Мир вращается вокруг тебя

      Когда маршрутка натужно скрипнула рессорами и остановилась, уже совсем рассвело.       Конечная. Серафим глянул в окно, узрел знакомые заляпанные непогодой хрущёвки и внутренне ехидно осклабился — балованный богатенький Родион, паньканый и залюбленный родителями, всю жизнь прожил в элитном районе, ходил в такой же лицей, и максимальное социальное дно, которое видел — это квартира Крапивы, небольшая, небогатая, но тоже в центре. В родном же районе Серафима ободранные многоэтажки не прикрывались цветастыми баннерами, а на магазины не вешали огромных неоновых вывесок-зазывалок, тусклый пейзаж раскрашивали только обклеенные разноцветными объявлениями столбы и перекрюченные от ядерных машинных выхлопов ёлочки. Даже снежные перемёты здесь были не белыми, а серыми из-за развезённой автомобилями грязи — во дворах асфальтировали разве что пешеходные аллейки. У пешеходки вызывающе чернела обожжёнными боками урна — в ней дотлевал мусор, судя по запаху бензина из нутра, горело ярко и весело, а подпалили не мимоходом брошенным бычком, а специально.       Родион с любопытством вытянул шею, чтобы вобрать в себя как можно больше местного пейзажа.       — Ух ты, всё-таки привёл меня в своё любимое место.       — Чего? — Серафим от неожиданности даже разжал кулак, которым уже нацелил двинуть Родиона, когда тот скажет гадость про его квартал.       — Таблетки, — напомнил Родион, — а в обмен любимое место, свидание.       — Ты ещё про минет вякни! — прошипел Серафим. — Это не свидание! И не моё любимое место!       — Чтобы сюда просто так приехать, такая унылая убогость может быть только любимым местом.       Серафим замахнулся и ударил. Родион по-змеиному вытек из-под удара, перехватил кулак и усмехнулся.       — Раз дерёшься, точно любимое. Не переживай, здесь правда здоро…       Серафим замахнулся и пнул.       После того, как их по дуге обошёл третий прохожий, Родион всё-таки вынырнул из своего отдельного мира и даже внимательно присмотрелся к человеку.       — Они тебя боятся? — как-то обидно удивился он.       Серафим оскалился в хищной ухмылке, обернулся и даже послал обошедшему их парню фак. Парень послал ответный. Неудачное время — как раз вся местная шушера выползает в школу.       — Просто не любят. Конкретно этот от меня дважды получал по щам, и оба раза позорно, поэтому обходит десятой дорогой… Кончай так удивляться. Бойся меняяя! — Он загрёб снег, запрыгнул Родиону на закорки и с победным кличем намылил.       Тот зажмурился, задеревенел. И снова ни черта не ответил.       — Слушай, ты издеваешься, что ли? Сейчас-то что не так?! — Серафим сполз с Родиона и от досады опять замахнулся кулаком. Родион опять перехватил.       — Всё нормально.       — Ну так какого фига ты себя ведёшь, как кусок говна? Или тебе надо мной можно издеваться, а со мной побеситься — так не царское это дело? Ни подушками помахаться, ни снежками покидаться, тьфу на тебя!       Родион задумчиво соскрёб остатки снега с лица.       — Я не знаю правил, — как всегда не стесняясь своей очередной придури, ответил он.       — Да какие, блин, правила! Берёшь снег в руку — намыливаешь вражине харю.       — А где мыло?       — Это снееег!!! Просто так говорят, чудовище! Им натираешь! Или ещё как-нибудь. Фантазируй, у тебя с этим проблем нет. О! Помнишь, как Вадя Лёлю у школьных ворот валял? Ну вот, из той же оперы.       — Он его не валял, а снегом кровь с лопнувшей губы замывал.       — Да ну, Вадя не…       — И постоянно по мелочи помогает. Видел, как они позавчера цапались у гардеробной из-за подкладки? Если бы ты пришёл в такой тощенькой ветровочке, я бы на тебя вообще шубу натянул.       — Гонишь…       Ворот вгрызся в горло, на мгновение выстудив загривок морозным воздухом, а потом за шиворот завалился ком противного рыхлого снега, мгновенно проморозив весь позвоночник.       — Кажется, я понял, как «мылить».       — Сы-сы-сыкатина!       Родион радостно зачерпнул ещё пригоршню, снег поднялся куском, прихватив с собой часть дёрна. Серафим понял, что сейчас его и намылят, и поваляют, и слепят из него снежного ангела, а то и снежную бабу, развернулся и дунул вверх по тропинке, в свой старый двор, выстлавший приветственную дорожку из разъезженной застывшей грязевой колеи.       Самым чудесным в облинявшем на зиму грязно-снежном дворе было то, что Серафим его знал, а Родион нет. Они пропетляли между теплотрассой и крючколапыми безлистыми деревьями, вбурились в заросли молодых тополей, свернули за угол. Дорога была грунтовая, а земля мягкая, лет 10 назад убитая каким-то тяжеловозом до состояния ямы. С весны до осени она превращалась в лужу. Затёртая в тени между пятиэтажками, она не выдувалась ветрами и не выпаривалась солнцем, разливаясь от края до края в болото, так что проехать могли разве что джипы, и те не всегда. Джипов здесь было мало, а хозяевам их было жалко, поэтому дорогу давно забросили и выезжали в город с другой стороны. Зимой же лужа превращалась в место паломничества всей окрестной школоты — широченный длиннющий каток. Опекали его задаваки из третьего подъезда — подливали где нужно воды, мылили шеи придуркам, которые проламывали лёд или раскатывали дорожки в самую землю, гоняли штрафников, вредителей… и Серафима.       Пожалуй, время всё-таки удачное, чтобы сюда приехать — как раз вся местная шушера уползает в школу…       Серафим разогнался и прыгнул на лёд. Вжухнул ветер в ушах, он пролетел раскатанную до блеска полосу, но даже его разгона не хватило, чтобы проскользить её до конца. Сзади послышался хруст снега под ботинками, вопль и звук падения. Серафим обернулся, полюбовался распластанным Родионом, подкатил и медленно, со смаком запихнул ему за пазуху снежок.       — Ибо нефиг! — назидательно сказал он и попытался удрать.       Родион даже не пошевелился, но Серафим распластался рядом от его подножки.       — Ибо нефиг, — согласился Родион и, кажется, улыбнулся.       У Серафима перехватило дыхание, что-то лёгкое и звонкое разлилось между рёбер, то ли забытое из детства, то ли придуманное сейчас.       — Еба, опять на нашем катке помойный Кот завёлся.       Серафим поморщился точно от зубной боли.       — Шли бы вы мимо, а?       — Да мы бы и шли, если бы тут говнишком не воняло. А так пришлось сворачивать, убирать, пока не нагадило. Кого это ты там приволок? Раньше с тобой только шалавы водились. — Собеседник вполз в поле зрения. Невысокий, скорее даже мелкий, парень в напоказ расстёгнутой «для крутости» куртке и чёрно-белых джинсах с модным эффектом градиента, чтобы ноги выглядели подлиннее. Второй парень стоял за ним серой стеной, удивительно неприметный для громилы.       Серафим эту парочку терпеть не мог.       — Неужели до сих пор бесишься, что Галя даёт мне, но посылает тебя? Ты эт брось, я не виноват, что твой стручок ей никуда не достаёт.       Мелкий заскрипел зубами. Серафиму он был едва до плеча, но всегда оставался наглым и громким, потому что имел за спиной здоровенного брата, которому до туда же едва на цыпочках дотягивал сам Серафим. Брат был неразговорчивым, проворным и, в отличие от остальных дворовых, небрезгливым, так что чаще всего он Серафима и месил. У Серафима при виде него, не такого моднявого, без пафостных расстёгиваний и в шапке по самые глаза, даже рёбра памятливо заболели, об которые громила чесал когда-то кулаки.       — Санёк небось звякнул, что меня видел? — он поднялся, незаметно сшагнул в сторону, где сцепка со снегом получше. Родион продолжал лежать, только напружинился. — Ух ты, десять минут и уже здесь.       И дожал, чтобы наверняка довести:       — Фигово, раньше за пять прилетал. Разучился подлизывать главному?       Сработало. Взбешённый коротышка прыгнул, забыв натравить телохранительствующего родственника. На то и был расчёт. Родион принял его грязными подошвами на белую джинсу, подсёк, уронил и отпихнул под ноги уже бросившемуся на выручку второму братцу. Тот инстинктивно попытался переступить или перепрыгнуть, конвульсивно дёрнулся, споткнулся и шлёпнулся сверху.       — Ууурод!..       — Всего лишь мой брат, — постскриптум представил Серафим, схватил Родиона, который уже поднялся и заносил кулак для контрольного удара в голову, и потащил в родной двор.       — И много у тебя фанатов? — Родион убедился, что никто за ними не погнался, расслабился и опять с любопытством завертел головой, вбирая в себя пейзаж от заросших снегом косматых черёмух до облупленной скамейки у подъездной ступеньки.       — Полный двор!       — Что ты им всем сделал?       — Долгая история, но если самую суть: они с детства топтали моих снеговиков, а я убивал им за это каток.       — Мощно.       — Я клялся мстить до седьмого колена! — Серафим поколдовал у металлической двери, вспоминая пин-код, отпер и вошёл в свой подъезд. — Заходи. Или наконец начал меня бояться?       …В старых хрущёвских лабиринтах деревья росли с самой их постройки в прошлом веке и успели превратиться в филиалы если не лесов, то хорошо запущенных парков. Серафим часто выбирался на крышу и смотрел на зелёные лиственные шапки. Не то чтобы он упивался никомуненужностью, одиночеством и прочей фигнёй, но выше пятого этажа жили только птицы и ветер, иногда с ними общаться было куда легче, чем с остальным миром… Ну, и они ни разу не выдали его тем, на чьи квартиры он иногда — во имя кровавой мести или по нужде — отливал с вершины мира.       — Я думал, ты покажешь мне вашу старую квартиру, — заметил Родион, одышливо расползаясь по заснеженной крыше и удивлённо разглядывая частые крючья переросших пятый этаж вязов. Серафим выбрался из лаза и свалился рядом. Лифтов здесь не водилось, ходить же пешком один не умел, а второй разучился. По последней лесенке, приваренной уже к выходному люку в потолке, они выползали из последних сил.       — Ты её видел, она как раз под люком.       — Без железной двери и с обгорелой деревянной?       — Угу. Даже знать не хочу, кто там сейчас живёт.       — И живёт ли. Так разве что над съёмными можно издеваться во время попоек.       Серафим отвернулся, прекращая неприятный разговор, Родион почувствовал его настроение, а может ему просто были одинаково интересны и квартира, и крыша.       — Часто сюда поднимался? — Он скользнул взглядом по будкам вентиляционных шахт, когда-то просто железным, а теперь проеденным ржавчиной, и по останкам крепёжных оснащений, тоже железных и ржавых, к которым в докабельные времена крепились антенные рогульки или спутниковые блины. Может, крыша и открывала красивый вид, но сама была концентрированным кошмаром, даже снег не спасал.       — Бывало. Иногда после школьных собраний от мамы прятался или тоже от мамы — после встреч со своими… хе… фанатами, когда они мне табло начищали до синяков.       — Что вы всё-таки с ними не поделили? Ту девчонку с розовыми стрингами?       — Пф, наша нежная дружба не мешала Галке перепробовать всех местных уродов. С некоторыми она зажигала так же регулярно, как и со мной. С тем же Саньком.       — Который тебе факи показывал?       — Угу. Мудила тот ещё. Как-то раз перетопил щенков у дворовой суки, ну, приблудной. Давно было, ещё до общей чиповки, я тогда седьмой класс заканчивал. Она к нам пришла уже с пузом, большая такая, лохматая. Мы её всем подъездом подкармливали. Дворняга, но умная — на людей не нападала, я вообще не слышал, чтобы она рычала. Натаскала себе картона в подвал и там ощенилась. А этот выродок дождался, пока она свалит, и всех кутят перетопил, даже ведро приволок, скотина.       — Откуда знаешь?       — Пришёл на них посмотреть, а он уже последнего булькнул. Орал мне потом, что нефиг приваживать всякую блохастую холеру. Мы с ним там прямо и подрались.       — Ты его сделал?       — Его сделала вернувшаяся собака, хотя вряд ли она целилась, моей заднице просто повезло увернуться. Но я ему этого не говорил и он до сих пор думает, что я её науськал.       — А второй раз? Ты говорил, что дважды его позорил.       — Коты. Тоже бездомные. Через год после той истории со щенками. Он развлекался с парочкой таких же отморозков, как и сам. Такое, знаешь, когда кошаку позвоночник вытягивают до хруста и отпускают в стену, и он сам начинает лупиться башкой в камень, пока мозги не вылезут. Я после операции был, вроде уже в себе, но ещё без сил — меня в тот раз кто-то левый штопал, не твой батя, я тогда вообще долго восстановиться не мог — ну, короче, я полез в драку и он мне навалял. И, такой, лежу уже с побитой харей, смотрю на этого дохлого кота, на его вылезшие глаза и кашу из башки, на кровавую кляксу в кладке, и меня просто начинает выворачивать фонтаном. Прямо на Сашечку. И всё на глазах его дружков. Догадайся, кого потом остаток весны чморили Обрыганом с моей лёгкой подачи? Жалко, он потом укатил в летний лагерь, а когда вернулся, кличка уже отклеилась.       — И что, со всеми дворовыми у тебя вот такие интересные истории?       — Ну, с кем-то да, кто-то боялся ещё после нападения с ножом на отчима, а кто-то просто старался меня не трогать, потому что остальные доставали и остальных было больше.       — Теперь понятно, почему ты такой дикий — с таким-то бурным детством, — хмыкнул Родион.       Серафим пожевал губу, неуверенный, стоит ли поднимать разговор, и хочет ли он вообще услышать ответ.       — Почему ты не рассказал мне про наше общее детство? Ты явно меня вспомнил, когда увидел шрам. Именно тогда, потому что до этого мог засунуть мне в рот чёртовы Галкины трусы, а потом у тебя резко потекла крыша. Почему ты не рассказал?       — …Потому что я не хотел, чтобы ты смотрел на меня как на друга детства.       — Что в этом плохого?       — У дружбы есть граница, у чужих людей нет. Если бы мы были друзьями, мне пришлось бы улыбаться Лиле на вашей свадьбе и нянчить ваш будущий приплод. Я бы танцевал вокруг с бубном, боясь тебя обидеть, радовался семейным встречам по воскресеньям и перебивался дрочкой на твою фотку в телефоне. Мы не друзья, понял? И не братья. Я защищаю тебя, мщу за тебя, дорожу и интересуюсь тобой не потому, что сошлись наши родители или мы провели сутки в котельной. Я тебя люблю, я тебя хочу, мы — пара.       Серафим вдруг понял, что безумно замёрз на снегу, его аж колотит. Сам виноват — заигрался, расслабился, на откровения потянуло.       — И не вздумай обижаться, — с привычной бритвенной прямолинейностью продолжил вколачивать в него свою истину Родион, — если ты обидишься, это как раз и будет то, что я сказал — дружба и её границы, из-за которых ты себе и позволяешь на меня дуться.       — Между прочим, в «парах» тоже бывают обиды, — огрызнулся Серафим, поднимаясь.       — И это именно такая обида, любимый? — искренне, потому издевательски, спросил Родион.       — Чтоб тебя перекосило, — так же искренне ответил Серафим, но уже действительно без обиды. Спасибо Родиону — вовремя одёрнул.       Крыша у хрущёвки была плоской, а парапет низким, поэтому снег, даже нехоженый и неубранный, едва-едва прикрывал чёрный битумный наст — остальное выдулось и вымелось ветрами.       Родион подобрался к краю, глянул на двор — утыканный деревьями, кустами и зарослями тополей, в центре детская площадка и беседка, отгороженные от общих снежных завалов выкрашенными машинными покрышками. Обычный себе двор, почти один в один Крапивин, который Родион видел почти каждый день последних почти три года.       — И всё-таки это твоё любимое место.       — С чего бы это? Ты где-то засёк табличку с указателем?       — Мы сюда час ехали. Если тебе хотелось побегать по обычным крышам, можно было просто подняться на нашу.       — Знал бы — так и сделал. Это просто одно из немногих мест с бесплатным входом, которые я знаю, уймись.       — Тогда у нас свидание?       — Тебя перемкнуло? Это не-свидание, не-любимое-место, ключевая приставка «не», понял?       — А что тогда без «не»? Минет?       Серафим швырнул снежок, Родион нырнул за вентиляционный домик и продолжил вещать из-за него.       — Ну, минет тоже часть свидания, если что. В принципе, я не против, хотя здесь и прохладно, но ради такого дела…       — У нас НЕ свидание!!! — Серафим перевалился через воздуховод, шлёпнулся прямо на Родиона, вмял того в снег, скомкал снежок и запихнул в рот. — Вкусно, Снегурочка?       — Всё-таки снежные игры слишком странные, — покорно прожевав затычку, заметил тот.       — С какой ты планеты? У меня тоже не было друзей, но биться на снежках или подушках — такому даже учить не нужно.       — Всему нужно учить, — тихо ответил Родион, как-то очень отчётливо прячась за ресницами, — даже поцелуям… Научишь?..       И Серафим вдруг понял, что до сих пор сидит на нём сверху, согнувшись в три погибели и почти утыкаясь носом — потому и ресничные веера такие отчётливые.       — Я тебя сейчас!..       По-хорошему, нужно было бы двинуть как следует за все эти фокусы, но, судя по наглой роже, на то и был расчёт. Серафим скользнул по напрягшимся бёдрам, усаживаясь поудобнее, и напоказ облизнулся.       — Не заговаривай мне зубы, почему ты не умеешь играть в снежки? Расскажешь — научу целоваться.       — В детстве я повредил левую руку, а пока она заживала, отучился от всяких дурачеств, — тут же на одном дыхании отрапортовал Родион.       — Как-то тупо, а ну давай поправдивее легенду. — Серафим поёрзал, Родион глухо закусил губу.       — …Мама переучала меня с левой ведущей руки на правую и стегала по пальцам линейкой, если я что-то делал не той рукой — ел или играл. Иногда распарывала до мяса. Как-то раз нечаянно перебила мне вену, еле остановили кровь. Я потом долго ходил с перевязками и ничего не мог ею делать. Как раз и переучился.       Серафим притих. Он не знал, как реагировать на такие откровения. Его мама максимум пыталась лупить дерматиновым ремнём, и то после родительских собраний, и то ни разу так и не попав.       — Я сам виноват, — почти правильно понял окаменелую статую на своих коленях Родион, — елозил рукой и подставил запястье. Ну, игры мне и раньше были не очень интересны — они шумные, а у мамы часто болела голова, не играл — и не надо.       — И ты… всё равно её любишь?       — Ну да, она же как лучше хотела, просто нечаянно получилось.       — А… Родион Игоревич?       — Он возвращался, когда я уже спал, а уходил, когда ещё спал. Он не в курсе.       Серафим всё никак не мог переварить, а Родион подтянул его поближе и, как ни в чём не бывало, подставился под губы.       — Научи, как тебе нравится, ты же обещал…       — Значит, слушай и запоминай. Всегда начинаешь снизу. Сюда смотри, видишь, как я придерживаю руками? Здесь и здесь. Лапы свои дай, блин, вот так ими нужно брать: осторожно, но крепко. Не переплетай с моими пальцами, ну! Балда. Прокатываешь ровненько и захватываешь всё больше и больше. Сильнее. Ты мне на ногу наступил! Кому тут ещё должно быть неудобно — тебе, неумёхе, или мне, что я вообще подписался такому учить? Достаточно. Теперь второй… Не упирайся коленом. Прогнись. Ага, здесь почище будет, только не увлекайся, а то промокнешь. И на ноги мне не наступай, боже! Давай дальше без моей помощи… Я вообще руки уберу. Не стискивай так! Ы, ты аж взопрел, какая прелесть… Только не урони!       Родион кое-как поднял наверченный ком снега на тулово снеговика. Голова его была того же размера, что и средняя неряшливая куча, поэтому покосилась и изрядно просела под своим весом, эдак задумчиво склонившись с парапета и воззирая на двор. Родион, не бледный и не смуглый — раскрасневшийся и розовощёкий — оглянулся на Серафима за похвалой.       — Ну, неплохо. Если бы раза в полтора меньше, было бы куда легче, но вообще, в квадратном снеговике что-то есть… но ты всё равно извращенец! Скрути ещё две мелкие культи и прилепи с боков. Да не спереди-сзади, а с других боков. Это типа руки, а не хвост и…       В рюкзаке нашлась бутылка с водой, из пробки сделали красный алкашеский нос, из накиданных с деревьев веток смастерили стоящую дыбом шевелюру, ещё одна кривая коряга стала ртом, для глаз наскребли ржавчины и просто вымазали вдавленные дырки. Серафим подумал-подумал, проколупал дно в бутылке и таки приткнул снеговику спереди снизу.       — Прикинь, когда начнётся оттепель, он на всех во дворе помочится, — хихикнул и тут же подавился смешком — Родион подошёл и поцеловал. Быстро схватывает, зараза. И настроение чует как собака, в другое время и другом месте Серафим психовал бы из-за кольца, опять невесть как очутившегося на пальце, и не растёкся бы в довольной покровительственной улыбке после поцелуя с парнем. — Уже лучше, но зубы тоже спрячь, у меня такое ощущение, что ты хочешь меня сожрать, а не поцеловать.       — А я и хочу. Но на свидании только поцелуи.       — Это не свидание.       — Это оно. Ещё и в любимом месте.       — Тем более нет.       — Не обязательно озвучивать, чтобы это было так.       — Тогда какого фига ты постоянно озвучиваешь свою любовь?       — Мм, потому что иногда это всё-таки нужно. Хотя бы чтобы ты привык…       — Придурок.       Весной крыша замыкалась в зелень и двор превращался в закрытую экосистему, отрезанную от остального мира деревьями и бетонными панелями, разве что новенькие высотки протыкали задымленные небеса, напоминая, что эта маленькая вселенная не единственная, и где-то там в шумной толчее тоже есть люди. Город жил и дышал механическим шумом, но сквозь запушенную листьями крону фильтровались и глушились даже истеричные вкрапления сирен. Зимой же, когда деревья лысели после осенней линьки, границы размывались — прошитые артериями дорог кварталы вырастали до самого горизонта. Всё вокруг было тусклым и грязным. Но волшебно бескрайним…       Четверг. Пятница. Выходные…       Зима, начавшаяся склоками и бедами, медленно переваливала за середину. Петушки таки выжили. Родион действительно купил для них новый аквариум, сам, без помощи отца — он прихватил с собой Крапиву и они куда-то ушли, а когда вернулись, у него хватило денег и на новый бак, и на систему очистки, и на грунт, и на лампу с водорослями, и на искусственные кораллы с ракушками. Как выяснилось, и на новых подселенцев тоже — ярко-оранжевых с золотыми крапушками. Петушки распушились, сбились в общую стайку и, на радость одному хозяину, назло второму, передружились уже через пять минут. Серафим согласился не орать и не спускать их в унитаз, но взамен натянул Родиону злополучное кольцо.       Отчим устроился по совместительству в какую-то частную клинику. Можно было бы позлорадствовать, что новому папочке просто надоел семейный гадюшник и он всеми силами держится от него подальше, но в свободные от работы вечера Ворон выкуривал всех домашних из их закутков и сгонял в гостиную к телевизору. Серафим так и не понял, когда началась эта их семейная традиция игра, но первый, кто приходил, ставил то, что обязаны были смотреть остальные. У Серафима на душе были зима и война, он включал «Игры престолов», мама пришла в себя после нескольких серий откровенки и расчленёнки, помялась-пожалась — и разбавила «Друзьями», Родион откопал «Тома и Джерри» и тоже влил в общую солянку. Отчим ничего не выбирал, он всегда смотрел всё и никогда ни на что не жаловался, как и на новогодних каникулах. Потом как-то незаметно в винтажной вылизанной от пыли и крошек гостиной появилась тарелка с бутербродами, с которой вечно голодная беременная мама расставалась только идя в туалет. К тарелке добавились чашки чая, красивые, сервизные, на подносе и на кофейном столике, чтобы в тон к музейной чистоте и приличиям. Потом просто кружки с подставками, разноцветные и разнокалиберные, из прежней квартиры Котовых. Как-то незаметно чистоплюйская гостиная обросла закусками, фантиками и ароматом кофе, который, как финальную точку, однажды принёс сам Ворон, и выпил вприкуску с — фу, кошмар! — простолюдинской сырной косичкой.       Школьные бурления улеглись, но Лёля в класс так и не дошёл — тонкая ветровочка сделала своё чёрное дело и он слёг с температурой. Крапива наорала на него, потом наорала на Родиона, потому что он посмел довести себя до больницы, а после больницы посмел не сразу показаться ей на глаза, потом наорала на Серафима, чтобы просто не расслаблялся. У Крапивы было дурное настроение, помноженное на кучу подработок, в которые она ушла с головой, как только Денис уехал на сессию. Крапива не была сентиментальной, в квартире не осталось его вещей — ни одежды, ни зубной щётки в ванной, даже запах одеколона был безжалостно забрызган освежителем. Всё стало, как привык Серафим, как будто третий человек здесь никогда и не жил. «Свалил сам — нефиг захламлять моё пространство своими пожитками. Не рыдать же по этому вороватому мажористому инвалиду», — отбрила Крапива и улетела на очередное суточное дежурство в каком-то супермаркете, но почему-то Серафим был уверен — её обострившаяся сварливость тесно связана с отсутствием того самого вороватого мажористого инвалида.       Пока Лёля отлёживался дома, Анечка терял лицо в классе. Народ, обсмаковав интимные приключения одноклассников, вдруг обнаружил, что второго участника нет уже неделю, вспомнил, как Анечка страстно засветил в него кулаком в последнюю встречу, и внезапно история «он бегал за мной хвостиком и сам просил» обросла вопросами «а точно просил?», «а точно давал без кулаков?»; Анечка скрипел зубами, но улыбался.       Лёля улыбался, но в школу собирался со скрипом. Двадцатого января, в понедельник, когда у него уже точно не было температуры, соплей и даже слабости, а на уроки он так и не явился, стало ясно, что тащить его придётся силком. Вот только ослиное упрямство пополам со страхом сделало костлявое Лёлино тельце неподъёмным. Серафим пыхтел, ругался, запугивал, но вытащить его из квартиры не мог.       Двадцать первое января, двадцать второе, двадцать третье…