Мир вращается вокруг тебя

      — Это, конечно, пальцем в небо, но давайте смотаемся на дачи? Вдруг они опять там?       — Герыч не страдает меланхолией, чтобы тот же праздник праздновать в том же доме. Скорее всего, осенью у них просто не было денег на съём квартиры.       — У них и сейчас нет, Анька жаловался по телефону, что его отец залупился. Не дал машины — значит и денег тоже.       — Думаешь, один Анечка спонсирует?       — Я просто что-то думаю… А ты какого чёрта молчишь???       — Потому что проще пойти к Крапиве и покаяться. Пока здесь Денис, они быстро найдут любую шушеру.       — О да, твоя любимая политика — припахать взрослых на поиски…       — А разве она не действенна?       — То есть, пока тебе оно не выгодно, ты и пальцем не пошевелишь?       — Просто подключить Дениса и Крапиву логичнее, чем разбираться самим.       — …Анечка засосал меня в туалете. Я потому и выбил ему кусок зуба. Всё ещё не хочешь его найти? — Серафим смачно щёлкнул языком, любуясь, как меняется лицо у Родиона. Не слишком прошибаемый Вадик тоже округлил глаза. — Ну, какие варианты, кроме дачи? Давай подключайся. — Зачем ему кровь из носа нужен неуступчивый Родион под боком, когда обычно отсутствие было предпочтительнее, он предпочёл у себя не допытываться.       — Нет, они на даче.       Серафим и Вадик обернулись на голос, Родион только прищурился. Из чернильной тени многоэтажек вышла явно смущённая Лиля.       — Анечка в последнее время расклеился, я хотела вытащить его на ночной марафон ужастиков в кинотеатр, а он сказал, что все выходные будет на даче… Что?!       — Долго нас слушала?       — С самого начала, — опять заложил Родион, — она от подъезда шла за нами, не захотела объясняться с Крапивой.       Лиля в ответ скрутила фак, расписавшись в его правоте.       — Такси вызовем или дождёмся маршрутки? — не стал отвлекаться от главного Вадик.       — С маршрутки мы потом утопимся в снегу, пока будем добираться до самого дома, — возразил Серафим. — А такси затребует не меньше косаря, это если только в одну сторону, а нам в обе — уже два. У нас при себе денег нет, либо ты сам разбиваешь домашнюю копилку, либо ждёшь, пока мы смотаемся домой и наскребём по сусекам, но предупреждаю, больше штуки всё равно не наскребём.       — А если попросить твоего брата отвезти? — Лиля поняла, что ни гнать, ни лупить её не собираются, и осмелела.       — У него ночное дежурство.       — Он ездит на служебной машине, а домашняя простаивает. И у вас похожи лица, ты же сам мне рассказывал, что на Новый год гонял по городу с его правами. И в клуб мы по его паспорту всегда проходили.       — Да, но тогда меня никто не остановил, мало ли, вдруг запалят.       Серафим с Родионом переглянулись, явно одновременно вспомнив Босого и как он рассекал на машине без прав.       — По Октябрьской сняли посты. Как раз выезд за город.       Вадик немного подумал, но всё-таки кивнул.       — Я с вами! — окончательно расхрабрилась Лиля, когда недоугонщики дождались Вадика с ключами и вскрыли Хонду.       — Ещё чего, иди домой, и чтобы в тёмные переулки по дороге не заходила, — урезонил её Серафим.       — Думаешь, раз я девчонка, то бесполезная?       — Просто тебе там не место.       — Вадь! Скажи ему!       Но помощь внезапно пришла от Родиона.       — Пускай едет.       — Сдурел? — в самое ухо ему зашипел Серафим. Лиля, пока парни не передумали, быстренько прижухалась на переднем сидении, чтобы не мозолить лишний раз глаза, и тихонько тыкала телефон, видать, пыталась достучаться до Анечки. — А ну как с ней там что-нибудь случится!       — То есть, тебе всё равно, если что-нибудь случится со мной? — обиделся Родион. Наигранно, но Серафим плюнул спорить и вопрос больше не поднимал.       …За городом повалил снег, лохматыми ленивыми хлопьями зашторивая дорогу и другие автомобили. Хонда еле тащилась, Вадик нервничал, Серафим чесал нервно зудящую спину. Родион осторожно тронул его за пальцы и, чтобы с передних сидений не было слышно, спросил:       — Что там случилось, на даче? Я думал, ты его недолюбливаешь, потому что он тебя сдал, но ты бы сейчас так не дёргался. Что было?       Серафим хмуро посмотрел на Родиона, но решил, что тот не вынесет чужой мусор в люди, и всё-таки ответил.       — В семье, в которой я жил, была дочка, и она попала на такую вот вечеринку. Я засветился, когда мы с её братом забирали Машку. Она… короче, они там не только пьют и кайфуют. Её опоили, может ещё чего подмешали, потому что когда мы подъехали — она чуть не сиганула из чердачного окна, а через пять минут уже была в отключке, и ещё через пять выблёвывала желудок у машины. И Анька тогда был с ней… ну… не один. Теперь понятно, он был обдолбан — даже не понял, что так нельзя, но, видать, недостаточно заторчал, раз на следующий день меня всё-таки вспомнил и заложил твоему папе.       Родион откинулся на сиденье, переваривая и наблюдая за сумрачным Серафимом.       — То есть, когда ты удрал, в доме была девушка…       — О боже, ты серьёзно???       — Красивая?       — Очень!       — И ты с ней…       — Мечтал об этом, да!       — О чём ты там мечтал? — вклинилась Лиля, вынырнувшая из мрачного оцепенения от внезапных громких воплей за спиной. Даже Вадик как-то отмер и прибавил газу.       — Придушить вот этого, — злобно кивнул на Родиона Серафим, тот отвернулся к затянутому снегом и темнотой окну и сделал вид, что здесь ни при чём.       Салон опять затянуло выматывающей тишиной.       — Слушай, Лиль, — вдруг ожил Родион, — у тебя же есть шоколадка? Дай.       — Зачем?       — Ангел хочет, а попросить стесняется.       — Я?! — аж подпрыгнул Серафим. — Сдурел? Да я их даже не люблю!       — А чего тогда так пристально смотрел, как она хрупает?       — Я не хрупала! — возмутилась уже Лиля.       — Ну не Вадик же тихонько сухариками шуршал… — опять вбросил Родион.       — У тебя есть сухарики?       — Дай!       — Сдурели? Я за рулём!       — А на панели вскрытая упаковка…       — Это ещё от Олега!       — Ну так гони сюда!       — Сами берите, психи!       — Отлично, Лиль, ты там ближе.       — Так я по-твоему шоколадку на крысу лопала? Вот тебе шоколадка — целая, видишь?! — а сухарики мои, выкуси!       Когда они вкатывали в дачный посёлок, Серафим и думать забыл грузиться прошлым. Родион сделал своё тёмное дело — отвлёк — и опять тюкнулся в стекло, о чём-то думая и рассеянно проверяя карманы на куртке.              Злополучная дача опять заливалась музыкой и огнями, как будто случился сбой в Матрице и Серафиму прилетело дежавю. Он даже отважился мельком взглянуть на чердачное слуховое окно, но Лёля из него не выскакивал, и вообще по случаю зимы оно было заперто. Перед воротами Лиле, как она ни возмущалась, Вадик натянул на голову свою шапку, а яркий красный хвост скрутил и вправил за шиворот, чтоб не привлекал внимания, и вообще цыкнул, чтобы затёрлась им за спины.       Свет закончился в прихожей, здесь его оставили как путеводный маяк для прибывающих, в комнатах и коридоре горели только светодиодные диско-лампы, взрывающие сознание пляской цветных пятен — по стенам, потолку, ломающимся в танце людям. Пахло пиццей, сигаретами и знакомой ещё по новогодней вписке терпко-сладкой дурью, то ли пластиковой, то ли базиликовой. И от запахов, теней, бликов и вспышек, от разрывающей перепонки музыки и гула голосов голова мигом пошла кругом.       — Чего застыли? Раздевайтесь, а то запаритесь, — хихикнула какая-то девица в брюках и бюстгальтере. Музыка въедалась в самые мозги и они девицу не услышали, но поняли. Снаружи от мороза на реке трещал лёд, а внутри от сладко-вонючего дурмана кровь начинала кипеть даже у тех, кто не присасывался к водникам и бульбуляторам.       Эта вписка и близко не стояла с новогодней, где в квартиру набилось всего шестнадцать душ, и все знакомые. Здесь народу было — яблоку негде упасть. И если их одноклассницы могли себе позволить расплатиться трусиками с аттракционщиком, то это не значило, что одноклассники, даже пьяные в щи, полезли бы распускать с ними руки. Здесь же парни безнаказанно запускали пальцы под юбки гибких фигурок, девчонка на диване только хихикала, когда ей расстегнули рубашку, залили грудь сливками из баллончика и принялись слизывать, а одна длинноволосая фея сама разделась до кружевного мини и самозабвенно извивалась на столе среди пластиковых стаканов и бутылок с градусами, изредка позволяя целовать себя в колено подтянувшимся на сольный концерт поклонникам.       Лиля высунулась из-за своих спутников, оценила доступные прелести и сморщила любопытный нос.       — Фу!       Родион дёрнул её назад, склонился и что-то прошептал на ухо, Лиля напряжённо кивнула — всё-таки его она побаивалась.       — В прошлый раз там было, — Серафим указал на чердачный люк, но выдвижная лестница, которая раньше его подпирала, теперь была собрана и пришпилена к потолку закрепами, чтоб не мешать толпе.       — Не вариант, — отмёл Вадик, — она только снаружи так задвигается, а внутри вряд ли кто-то согласится сидеть без возможности выйти самостоятельно — в таком шуме ни до кого не доорёшься.       Серафим выхватил проходившее мимо тело, не совсем трезвое и не совсем одетое — от пояса и выше на нём были только росписи губной помады, видать, успел заснуть, за что и поплатился.       — Видел здесь парня? Здорового, высокого, с ним ещё мелкий патлатый, такой… на девушку похож?       Тело покачало головой.       — А где хозяин хаты?       Неопределённый кивок.       — Оставь его, — Вадик, более привычный к искажённой цветомузкой реальности, сам обнаружил Анечку, тот сидел в кресле-мешке и хлебал пиво, одобрительно поглядывая на настольную стриптизёршу.       — Хоба, Вадь, ты тоже здесь? Надо было сказать — вместе приехали бы, — почти обрадовался приятелю Анечка, когда тот завис над его креслом, но потом заметил остальных. — Эти здесь что забыли?       — Где Лёлич?       — Чего?       — Где он?       — Да мне откуда знать… Ты из-за него приволокся, что ли? Совсем свихнулся?       — Его нет дома, телефон отключен.       — А где в этой истории появляюсь я? Мало ли куда его унесло. Ещё и группу поддержки с собой притащил, — Анечка полоснул взглядом Серафима и Родиона. — Как только без Лили обошёлся…       Серафим и Вадик недоумённо обернулись. Лили за спиной не было. Но испугаться потери подружки не успели: она завопила где-то из глубины коридоров, переорав надрывающуюся музыкальную установку.       — А ну откройте, сволочи, я всё видела! Ребята-а, сюда-а!!!       Ломилась она, как оказалось, в ванную комнату. Вадик снёс дверь с разбегу, всего на секунду скривился от боли в ушибленной ноге, и тут же его перекосило уже в приступе тошноты.       — Я на тебе-е, как на войне-е… Ну вашу, блядь, мать! Не дёргайте, и так как на скачках…       — Гы, жеребчик…       — Выродок.       — Чур, я с тобой следующий.       Комнатка оказалась просторной — вместила пятерых, слившихся в своей безумной оргии прямо на залитом красно-белой пеной кафеле. Девица, голая и распалённая, вертелась в самом центре из клубка тел, давясь матами и смехом, выгибалась и насаживалась. Двое парней, мокрых, но одетых, перетягивали за руки более удачливого третьего, голого, на котором самозабвенно скакала любовница. Он фыркал, стонал, но был слишком занят, выпутываясь из её волос и сочных грудей, чтобы высказаться. Последний, тоже одетый, и тоже мокрый, как будто до секса они все побарахтались в ванной — да нет, точно побарахтались, она до сих пор стояла в белых облаках взбитой пены, — пристроился сзади и навалился на девку. Нижний застонал под двойным весом.       Серафим оказался слишком трезв, чтобы с хохотом вытащить телефон и врубить видеосъёмку, как какой-то мимокрокодил из коридора. И истошно вопить, будто его режут, как кто-то из нутра гостиной, он тоже не стал — обычная картина на вписке, хотя и немного ядрёная. Вадик завис следом. Наверное, просто белый свет экономки оглушил только-только привыкший к дискотечным огням мозг… А вот Лиля, благополучная, правильная и вообще морально неподготовленная девственница, влетела внутрь и с разгону вцепилась в мокрые патлы развратницы.       — Слезь с него, потаскуха!       — Вы чо, бля?..       Они сцепились и выкатились в лужу. И тут у Серафима потемнело в глазах. Верхний не девчонку трахал, а вбивал в нижнего стеклянную бутылку. И красно-белой пена была не из ванной, а окрашивалась от человека, распятого межу парнями. Его Серафим узнал не по кукольному лицу — оно тоже было в красном и маслянистом, с какой-то жуткой длинногубой клоунской улыбкой. Видать, помадой здесь разрисовывали за любые грехи, не только за преждевременный отруб. Серафим узнал шарфик, проклятый голубой тонкий шарфик, единственную тряпку, которую насильники оставили — перетянули у основания член, чтобы стоял.       — Охуела?! Пусти, дура! Он всё равно тебя не трахнет, пока мы не научим. Он чёртов гомик, толку что смазливый!       Серафим прыгнул первым, сшиб урода с бутылкой и тоже втопил в разлитую по кафелю воду. Вадик не стал разоряться на кулаки и добавил с ноги по почкам, чуть не зацепив напарника. Одного из тех, кто держал за руки Лёлю, Вадик вырубил так же, пока гад не выпутался из многолюдной конструкции. Последний успел отпихнуть невменяемую жертву защитникам же под ноги. Лёля как-то деревянно ссунулся на пол, сшиб едва поднявшегося Серафима, тот хлопнулся опять, содрав ладони и подставляясь спиной — и между лопаток прилетел тяжёлый удар сцепленными руками. Шрам пробило болью и следом резануло даже через куртку шипастым металлическим браслетом, добавляя острых ощущений.       — Я тебя убью, — тихо, но как-то отчётливо жутко, сказал опоздавший к основному веселью, но заставший последний удар, Родион. Серафим обернулся и понял, почему, не глядя на басы и угар, его услышали все собравшиеся, затихли даже сцепившиеся девчонки. Родион был в крови. Всего лишь несколько маслянистых мазков по лицу и куртке, но из глубин поднялся первобытный животный страх. Лёля тоже был весь в крови, вот только Родион, спокойный и равнодушный, оказался выкрашен чужой. И скальпель в его руках, такой же окровавленный и жуткий, голодно бликовал в режущем свете экономки.       Рука замахнулась и опустилась на самоубийцу, посмевшего ударить Серафима, скальпель хищно располосовал воздух. И человеческую плоть.       А когда кровь хлынула из перечёркнутых красными порезами ладоней, в комнате словно лопнула глушащая звуки вакуумная завеса. Завизжали девушки — и матершинница, и Лиля, заражая своим страхом людей в коридоре. Вопли и паника понеслись волной по комнатам, отзываясь таким же диким переполохом где-то из нутра дачи. Заорал порезанный, с ужасом глядя, как заливает кровью его руки. Лёля тоже что-то говорил или орал, или молча открывал странный асимметричный рот. У Серафима — из-за отбитого лёгкого, из-за увиденного, из-за алого и бордового — поплыло зрение, он ещё сдерживал спазмы, но наорать на свихнувшегося Родиона, вырвать проклятый скальпель из его паучьих пальцев, хотя бы подняться с загаженного кровью и людьми пола — сил уже не хватало.       Вадик успел перехватить взбесившегося спутника, указал на чумного Серафима, сам за шкирку поставил на ноги Лилю, разодрал проклятый шарфик, подхватил Лёлю на руки и вылетел со своим горе-воинством в коридор. И уже здесь Серафим дособирал до конца паззл: из надрывающейся криками и матами гостиной выбрался страшный, как смертный грех, Анечка, тоже с изувеченными в кровавые росчерки руками. Вокруг него суетилась стриптизёрша с бинтами, ещё кто-то хватал за плечи, порываясь увести, кто-то снимал на телефон, кто-то просто тихо ахал. Те, кому было плевать на вытекающую из человека кровь — подумаешь, порезы, чего на вписках только ни бывает, — всё равно подтягивались поближе, чтобы полюбоваться на живой фильм ужасов.       Серафим навалился на Родиона, не давая ему шансов снова выхватить где-то заныканный скальпель и докончить начатое.       — Кретины! Ребята выбивали из него всю эту гомосятскую ерунду, а вы влезли, кто вас, блин, просил?! — Он не замечал своих увечий и злобно сжимал кулаки. Болевой шок. Или обдолбан. — Я сутки уламывал знакомую, специально мотался за ней на другой конец города…       У Вадика заиграли желваки под челюстью, на руках вздулись вены, но он держал Лёлю, а сбоку к нему прилипла перепуганная большеглазая Лиля, поэтому заткнуть этот бред кулаком он не мог. Лёля повернул голову на вопли, попытался что-то сказать, но разрисованное его лицо как-то странно исказилось, а из уголков губ плеснуло кровавыми струйками.       И вдруг Серафим понял, что это вовсе не помада и не клоунский грим, а надорванная плоть. Бутылкой рот раздирали или рукой с шипастым браслетом, от которого всё ещё горела спина.       Желудок сделал последний кульбит, Серафим согнулся и его вырвало прямо на Анечку. Опять.       …Родион сам сел за руль. Серафим забрался на соседнее сидение, заднее занял Вадик, так и не выпустивший из рук свою ношу, а рядом с ним, точно приклеенная, тряслась осиновым листиком Лиля. Она не ныла, не хлюпала, не болтала и вообще всячески сдерживалась от истерики, за что парни, тоже едва сдерживающие нервный трясун, были ей очень признательны. Серафим покопался в карманах, выудил остатки шоколадки и отдал боевой подруге. Потом выгреб из рюкзака Лёлины вещи и тоже передал назад, чтобы прикрыть голое тело. Подумал и добавил свою куртку вместо одеяла.       — Тормозни за рекой, — попросил Вадик.       Родион послушно остановился, Вадик открыл дверцу, зачерпнул снега и приложил к кровоточащему рту Лёли. Снежный комок почти сразу напитался кровью, Лёля тихо заскулил.       — Т-шш, — Вадик осторожно убрал налипшие на изуродованное лицо светлые волосы и успокаивающе прижался лбом к его лбу, забирая на себя если не чужую боль, то хотя бы кровь. — Ты всё равно очень красивый. Самый-самый. Никого красивее не встречал…              Крапива примчалась в больницу белее мела. Серафиму отвесила оплеуху, Родиону закатала пощёчину, да такую, что он осел на диван, но даже не пикнул, принимая наказание.       — Я же просила рассказать всё, — процедила она. Серафим всегда её побаивался, но сейчас впервые понял, почему Родион ей подчиняется.       — Мы не знали, что так будет, — попытался донести он, но сам понял, как бесят подобные отговорки, и замолк.       Лилю Денис повёз домой, за Вадиком явился отец, высокий неулыбчивый дядька, внушительный даже без своей формы. Он поговорил с Крапивой, перекинулся парой слов с принимавшим Лёлю хирургом, а потом сам подошёл и познакомился с парнями, как-то между прочим задал пару вопросов о школе, родителях, пожал руки и забрал сына.       — Жёсткий тип, — заметил Серафим, глядя как непривычно ссутуленный Вадик бредёт за родителем к выходным дверям. Хорошо хоть сам догадался позвонить маме, ещё когда они только собирались ехать на дачу, и соврать, что останутся ночевать у Лёли — их предки теперь спокойно спали. — Слыхал? Он за пару минут вызвонил главврача и выбил Лёле отдельную палату.       — Пока он выбивал палату, я упросил папину знакомую раскочегарить для нас бойлер в служебной душевой, пошли.       Серафим глянул на пост с дежурной медсестрой, на нескольких таких же ночных попаданцев, сонно растекающихся по дивану или стульям перед приёмным отделением. Немного, но всё равно лишние свидетели. Послушно прошёл за Родионом куда-то вглубь коридоров, криво улыбаясь встречным санитаркам, дождался, пока они останутся наедине в предбаннике, и протянул руку.       — Скальпель.       Родион вопросительно изогнул брови. Можно было бы даже поверить, что он искренне удивлён, но на лице его всё ещё была тошнотворная кровавая мазня.       — Отдай немедленно.       — Нет. Он мне дорог.       — Ты им порезал двух человек!       Серафим вцепился в его куртку, полез обхлопывать карманы, но Родион проворно выхватил скальпель и вытянул на руке. Серафим навалился на поганца, но даже одинаковый рост не помог — тот держал за рукоятку, а выше остро проблёскивала кромка лезвия, уже покалечившего несколько рук.       — Живо отдал мне эту дрянь! Какой чёрт в тебя вообще вселился?       — Какой? — свистящим шёпотом выдохнул Родион. — Он тебя поцеловал, я бы ему вообще отрезал язык, если бы вы не начали потасовку в ванной.       Секунду Серафим не мог сообразить, кто это его сегодня целовал, а потом дошло.       — Ты что… из-за того, что я рассказал про Аньку? А если я просто наврал, чтобы заставить тебя нам помогать?!       — Ты наврал?       — Нет, но мог же! И вообще, нельзя резать живых людей!       — Он тебя поцеловал.       — Да плевать!       — Он. Тебя. Поцеловал. Никто не смеет тебя трогать, шутил он там, проверял что-то или действительно тебя хотел. Понял? Никто. Я не разрешаю. Ты мой.       То тихое и спокойное, немного разгаданное, почти прирученное, что появилось между ними после снеговика и крыши, исчезло, словно и не было. Серафим ухнул в прошлую осень, когда Родион был готов пробить кому-нибудь бутылкой голову или сломать руку. Невменяемый в своей поведённости. Наркоман. Чудовище.       Серафим осторожно отодвинулся от Родиона. Купаться с ним в одной душевой резко расхотелось.       — Я же тебя предупреждал, чтобы ты не считал меня своим другом, — с досадой напомнил Родион.       — Я не хочу, чтобы ты резал людей, кем бы ты мне ни был!       — Стас заслужил и тот урод — тоже.       — Я не о них переживаю, болван, просто это уголовщина!       — То есть, ты переживаешь обо мне?..       — Я не хочу, чтобы ты резал людей! — упрямо проорал Серафим, не желая терять основную мысль. — Я не хочу, чтобы ты был таким же кровавым упырём, как те двое! Я не хочу рядом с тобой сходить с ума от страха!.. Отдай. Скальпель.       Родион мрачно раздул ноздри, но вложил нагретый металл в его ладонь да так и остался стоять над душой, пока Серафим запаковывал опасную игрушку в распечатки и засовывал в рюкзак. Главное, не забыть потом выкинуть.       — Я тебя люблю.       — Если ты меня любишь, поклянись, что перестанешь калечить окружающих.       — И тогда ты не сбежишь от меня после школы?       — …Отец рассказал?       — Нет. Просто нетрудно догадаться, что ты задумал. Только я тебя всё равно не отпущу.       — Будешь так маньячить, я тебя даже спрашивать не буду — закрою в дурке и свалю, усёк? Собирай давай мозги в кучу.       — Клянусь, что больше не буду никого резать.       — …бить, ломать, пинать, душить, обманывать?..       — Клянусь.       — Хороший мальчик.       Серафим потрепал по волосам, Родион прижал его ладонь к губам и поцеловал в лениво кровоточащую ссадину.       Наверное, это было неподходящее завершение разговора, наверное, место тоже было неподходящее, особенно после всего сегодня увиденного в другой душевой…       — Можно? — Родион провёл пальцем по заклёпкам джемпера.       Серафим расстегнул сам, стянул с себя провонявшую кровью одежду и опустился на лавку.       — Да.