Мир вращается вокруг тебя

      — Как ты вообще накачал Аньку этой драной наркотой?       — Забросил в бутылку пару таблеток.       — Гони сюда.       Серафим протянул руку и — удивительно — Родион молча вытащил из кармана почти выпотрошенный блистер. «Пару», ага.       — Что… вот так запросто? — даже не поверил Серафим.       — Ты же знаешь, что нет. — Стоило потянуть к контрабанде руку, как Родион вывернул ладонь.       Серафим заскрипел зубами. «Хороший мальчик» закончился в этом демоне, стоило зайти в их спальню.       — Ладно, что взамен?       — Свидание.       — Спасибо, хватило.       — Тогда просто своди меня куда-нибудь, где тебе нравится.       — Только через мой труп.       Родион медленно облизал взглядом колени… бёдра, неудачно обтянутые школьными наутюженными брюками… залип на бляшку ремня. Серафим задымился.       — Значит, хочу минет.       — Хрена тебе лысого!       — Собираешься побрить там? Мм…       Поначалу Серафим нерешительно переминался, не зная, какую очередную придурь выльет на него этот злодей, но заметил тонкую ухмылку и понял — над ним просто издеваются.       — Ну всё, придурок, не можешь назвать цену — заберу так! — И прямо от двери скакнул на Родиона.       Спальня, захламленная столами, шкафом, кроватью и двумя рослыми парнями, оказалась слишком тесной, чтобы оставить нечисти шанс на спасение. Родион, конечно, выгнулся, но Серафим ещё в прыжке растопырился белкой-летягой и закогтил гада всеми конечностями. Они с разгону бухнулись на кровать, под матрацем натужно скрипнули перекладины. Покатился по полу сбитый с тумбочки ночник, обиженно раззявилась дверцей сама тумбочка. Подушка скакнула в руки, Серафим шмякнул ею по смольной макушке, Родион осовело помотал головой.       — Получи, фашист, гранату! — бац подушкой, бац, бац!       Родион расползся под ним амёбой, впитывая удары, впился в развоевавшегося Серафима расширенными зрачками и… всё. Ни ответных тычков подушкой, ни ответных тычков кулаками. Напрягся и задеревенел. Как всякий раз, когда позволял себя колотить.       — Ты чего? — Серафим замер с поднятой подушкой.       — А мне вот интересно, чего это ты?       Серафим обернулся и увидел стоящую в дверях мать.       — Мы просто подушками… бесились… — он сдул налипшие волосы, не совсем понимая, чем она недовольна. Дурачатся же, мир-дружба-жвачка, всё как она и мечтала.       — Он меня не бьёт, правда, — первым понял её нахмуренные брови Родион.       — И поэтому так буянили, что чуть не снесли с пазов дверь?       Мама обвела взглядом спальню — трёхлитровую банку с двумя грустными петушками, заросшие одеждой столы, кривую стопку решебников на полу, уехавший под кровать коврик, валяющийся на его месте светильник с покосившимся плафоном… сидящего на Родионе Серафима, всё ещё держащего подушку.       Серафим разжал колени и скатился на пол, мечтая провалиться на первый этаж, сам неуверенный, почему именно — из-за своих бездумных скачек по Родиону или из-за внезапно весёлой потасовки с ним же.       — Так мало места… — тоже сконфуженно заметила мама. — Я думала, здесь две кровати.       Серафим мрачно щёлкнул языком по зубам, не спеша выгораживать Ворона, скормившего матери сказку о том, что денег на ремонт разгромленной комнаты нет, а оставлять сыночка после порезки вен одного в отдельной комнате он не хочет.       — И как же вы… вдвоём?..       — Валетом, — всё-таки буркнул он.       — Мама, а куда ты, такая красивая, собралась? — Родион, наконец, сел, перестав напоминать жертву домашнего террора, и с противным восторженным выражением на лице уставился на мачеху.       Та смущённо улыбнулась, поправила укладку, перевернула перекрутившегося на цепочке ангелка.       — К соседке. Ой, представляете, я к ним как-то за солью постучалась, так они решили, что я рекламный мошенник, ну вот которые пробираются в подъезды и выдуривают деньги у домохозяек… Тут, оказывается, не принято за солью, как у нас было… В общем, мы разговорились и…       Мама ушла. Серафим развернулся и двинул Родиона в живот, а пока тот разгибался, выгреб из его пальцев злополучные таблетки и пошёл смывать их в унитаз. Как Анечку разрисовывать, так он первый в очереди, а как подушками помахаться, так слишком взрослый!.. Придурок…       Серафим потуже завязал поясной шнурок на домашних спортивках — не стоит в пустой квартире давать маньякам лишний доступ к телу — и выглянул из ванной. Так и есть: сидит, нечисть домашняя, под дверью и караулит.       — Слушай, тебе не надоело?       — Ждать?       — Действовать на нервы!       — Я тебя люблю, ты же знаешь.       — А я тебя ненавижу, ты же помнишь?       Склонил голову, рассматривая Серафима, больше похожий на задумчивую птицу, чем на человека.       — Уверен? Поэтому ты сначала отделал Анечкина в мясо, а потом решил, что без меня с ним не справишься?       Серафим мрачно переступил через него и потопал на кухню. Родион, умница, уловил настроение и не потащился следом.       …Потому что пока Серафим смывал с себя дневную грязь в душе, этот ворюга недобитый, оказывается, уволок с кухни всю наготовленную мамой стряпню! Даже не постеснялся умыкнуть из холодильника колбасу с майонезом!       — Слушай, ну ты!.. — Серафим вломился назад в спальню, Родион поприветствовал его ломтем отбивной. Кастрюля, салатница и тарелки стояли на полу, он сидел там же, скрестив ноги, чтобы второму тоже было где пристроиться. — Не стыдно разводить такой детсад?!       — Но ты же вернулся ко мне, — с убийственной простотой ответил Родион, — значит, оно того стоило.       Можно было бы орать и психовать, но Серафим хотел есть и вообще устал за день.       — Поможешь мне с домашкой — и мы квиты, — буркнул он, садясь и зловредно скусывая бóльшую часть отбивной с пальцев вредителя.       Уже ночью, когда они выключили свет и Родион тяжело засопел на соседней подушке, Серафим повозился под одеялом, но сам повернулся к нему и всё-таки выдавил из себя:       — Ты в порядке?.. Ну… я о больнице… и твоей маме… и вообще, у тебя реально бледная харя… Ты в порядке?       Соседняя подушка завозилась, из темноты выбрались две руки и мягко зарылись Серафиму в волосы.       — Теперь — да…       …Он проснулся на рассвете, ещё сквозь сон почувствовав проблему. Мрачно посмотрел на неё, внизу живота болезненно потянуло в ответ.       — Твою мать, — выдохнул Серафим. Только этого ему, зажатому между стенкой и Родионом, не хватало! Он осторожно сполз в ноги и попытался незаметно перебраться на пол.       — У тебя утренний стояк, мм…       — Ты хоть когда-нибудь спишь?! — возмутился Серафим. — Убери копыта!       И, уже не скрываясь, отпихнул мешающие конечности. Но на пол так и не попал — Родион закогтил его и подтянул к себе. Поганее ситуации не придумаешь — сидеть в объятиях этого чокнутого, с пластилиновым со сна телом и эрекцией наперевес… и чувствовать спиной, как у второго тоже начинает увеличиваться…       — Даже не думай!..       Родион стиснул рёбра.       — Но ты же хочешь.       — Не тебя!       — Т-шш, маму разбудишь.       Серафим перестал вырываться, но и не расслабился — сжался в комок, хотя бы так сбивая напряжение между бёдер. Родион склонился и поцеловал в плечо. И остался так сидеть, прижимаясь влажными губами к коже, обвивая руками. Противно. Успокаивающе.       Если бы только не его сердце, со всей дури бьющееся Серафиму в лопатки, можно было бы поверить и успокоиться. Если бы только не ватные ноги и наэлектризованный член, можно было бы рискнуть удрать. Если бы…       Чхать на принципы, ему хотелось разрядки.       — Только не в меня, — сдался Серафим, откидываясь на Родиона. — После вчерашнего ещё всё ноет.       — Просто ты слишком узкий, — прохрипел тот, сдирая с Серафима футболку. — Пока что…       Нужно было ему как следует врезать, вот только мерзкая развратная фраза отозвалась истомой внизу живота. Он закусил губу, чтобы не завопить, зашипеть, захрипеть, застонать, когда острые пальцы распутали шнуровку на штанах и пробрались под ткань, уже влажную от вытекшей смазки. Родион огладил ствол. Сжал. И спустился кулаком, сминая с мокрой головки крайнюю плоть. У Серафима отключились последние кнопки самообладания, он расставил ноги и сам толкнулся в ладонь, клянча новых движений, порезче. Обдираясь о руку Родиона, плечами под поцелуи, копчиком в чужой стояк, ногами за ноги, руки назад, колени шире, воздуха нет, быстрее, ещё!..       И взвыл, когда подкатившую разрядку жёстко смяли и придавили у основания.       — Я тоже хочу… — Родион, не обращая внимания на барахтанья Серафима, подмял его под себя.       — Я же сказал — никакого секса!       — Ты сказал, чтобы не в тебя.       Полетели на пол штаны и испачканное нижнее, своё Родион тоже стянул, высвобождая длинный прямой… Психикой Серафима можно было заколачивать гвозди, но как-то так вышло, что с Родионом они трахались только в темноте, и не глядя на весь предыдущий опыт, облизывающийся на него голодный чужой член Серафим узрел впервые.       — …И здесь рыженький, — с какой-то дикой смесью удивления и восторга проурчал Родион, тоже глядя туда. — И с веснушками.       — Ёп тебя через три колена в правое ухо, не смотри!       Накрыл бесстыдные зелёные глаза.       Родион послушно прижал лицо к ладони. И губами к запястью.       — Не смотри, чёрт тебя дери!..       А сам впился взглядом в чёрную блядскую дорожку и утекающие к паху мышцы, в жилистые руки, наглаживающие его член, как они оттягивают крайнюю плоть у своего. Не вниз по венкам, а вверх, полностью укрывая набухшую головку. Ствол к стволу. И осторожно вдевают член Серафима в себя. Один общий ствол, склеенный полупрозрачной тонкой кожицей. Два отдельных человека склеились телами, дыханием, нервными клетками, превратились в одно многорукое многоногое существо. Дикое, резкое, возбуждённое. Родион взял его руку и положил поверх сцепки, стиснул их пальцы. Сильнее друг в друга не врасти.       Упругое и горячее толкнулось навстречу. Нет, это его тело, сдуревшее от соединения, вдвинулось в Родиона, и назад уже от его толчка. Головки загуляли под общей шкуркой. Осторожно, без разгона, без резкости, слипаясь плачущими смазкой навершиями. Толчок… толчок…       — Не смотри… не смотри…       Он выплеснулся, захлёбываясь оргазмом. По пальцам потекла сперма, его вперемешку с Родионовой. Даже стыдно, что так быстро…       — Не вздумай меня поцеловать, — из последних стервозных сил выдохнул Серафим, — всё равно не умеешь.       Родион прищурился, но отстранился.       Мозги, благоразумно отключившиеся с первым прикосновением Родиона, обратно заполняли пустую черепушку, добавляя в мир краски и головную боль… Это не секс, не секс, никто никого не имел. Ой, да плевать! Ну передёрнули друг другу и передёрнули… Член под крайнюю плоть, в Родиона… Не секс!!! Ему доставило, это главное. Ждать выпуска и свободы внезапно стало значительно легче.       Тело била крупная дрожь, простынь влажно цеплялась за кожу, но Серафим упрямо свалился с кровати, замотался в одеяло и потащился на выход. Дёрнул дверь раз, второй.       — Она закрыта.       — Ну да.       — Ты же сказал, что мама может зайти и опять нас попалить!       — Нет. Я сказал, что твой шум может её разбудить. А дверь я запер ещё с вечера. Я же хороший мальчик, да?       — Ты мудила, — искренне сказал Серафим и пополз в ванную.       Родион растянулся на разграбленной кровати, сыто щурясь на бесцветный зимний рассвет в окне.       В классе было шумно. Не как всегда — филиал ада — а как будто всеми этими чертями на выгуле кто-то дирижировал, и они слаженно:       — Гы-гы-гы-гыыы!       — Знаете, почему Бог придумал оргазм?       — Ну?       — Потому что затрахался.       И опять хихиканье и хохот.       Вся кодла — и свои, и несколько ребят из параллели — кучковалась у задних парт, а в центре сидел Анечка, ещё бледный после вчерашнего и с помятым лицом после позавчерашнего, но вполне себе бодрый. Лиля впервые за долгое время не заметила Серафима по-настоящему, потому что сидела в той самой толпе и тоже хихикала.       Как будто это не Анечку вчера окунули перед половиной школы. Он скользнул взглядом по новоприбывшим, издал непристойный звук, словно у резко сдувшегося шарика.       — Привет, сладенькие, а вы в курсе, что такое «два кольца, два конца»?       — Ножницы, — буркнул Серафим, протискиваясь на своё место.       — Свадьба двух педиков, — опроверг Анечка, и народ весело заржал, как по команде обернувшись пожечь взглядами парней. На Родионе взгляды вяли и умирали, а вот Серафим аж зачесался от любопытных рож. Забился в угол, не удержался и таки почесался. И обнаружил то самое проклятое кольцо на своём безымянном.       — Ты!.. — Серафим злобно прокрутил перо у себя на костяшке, но снимать не стал, сам виноват, что прозевал. — Когда только успел?!       Родион скосил хитрые глаза на полоску золота.       — Во время секса.       — Не ори ты, идиот! — взвился Серафим, запечатывая рукой губы говоруна, но ребята уже потеряли к ним интерес, опять хихикая над каким-то анекдотом. — Не было такого, понял?       — А что было?       — Не-секс, — ядовито зашипел Серафим, краем глаза замечая, как Анечка показывает очередную пантомиму в лицах.       День прошёл… шумно. Анечка фонтанировал общением — он рвался к доске, даже если не знал ответов, гримасничал на переменах, лапал девчонок и донимал парней. Серафим не удержался, достал подаренный отчимом телефон и открыл вконтактную группу своего класса. На стенке висело видео вчерашнего выступления у гардероба. Под ним сам Анечка настрочил комментариев больше, чем остальные вместе взятые. Ни воплей, ни криков, только хвастливое «ну да, трахались, а вы его попку видели? Кто бы не захотел, когда такое яблочко само прыгает к тебе в руки», «я не гей, мне просто понравилось трахать красивых мальчиков», «о да, ещё как вкусно, но сосать не умеет».       Выкрутился, псина.       — Опять Контакт? — Родион перевесился со своего стула и улёгся на руку Серафима, заглядывая в экран телефона.       — Нехрен было нашей барыне по больницам валяться с нервным срывом, дабы челядь не смела устраивать без неё бунты, — жёстко отбрил Серафим, внутренне ядовито усмехаясь. На самом деле страничку создал Лёля, сам подключил её к внутриклассной группе, а потом позвонил Серафиму и с матами оставил пароль и логин.       «Меня задолбало передавать тебе все классные новости, дубина! — гневно вопил он, ввинчивая свой острый голосок в самый мозг. — И вообще, это не каменный век, чтобы сидеть в своей берлоге и не иметь связи с миром!»       Серафим морщился, но не отключался, хотя не очень-то слушал. И не очень-то жил. Та неделя, пока Родион лежал овощем в больнице, у Серафима была такой же овощной дома. Лёля, умный мальчик, не стал добавлять себя в друзья, новорождённый профиль он вообще сделал закрытым и отослал пустую болванку. Серафим с неё никому не писал, не шатался по группам и музыку тоже не слушал, но у 11-А на каникулах действительно поменяли расписание и время от времени накидывали общешкольные объявления, так что в приложение он иногда заходил. Аккаунт у Серафима появился, да, но как и весь телефон — пустой и неактивный.       …Сам Лёля в школу не пришёл.       На обратном пути Родион затащил Серафима в зоомагазин, купил там клей-герметик и дома сразу зарылся в починку лопнувшего аквариума. В тот вечер, когда Родион узнал про мать и долбал кулаком несчастный рыбий домик, он всё-таки треснул в углу, за следующие сутки спустил воду и залил пол в спальне. Петушков Серафим успел пересадить, но неподготовленная вода на пользу им не пошла и плавники теперь больше напоминали смятые серые тряпочки.       — Рыбофил, — припечатал он, но отрывать Родиона от такого богоугодного дела не стал — бездомные петушки в неудобной банке и так вылиняли до поганистого в пятнышко, просто прикрыл за собой дверь и ушёл на кухню. Немного подумал, но всё-таки достал миску и наколотил жидкого теста для блинов. Вообще, еды на кухне было полно — беременная мама теперь ела за двоих, а иногда и за троих, частенько подъедая ещё и по ночам. И готовила она, повар со стажем, намного лучше его перекусочных изысков. И блинов здесь стояло аж 2 тарелки — вчерашние, в честь побега из больницы, и сегодняшние, в честь повышения до маминой заечки.       Серафим всякий раз балансировал на грани между раздражением и самодовольством, наблюдая, как Родиона реально коротит от его стряпни. Натуральный наркоман на приходе. И не то чтобы ему нравилось быть блинным дилером, но… да, нравилось.       Отчим всё ещё тух на дежурстве, мама, видать, опять засела у новой знакомой. После приступа на новогоднем вечере Ворон заставил её уйти с работы и она от скуки принялась терроризировать общением окружающих — соседей. В их старом дворе все друг друга знали. Не так, чтобы прямо в дёсна расцеловывались — всегда находился идиот сверху, затопивший нижний этаж, или придурок, врубивший в субботу утром дрель, каждые выходные местные тётки гавкались на площадке за общественные сушилки, бабки дрались за вешенки на спиленных тополях, ребята грызлись за каток зимой и беседку для свиданий летом, первый подъезд дружил с четвёртым против второго и пятого из-за мусорных контейнеров, третий скинулся между собой, купил новые личные баки и отгородился от остального мира клумбой, с ним воевали все — и всё-таки, когда первый отчим залил Серафима кипятком, именно эти шумные, пёстрые, крикливые люди звонили матери на работу и вызывали скорую. В новом же благополучном мирке были толстые межквартирные стены, непротекающие потолки и непробиваемые железные двери. Ругались здесь только за парковочные места. Никто не выгуливал собак в детскую песочницу, не устанавливал очередей на старые деревья с грибами. И не знал имён людей, живущих под боком. Неудивительно, что мама от такой тишины полезла на стену, вернее, вломилась к кому-то в квартиру.       В спальне что-то грохнуло, продрало скрежетом по нервам.       — Ты не охренел — крушить ещё и мою спальню?! — Серафим ворвался внутрь, собираясь отметелить Родиона прихваченной из кухни сковородкой. Придурочный сидел — колени в пол, спина ровная, глаза дикие. В руках стеклянная коробка, бывшая ещё полчаса назад просто протекающим аквариумом. Теперь широкий бок был вогнут внутрь, расползаясь к краям паутиной трещин. Обычное стекло давно бы ссыпалось колкой крошкой. — Ну ты и придурок…       Родион склонил голову набок, как-то заторможено, словно не человек из плоти, а заводная кукла, сжал-разжал пальцы. У Серафима сердце подпёрло глотку — кулаки разбиты в кровавую кашу, как будто не плексиглас пробивал, а в кирпичную кладку двинул.       — Я нечаянно уронил, — сказал Родион, не отрывая глаз от стекольной вмятины. — Извини.       — Чтобы раздолбать мой аквариум, его нужно было нечаянно уронить раз десять. Или один раз с разгону специально.       Родион продолжал прикидываться ветошью.       Серафим сгонял в соседнюю спальню, как будто немного отожравшуюся мебелью, но всё ещё полупустую и жуткую, откопал в столе перекись с бинтами, залил содранные костяшки и мстительно перетянул повязками так, что даже астральный Родион скривился от боли.       — Дальше сам уберёшь, — стараясь не смотреть на убитый аквариум, буркнул Серафим.       — Завтра купим другой.       — Вот сам к отцу и потопаешь, клянчить деньги на новый и объяснять, как ты убил старый, — он забрался на кровать, споткнувшись о непривычно короткое пространство, как будто кровать на шаг переставили ко входу. — И начерта ты койку двигал, уборщица хренова?!       — Я ничего не трогал.       — Ага, и банка с петушками на компьютерном столе не твоих рук дело, и мои домашние штаны на полу тоже нечаянно оказались, и учебники на полке. Шиш тебе, а не мои блины, короче.       Он отвернулся к стенке, свернулся злым ёжиком. И заснул.       …и опять проснулся на рассвете. От протяжного хриплого стона под боком. А может и не из-за него — просто отрубился ещё до темноты, и организм, взяв своё сном, решил невовремя завести моторчик.       — Ну ты, стонущий извращенец…       Или вовремя.       В бледном предутреннем свете лежащая рядом фигура как-то отрывисто приподнялась над кроватью… нет, выгнулась острым гимнастическим мостиком. Вывернула руки, скрючила ноги, темноволосая голова запрокинулась — ещё немного и шея переломится. И начала корёжиться в рваных диких конвульсиях. А за склеенными губами, сведёнными зубами — звук: не стон, как сдуру показалось вначале, не хрип, не вопль и вообще не крик — клёкот запертого в горле воздуха. Родион раскинулся по постели перекрученным дёргающимся пауком, засучил-заскрёб конечностями. Как будто живое существо могло так корчиться и ломаться, не вопя при этом от боли.       Он слепо повернул лицо на подскочившего Серафима, даже в таком состоянии настроенный на его частоту. Чёрно-белый немой ужастик в серой спальне. Серафим перевалился через дёргающееся тело, навалился на запертую дверь, почти ощущая спиной, как Родион… занявшая их кровать тварь… сворачивает голову набок, сверлит закрытыми всевидящими глазами, сползает спиной на пол, опирается на вывернутые руки-ноги и делает неустойчивый ломанный шаг…       Дверь бахнулась об стену, обиженно скрипнув петлями. Ванная оказалась сговорчивее и впустила в себя без сопротивления. Он схватил полотенце, ляпнул его в умывальник под воду и бросился назад.       То ли стало рассветать, то ли Серафим окончательно проснулся — никаких пауков и одержимых, на коврике лежал Родион, мокрый от испарины, его всё ещё подёргивало. Серафим кое-как вклинился между стенкой и кроватью, задним числом соображая, что прошлым утром здесь ещё стоял аквариумный стол, а кровать была ýже.       — …мама…       — Лучше продолжай обзывать меня Ангелом, — присел над Родионом и пришлёпнул ему на лоб мокрое полотенце, заодно стёр ладонью вязкий испуг с собственного лба.       Подумал немного. Беда, конечно, бедный-несчастный Родион, приступ, все дела… как раз не заметит, паскуда; и пристроил ему на правую руку золотое перо.       — Что здесь происходит? — в косяке появилась одетая в ночную сорочку мать. Серафим только сейчас понял, какой шум поднял, пока ломился наружу, из ванной до сих пор звонко лупила пущенная на максимум вода. Мама увидела распростёртого Родиона, охнула и бросилась приводить пасынка в чувство.       — Успокойся, его лопатой не добьёшь, — Серафим стёк ей под ноги бессильной кляксой, подпираемый с одной стороны стенкой, с другой Родионом, в память услужливо тюкнулось, как этот припадочный спал раньше на полу.       …Мне на этой кровати кошмары снятся…       Он присмотрелся к кровати, так и есть — помпезная родиковская, только накладные валики остались в прежней спальне. Жалко, сил не осталось ругаться, будто это его размазывало в судорогах, а не Родиона…       — Мам, скажи, какого чёрта ты перетащила в нашу комнату эту проклятую кровать???       — Кому ты звонила? — Родион, ещё полминуты назад изображающий из себя дохлого лебедя, сполз с дивана в гостиной и заслонил вошедшей мачехе дорогу. Ростом они с Серафимом были одинаковые, а тот ещё пару лет назад стал выше матери на голову. Он никогда этим не пользовался, оставаясь придатком ко взрослому человеку, Родион же навис над ней, отключив улыбку и включив свои зелёные фары. Немигающие, змеиные, даже Серафиму стало жутковато.       — Ты всё ещё не пришёл в себя, — мама попыталась напомнить, кто здесь взрослый и сильный, но зябко повела плечами. — Останься сегодня дома, я позвоню классному руководителю.       — Отцу точно нет, тебе стыдно ему признаваться, что у меня из-за твоих перетасовок был припадок. А мебельщикам звонить ещё слишком рано. Так кому?       Серафим тюкнулся себе в коленки и подхрюкнул — мама, откормленная родиковым отношением, забыла, какой он на самом деле демон.       — Ну?!       — …Босому… У тебя был припадок! И если на нервной почве, это как раз его случай, он… он может…       Родион сжал кулаки, аж костяшки хрустнули. Мама посмотрела на них, обнаружила внушительные стёсы под распутавшимися бинтами и явственно вздрогнула.       — Чтобы ноги его здесь не было, — не особо шевеля губами, словно натуральная гадюка, прошипел он.       — Что за глупости, он же друг твоего отца.       — Ага, и мамин тоже.       — Родион, это слишком по-детски. Он не виноват в том, что не смог вылечить…       — Когда ты ему звонила?       — А?.. Да только что… ну… минут десять назад. Шизофрению очень тяжело…       Родион отвернулся, прерывая пустой спор, метнулся в спальню, вернулся с одеждой, перекинул половину Серафиму и принялся переодеваться прямо при мачехе. Та пошла помидорными пятнами и вылетела из гостиной.       — Сдурел? — Серафим поудобнее угнездился в диванных подушках и напоказ лениво зевнул. — Полседьмого. В школу к полдевятому. Мы за два часа сосульками станем. Переживёшь ты этого Дедмороза, не переломишься.       Родион как раз натянул брюки, подошёл к Серафиму.       И сел верхом.       Коленями в спинку, руками с боков. Закрыл в замок между собой и диваном, чувствительно сжал бёдра. Как будто это не он тут полчаса назад изображал из себя сумасшедшего зомби. Серафим сглотнул, он вдруг очень чётко вспомнил, как прошлым утром Родион наваливался на него, такой же тяжёлый и тёплый, жёг горячим дыханием шею и соединял…       — Ыыыдинах…       — И так на нём. Выбирай: или я тебя сейчас завалю и полапаю, или ты меня завалишь — и на шум драки прибежит мама, или мы уходим на улицу — и я буду паинькой.       Серафим опустил глаза и обнаружил, что ширинка у паиньки расстёгнута. И для Родионовых гнусностей хорошо, и для образа несчастной побитой овечки в глазах мамы замечательно.       — Тебе не надоело быть такой продуманной скотиной? — спустя минут пять мрачно спросил Серафим, когда они вышли из подъезда и в лицо ударил ещё незагаженный людьми колкий морозный воздух. За ночь деревья и скамейки обросли инеем, красивым, но от его вида Серафим совсем озяб и спрятал руки в рукава.       — Да ладно тебе, сам не любишь, когда он в твоих мозгах ковыряется. — Родион тоже зарылся поглубже в меховой воротник, его ворсинки уже натопырились белыми обледенелыми иголочками от осевшего замёрзшего дыхания.       — Я не люблю, когда ты такой хитрожопый. — Серафим хмуро уставился на их руки. Родион тоже посмотрел. На своё запястье, утёкшее в рукав Серафима. Когда только успел, прохиндей.       — Так теплее, — с большими честными глазами сказал он. И полез пальцами поглубже, нащупывая пальцы Серафима. Рука под рукав, в Серафима. Член под крайнюю плоть, в Родиона…       — Терпеть тебя не могу. Лапу убрал.       — А я тебя люблю, — привычно отбрехался вредитель. Может быть он даже собирался послушаться, но в пустынный двор вкатила машина Босого. Родион вцепился в руку, сдёрнул Серафима с дорожки в кусты и поволок обходным путём к выездной арке. Снаружи оказалось ещё паршивее, здесь мороз не сдерживался высотками, а фонари подсвечивали чернильное зимнее утро только вокруг себя.       — Куда пойдём, Сусанин? — Серафим всё-таки высвободился из хватки и тут же понял, что Родион был прав — рука в руке теплее. — Магазины и кафе откроются только после девяти.       — Ну… маршрутки с шести… — Родион задумчиво глянул в сторону остановки, к которой как раз подкатила газель. — И в них тепло.       Маршрутка была пригородная, с остановками в истоптанных с детства любимых местах. Можно было подождать другую, дать круг по городу и вернуться как раз к началу уроков, но Серафим потянул Родиона в эту.