм, он просто упрямый и злопамятный, поэтому часто молчит сутками. Странный доктор хохотнул. — Что папаша упрямый злопамятный сукин сын, что сынаша. Отчим заскрипел зубами, Серафим неожиданно понял, что впервые видит, как тот сдерживается, чтобы не двинуть. Ух ты, есть в природе человек, способный вывести эту ледяную змеюку из равновесия. — Я так понял, он был в палате с Алей? Тю, нашёл кого испугаться. Поверь, детёныш, бывают психи и куда страшнее… — он на автомате почесал шрам под бородой. — Оба были. — …И как Родион? От поцелуя с косяком Родиону осталась пара швов на голове и подрезанное скальпелем предплечье. Серафиму же обработали порез на руке, да так и оставили в процедурной — у врачей было полно других забот, хотя бы труп на террасе, а медсёстры успокаивали перебудораженных пациентов и тоже слетались к месту происшествия, перепугано охая, ахая, но не расползаясь по норам. Серафим был слишком вымотан, чтобы куда-то идти, поэтому вырубился тут же на кушетке. А теперь его нашли отчим с чокнутым знакомцем, и ад ночи пошёл по новому кругу. — Паш, спасибо, что лично привёз справку, но ехал бы ты уже. — Шутишь? Я полгорода отмахал. — Ну и назад махай, пока пробки не появились. — А я могу твоему подкидышу голос вернуть, — злорадно ухмыльнулся Дед Мороз, — чтобы его мамка тебе утром плешь не проела. Дверь в процедурку открылась, на пороге замаячила одна из медсестёр. — Родион Игоревич, там участковый про вас спрашивает. Отчим кинул взгляд на приятеля. — Точно можешь? — Иди-иди. — Только чтобы без всяких твоих фокусов. Бородатый расплылся в масляной улыбке. Дверь щёлкнула, оставляя Серафима на растерзание странного типа. — Ну что, будем знакомы? Павел Аркадьевич, можно просто дядя Паша. Серафим почти забыл про мозгоправа, которым грозила ему мама, но сегодня медсёстры удачно напомнили. — Ух ты, видать, наслышан обо мне, — развеселился Босый. Серафиму не понравилось, как дядька его, отмалчивающегося, прочитал. Тот и это прочитал, усмехнулся в бороду, прошёл к шкафчику, оглядел содержимое и радостно вытащил на свет пару стаканчиков с делениями, мерную стекляшку с физраствором и пластиковую бадью с дистиллированной водой. Сковырнул резиновую пробку со стекляшки и по помещению поплыл выедающий ноздри запах спирта. — Ну ты посмотри, больницы разные, а прячут одинаково, — умилился он. Набулькал по стаканчикам воду и долил спиртом. — Алконавство, конечно, не поощряется, но иногда как насмотришься на всех этих с пустыми глазами или гниющими телами, брр. Хотя, конечно, гадость преизрядная, ей бы хоть пару суток настояться, да в холодильничке, да с мёдом. А так только и того, что мозги отключает. И протянул один стаканчик Серафиму. — Давай. За покойницу. … — Всё-таки, Воронецкий сволочь редкостная — такую женщину угробить… Знаешь, это ведь я их познакомил. Дурак был, конечно. Аля мне самому нравилась. А тут этот с-с-самородок. Умный, красивый, при деньгах. Любая б клюнула, а Алину бабка воспитывала, даже за город ни разу не выпускала, да она внучку даже в пед через три квартала от себя с боем отдала. Вот этот Ворон общипанный ей голову и вскружил. Хы, классная бабка была, клюкой ему всю спину отходила, когда он пришёл свататься. … — Ну вот! А то от первой стопки чуть в обморок не брякнулся, тоже мне, нежная фея. Я мечтал познакомиться с грозой мамкиных хахалей, которая поставила на уши всю хирургию! Ну, и мелкого Воронецкого с пути истинного сбил… Это ведь с тобой он удрал на сутки из больницы?.. Как, не помнишь? Алина тогда чуть с ума не сошла. Ну… начинала уже, конечно, потихоньку, м-да… … — Вспоминай-вспоминай. Вы тогда совсем мелкими шкетами были… ммм… Родик ещё на домашнем обучении сидел… значит, где-то пятый класс. Хотя не, четвёртый. После вашего финта он стал общаться с людьми, и в среднюю школу папаша отдал сразу в лицей. … — Ой, ну не помнишь и не помнишь. Может это и не ты был… Воронецкий говорил, тот мальчик был ангелочком, а от тебя водка киснет… Пей-пей, а то реально скиснет же, ну. … «Это Ангел. Помнишь, я рассказывал тебе?» … — Ух, хорошо пошла-а… … — Угу, всё детство безвылазно дома, Алина сама натаскивала по программе, у неё как раз неудачно оказался красный диплом на дошколят и младшее звено. И красивая, и умная. Не, я понимаю, почему он её любил, но она-то его, трудоголика несчастного, за что? … — Да-да, и сами идиоты, и дитёныша своего испортили. Я ещё тогда с ними ругался, а он на малого справки переделал для домашнего обучения, ей карт-бланш в руки и сам сутками на работе. С-с-самородок. … — Вообще, я бы тоже во всём потакал, если бы чуть не угробил беременную жену в аварии. Ага, выпил, паразит. Аля тогда беременная была, хорошо уже беременная. И сама зашиблась, и малого пришлось выдавливать. На Воронецком в те дни лица не было. Он после этого долго за руль не садился, а пьяным вообще больше ни-ни. Я бы после такого тоже перед женой и сыном на задних лапках плясал, да… … — Не, это точно был ты. Рыжий, крылатый… а ну, покажи-ка спинку. Хе-хе, нашёл кого стесняться. Малыш ведь тоже с похожим пятном, ты в курсе? Ваши крылышки — та ещё шутка природы. Алине она не нравилась… … — Всё-таки, Воронецкий сволочь редкостная — такую женщину угробить… … Он пробрался в палату на нетвёрдых ногах, даже сам не понял, как нашёл нужную. Родион спал. Замурзанный слезами, бессильный. Неуравновешенная психованная нечисть. Кровать скрипнула под двойной тяжестью. Узкая, на ней даже одному неудобно. Серафим подвинул Родиона, перекатил набок, тюкнулся ему в лопатки, туда, где под майкой чернела латка крылатого родимого пятна. И, прежде чем заснуть, украдкой — кажется, не впервые — поцеловал. Сначала он услышал, как в перевязочной всхлипывает и жалуется подруге медсестра. — Вот ведь мелкий гоблин! Ладно я немого не понимаю, но он меня должен, я же разговариваю! Сказала, что отведу к папе, взяла за руку, а он как вцепится зубами! И клычата какие острые, убила бы говнюка, уууу… А я ещё думала, почему он у них на дому обучается… Слушай, может мне уколы от столбняка, вдруг он бешеный? А потом к нему в палату привели мальчишку. Был он хмурым и каким-то полностью острым, от фигуры до движений: острые плечи, острые коленки, острая походка, острый прищур. Он не держался за взрослого, но и не отходил от него. Морщился от вонизмы хлорки, но не выглядел испуганным, скорее, недовольным. — Он побудет с тобой до вечера, — просто сказал врач, — зовут его Родион, но с чужими он не разговаривает. Надеюсь, хотя бы с нашим Ангелом поладит. В больнице Серафима называли Ангелочком. В первые годы после несчастного случая он здесь почти жил, выкарабкиваясь из целого вороха болячек, пришедших вместе с ожогом. Рубцевание кожи, убитые лёгкие, почечная недостаточность, астма. Больницу, с её стерильностью и жизнью по расписанию, он терпеть не мог, и первое время от скуки лез на стенку. А потом вдруг понял, что если не удирать от врачей под кровать, не дёргаться от уколов медсестры, угощать маминой стряпнёй дежурную бабкуёжку на посту или повозить по коридорному линолеуму тряпкой вместе с уборщицей, то можно выжать себе послабления: разрешат выйти на улицу, не будут шипеть, чтобы убрался из коридора в палату, не подселят противного дядьку. Улыбаться. Не жаловаться. Быть милым, весёлым и услужливым. В детском отделении выцарапать внимание взрослых было бы сложнее, но в хирургии и терапии детей лежало немного, а некапризных солнечных ангелочков, кроме него, ни одного. Так его Ангелочком и прозвали. Врач потрепал по голове и хозяина палаты, и своего подкидыша, и ушёл. — Тебя зовут, как и его, — Серафим с любопытством оглядел соседа. Тот напоминал мужчину не только именем, такой же чернявый, разве что смуглый до неприличия. Май только распустился душистыми цветами акации, а новый знакомец уже успел загореть до состояния уголька. Серафима так и потянуло дотронуться до коричневой кожи, проверить контраст со своей конопатой. Новенький оскалился и тяпнул протянутую пятерню. Серафим взвыл, но вместо того, чтобы удрать в перевязочную и требовать уколов от бешенства, прыгнул на Родиона и ответно вгрызся зубами во вражеское запястье. Ангел ангелом, но дружить со сверстниками он не умел — это совсем не то же, что ладить со взрослыми. Они сцепились и покатились клубком по полу, кусаясь и пинаясь. Серафим может и выиграл бы у этого костлявого, но не с разлезшимся от поясницы до локтя шрамом, сковывающим правую руку. Из-за руки он сейчас здесь и лежал — с неё должны были вывести изувеченную кожу, заодно сделать насечки на спине, где с возрастом она тоже стала натягиваться и мешать. Драчуны влетели под кровать и затормозили об стену, к которой она примыкала. Проигравший Серафим лужей стёк под Родиона. Победитель сразу же утратил интерес к драке, выбрался из-под кровати и удрал на подоконник, прямо с ногами, чтобы его не трогали. Три года назад, после операций и лечения, Серафим вернулся в школу, когда все одноклассники уже разбились на друзей, а дворовая ребятня, с благословения родителей, из-за нападения на отчима стала его чураться или лупить всей кодлой до бессознанки. В больнице он лежал в хирургии или терапии, где тоже в большинстве лечились скучные взрослые. Не сказать, чтобы Серафим прямо изголодался по сверстникам, но странный молчаливый тип, который просто отделался от него, а не целенаправленно отметелил до крови, впечатлил. Дворовые кошки с собаками, которых он так любил, и которых так не любила мама, тоже частенько были независимыми злюками, но всегда оттаивали, стоило подмазать вкусненьким. Серафим покопался в тумбочке, выудил мамины блины с джемом, и тоже забрался на подоконник. Говорить не стал, даже рассматривать молчуна не стал, просто поставил между ними тарелку со сладостями и потянул первый блин. Второй. И третий. Седьмой, последний, закогтила смуглая рука. Дикарёныш недоверчиво просверлил острым взглядом Серафима, а потом затолкал угощение себе в рот. — Вкусно? Опять промолчал, только с натугой проглотил здоровенный жадный кусок. Значит, понравились. — Я испёк, — бессовестно соврал Серафим, непременно желая быть самым замечательным даже в глазах этого нелюдимого тихушника. Потом они долго сидели на подоконнике и смотрели в окно. Серафим рассказывал про больницу: про злого соседа, который кидается во всех вещами с тумбочки, про привидение, которое он слышал возле котельной, про паука, живущего у него под кроватью. Родион молчал, но слушал. Вечером его забрал Родион Игоревич. Серафим не то чтобы специально следил из окна, как два Родиона идут по больничной аллее, просто на узком жёстком подоконнике было ужасно удобно. Вот взрослый наклонился к мальчику, слушая какой-то его вопрос, а потом указал в сторону хирургии: второй этаж, от центрального входа пятое окно слева, их палата. Сердце Серафима радостно ёкнуло — Родион понял куда смотреть, увидел его и махнул рукой. …На следующий день Родиона привели сразу с утра. Он больше не кусался, хотя по-прежнему не разговаривал. Серафима это не смущало. В этот раз они специально забрались под кровать — Родион знакомился с местным пауком. — Мы его вчера чуть не убили, вот он и спрятался, боится нас. Может, мух ему наловим? Кивок. — У меня нету, здесь окно заперто, зато в соседней палате всегда открытая форточка, там дядька постоянно ругается с медсёстрами, орёт, что ему душно. Мух тонны. Дядька спал, Серафим прокрался к его окну и тетрадным листом осторожно — чтобы хрустнули под бумагой, но не в лепёшку — надавил несколько разморенных майским солнцем мушиных тушек. Хлоп! Серафим обернулся — Родион стоял над спящим (уже нет) пациентом. По одеялу мужика размазалась чёрно-кровяная кашка. — Это что такое, ёбана… А Родион занёс руку и припечатал ещё одну муху, уже у мужика на лбу. — Родя, двигаем отсюда! — Серафим пронёсся мимо, в коридоре догадался обернуться: Родион так и стоял над быстро сатанеющим взрослым, не соображая, что сейчас тот его положит на одну ладонь и прихлопнет второй. — Ёп вашу мааать! Убиваююют! — включился хозяин палаты. Серафим успел сцапать Родиона за руку и вылететь наружу, бахнул за собой дверь палаты буйного экземпляра, и уже в неё врезалась пущенная со всей душой кружка. — Ты чего там залип? Он же тебя чуть не убил. Родион удивлённо моргнул. — Угу. У него и ремень под подушкой есть, во-от такой. Кожаный. Ещё один недоумённый взгляд. — Тебя что, папа не лупит? «Нет». — Вот это да… — Что тут творится? — на шум-гам из сестринской выскочила дежурная, нахмурила брови, упёрла руки в бока. — Мы… мы просто пауку мух собирали… — Эти засранцы вломились ко мне! Серафим плюнул на объяснения, опять схватил Родиона за руку и дунул мимо медсестры на выход. — Стоять!!! Ангел! Тьфу ты, чёрт… Котов, у тебя парафин¹ через полчаса! Они пронеслись два этажа вниз, вылетели во двор и затормозили только под каштанами. — А я… ведь… говорил… что он… кидается, — ещё захлёбываясь воздухом, хихикнул Серафим. Родион виновато повёл плечами. — Вот-вот, нефиг было на нём муху лупить… Слышишь? Ещё чем-то кидается в дверь. Ребята всматривались в окна своего этажа, где-то в одном из них всё ещё бушевал дядька. Оттуда же слышался повышенный женский голос — медсестра усмиряла буяна. — М-да, мне обещали болючий укол, если я его ещё раз потревожу, — Серафим задумчиво почесал заранее ноющую задницу. — Ну и ладно! Зато ему тоже вколют, ему тоже грозились. В больницу они не вернулись, оттягивая встречу попы с уколом до последнего. — Пойдём привидение ловить, — постановил Серафим. Котельная, возле которой он засёк стоны и лязг, находилась в дальнем углу больничного парка, подальше от жилых зданий. Отопительный сезон закончился, и к насквозь прокопченному зданию дорога быстро затянулась распустившими плети кустами. В этой же стороне поставили мусорные баки, возле которых мигом развелись собаки, кошки и задушевно каркающие вороны. Идеальное место, чтобы появиться неуспокоенному духу. Хотя Серафим вовсе не его искал, когда в сумерках шатался по заброшенным больничным землям. И первый раз, услышав заунывные предсмертные стоны, он драпал отсюда быстрее ветра. Потом любопытство взяло верх и он вернулся. И опять убежал едва живой от страха. Больше не приходил, но с Родионом вроде не так страшно, да и перед ним нужно было показать всю свою храбрость. …Котельная встретила тишиной. Родион терпел целый час, прежде чем попытался утащить приятеля от этого серого места. — Он здесь был, честно! — Родион потащил прочь, Серафим упёрся и обвис на его руке. Родион не знал, что в таких случаях нужно перестать тянуть, и поволок дальше, заботливо придерживая обвисшее на нём тельце. Протащил от котельной до подпирающей небо дымовой трубы, а потом они услышали голоса. Их было двое, мужчина и женщина. Они шли, склеившись, как сиамские близнецы. — Ой-ой, — она при виде детей тут же отпрянула, стыдливо застегнула почти распахнутый сестринский халатик. — Ну, чего уставились? — недовольно цыкнул на них мужчина. — А ну, брысь. Ребят сдуло в ракитник. Серафим, знающий, что бывает от взрослых за непослушание, разогнался драпать, но Родион цапнул его за ворот и притормозил. Куст набух жёлтыми цветами и скрывал их лучше любой мантии-невидимки. Накрыл ладонью губы. «Т-сс»… Взрослые поковырялись у входа в котельную, открыли дверь и скрылись внутри. Через минут десять ожило и застонало незримое привидение Серафима. «Не привидение», — Родион убеждённо покачал головой, выбрался из кустов и первым прокрался к дверям. Серафим — он тем более не трус! — шмыгнул следом. Внутри оказалось темно, окна в котельной были небольшие — пара узких щелей под крышей. Подсвечивали темноту только трубы в серебристом изоляторе да тускло мерцающее красно-синее ожерелье коллектора². Привидение охало и стенало где-то за котлами. Котельная в центральной городской больнице была большой и строили её ещё в те времена, когда работали в них не операторы, а самые настоящие истопники, сутками подкидывающие в котлы уголь. Здесь они и отдыхали, в отдельной комнатёнке, отгороженной от котельного рёва звуконепроницаемым стеклом. Осталась и комнатёнка, и узкая кровать в ней. И старое мутное стекло совсем не скрывало две разгорячённые полураздетые фигуры. Они соединялись снизу, с силой вжимаясь друг в друга. Кажется, ей было больно, она почти рыдала, закусывала вопли его плечом, драла ногтями ему спину, выгибалась как кошка, блестя мокрой от испарины спиной… Вот только от её боли почему-то было… как будто ухаешь в пропасть — и страшно, и сладко ёкает внизу живота. И ещё больше почему-то хотелось… хотелось, чтобы ей стало больнее так, чтобы она захлёбывалась так и стонала так. Серафим прирос к полу, таращась на парочку во все глаза. Родион попытался его уволочь, но ноги и его плохо слушались. Сил хватило только отползти в темноту угла, под дымоход, чтобы их не заметили, и там они оба сидели, тяжело дыша друг в друга, обессилевшие и напряжённые одновременно. Когда они пришли в себя, вокруг было темно и тихо. Медсестра с любовником ушли и закрыли за собой котельную, заперев и случайных свидетелей. …До людей они так и не доорались. Родион наощупь добрался до той самой комнатки, выбил из кровати пыль и растянулся на ней, всем видом показывая, что проблем никаких нет, и вообще, это не их закрыли, а они сами ненадолго решили отдохнуть от внешнего мира. И Серафима на кровать потянул: «Ложись и расслабься». — Думаешь, завтра нас откроют? Уверенный кивок. Родион повернулся набок и тюкнулся куда-то в Серафима, явственно дрожа. К вечеру похолодало, Серафим и сам покрылся мурашками, но никак не мог разобрать — от холода или увиденного. Стащил с себя футболку и накинул на Родиона. Тот попытался натянуть её назад на хозяина. — Бери-бери, — великодушно разрешил Серафим. — У меня на спине большой шрам, мне шкуру не так морозит. Было уже слишком темно и Родион не мог испугаться этого уродства, потому Серафим и выдал свою тайну. Но тот всё равно потянулся проверить, рассмотреть не глазами, так пальцами. Провёл ладонями по спине, по всем граням огромной безобразной заплатки, распушившей рваные края, как крыло неизвестной птицы. Или ангела. Грубая кожа неприятно тушила прикосновения, казалось, что Родион не щупает, а едва касается, нежно, как тот мужчина ласкал влажную спину своей женщины. — Ну всё, проверил, а теперь спать! — Серафим отвернул Родиона от себя и обнял сам, чтобы тот не развернулся назад. — …Спокойной ночи, Ангел… — тихое и сиплое, впервые сказанное вслух, а не жестами и взглядом. Серафим скабрезно ухмыльнулся и тяпнул Родиона между лопатками, засосал до красного пятнышка, как те двое, которые были до них на этой кровати. — Из меня такой же Ангел, как из тебя немой. ===== 1. Парафино-озокеритовые аппликации. Марлю смачивают в тёплой парафиново-озокеритовой массе и накладывают на нужный участок тела. Снимает зуд, воспаления, рассасывает келлоидные рубцы, восстанавливает эластичность сухожилий и мышц, разгоняет лимфу
