Мир вращается вокруг тебя

      Серафим открыл глаза, посмотрел на притулившегося Родиона и долго соображал, что изменилось.       Шторы, плотные и порванные, криво-косо сшитые, в том числе и его руками. В родной спальне только прозрачный тюль… Не то.       Диван узковат и коротковат, на своей кровати тоже не просторно, но настолько врастать друг в друга не обязательно. Хотя Родион всё равно врастает… Не то.       Родион. Он даже не потянулся за пальцем, накручивающим его отвратительно густые непослушные волосы. Не открыл глаза и не обжёг острым чистым взглядом, хотя бесит всякий раз, будто сон вовсе не про него… Вот оно.       Родион спал. Впервые спокойно сопел и даже не дёрнулся, когда Серафим неловко вывернул из-под пледа руку и долго шарил под подушкой в поисках телефона. Включил камеру, выпутал пальцы из Родионовых волос и оттянул ему уже губы, в однобокую лягушачью улыбку. Да так и щёлкнул с перекошенной миной. И злорадно установил на обои.       В спальню прошаркал Денис.       — Лучше бы следы от своих ногтей сфоткал на крылышке Воронёнка, — ехидно предложил он.       Серафим привычно покраснел и поплотнее забился между спинкой дивана и Родионом. Он не боялся класса, не стеснялся отчима или даже Крапивы, с Лёлей вообще был покровительственно-снисходителен, но «правильный» Денис, ещё и спокойно реагирующий на их ущербность, сам казался Серафиму покровительственно-снисходительным и очень ненадёжным — а ну как только из-за Крапивы терпит её голубого брата и его таких же дружков.       — Слушай, ты вроде умеешь готовить, — Денис, не догадываясь, какие чёрные мысли в отношении него бродят в рыжей голове, сгрузил их отстиранную одежду прямо на хозяев, хлопнул уже просыпающегося Родиона по ногам, заставляя подобраться, и плюхнулся на диванчик. Помассировал ноющую ногу. — Сваргань что-нибудь, Крапива всю ночь в больнице, наверняка проголодалась.              …Сначала Крапива наорала на медсестру, догадавшуюся утешить Лёлю, ляпнув, что ребята, конечно, поступили плохо, но зато теперь он хотя бы настоящий мужик. Следующим досталось участковому, который намекнул, что нормального парня не изнасиловали бы. Этого Крапива даже не послала матом, а скрутила и выпихнула из палаты, потом позвонила отцу Вадика и через полчаса с Лёлей беседовал уже другой законник. Дальше к неприятностям добавился директор лицея, этот, при всей своей показной трусоватости и жуликоватости, был человеком, стоящим у руля большой элитной коробки, и ежедневно решал дела куда важнее, чем один халявщик для списывания налогов, который сам сунулся на разгульную вечеринку, за что, кстати, его бы через комиссию по делам несовершеннолетних пропустить. Приблизительно так он ответил Крапиве и напрямую посоветовал не трогать Анечкиных — и хорошую платёжеспособную семью расстроит, и своему брату загубит аттестат, обидно же будет вылететь всего за семестр до выпуска с характеристикой, в которой есть прогулы, шантаж одноклассника и записка от психолога про нетрадиционную ориентацию.       Потом наступил понедельник. Но вместо того, чтобы клубку из проблем начать распутываться, он закрутился ещё сильнее.       Утром в школе подрались Анечка и Вадик. Даже не дойдя до класса, даже не поднявшись на второй этаж — сцепились на лестнице, да так с неё и покатились к гардеробной. Многострадальный Анечкин зуб таки вылетел весь. Вадик поломал ногу. Драчуны, конечно, отмалчивались, но нетрудно было сложить два и два и догадаться, из-за кого сыр-бор.       После обеда Крапива поругалась с Денисом, который в воскресенье не вернулся в свой университет, и в понедельник об этом узнал его отец.       — Какого хрена ты здесь торчишь? И так вечно подставляешь меня своему чёртовому папаше! — орала она на него прямо в больничном мужском туалете, в котором нашла и не постеснялась зайти.       — Лучше ты сожрёшь меня, чем всех вокруг, — Денис самоотверженно долил в унитаз, видать, к подобной грызне уже привык и клапан не пережимало.       — Ключи в руки и чтобы через пятнадцать минут твоего духу здесь уже не было, — мрачно процедила она. — Ты не врач и всё равно ничем не можешь помочь, вот и кати в свой универ.       — Во-первых, не ори, не дома. Во-вторых, не срывайся на меня, я тоже не железный.       — Ах ты не желе-езный. А я прямо железобетонная!       — Крапивусь…       — Кати давай. И отзвонись отцу, только его на мою голову для полного счастья сейчас не хватало.       Серафим в это время мимикрировал в другой кабинке и молился, чтобы она не пошла простукивать дверцы на предмет лишних ушей.       А к вечеру явился злющий старший Анечкин — то ли отец Вадика не по клыкам оказался, то ли решил задавить проблему в зародыше. Явился он с помпой — сразу с двумя внушительными дядьками за спиной, по идее, водителем и юристом, но трепет одинаково мордоворотистые громилы внушили сразу всем — сам главврач лично вызвонил Крапиву и проводил вип-посетителя к нужному корпусу и проблемной палате. Серафим рассмотрел дядек, к своему удивлению узнал одного, сцапал Родиона и выволок в коридор прежде, чем он тоже их узнал. И уже за закрывающейся дверью палаты Серафим услышал неприятно знакомое гадючье шипение Анечкина:       — Евгения, вы уверены, что хотите со мной воевать?       — Ты чего? — не понял Родион.       — Водитель! Это тот медведь, который отмудохал меня у подъезда из-за тебя! — шикнул Серафим. Родион не удивился, но приложился к глазку, чтобы получше разглядеть мужика. — Я не верю в совпадения, почему вы обчистили водилу Анечкиных?       — Нужно было — вот и обчистили, — пожал плечами Родион. — Я не спрашивал. Хотя… этот тип вроде бы ездил на бэхе, а мы с люксовыми не работаем — только бюджетки под разбор, с ними меньше возни и легко скинуть без предзаказа. Может, всё дело как раз в его боссе. Анечкин иногда пересекается с семьёй Дениса, а Денис часто с ними ссорится — мог и подложить свинью деловому партнёру отца…       — Вы правда угоняли машины?!       — А ты правда хочешь об этом так кричать?       — …так правда?..       — Угу.       — А что ты де…       — Т-сс.       — …милейшая, я предлагаю не взятку, а всего лишь небольшую социальную помощь, с заявлением это никак не связано. Его вы отзовёте без всяких взяток и угроз, чтобы не позориться. Моего сына даже не было в той комнате.       Серафим и Родион заплясали под дверью, отжимая друг у друга глазок. Видно было плохо — изнутри дверь подпирали спутники Анечкина, а за их широкими спинами виднелся только кусочек Лёлиной кровати. Сам Лёля, зашитый, залитый обезболивающим и успокоительным, спал, и грызня посетителя с Крапивой больше напоминала шипящее переплёвывание двух гадюк.       — Но ваш сын договорился с теми, кто это сделал, он сам признался.       — А кто свидетели? Ни одного видео с той вечеринки нет.       — Ага, прямо удивительно, как шустро хозяин дачи подчистил компромат…       — …прикроетесь словами одноклассника, с которым они дрались, потому что Стас вернул его домой? Или бывшего друга, который сегодня выбил ему зуб? Ваш младший брат далеко не такой нежный цветочек, как вы хотите показать — он рассорил двух парней, которые дружили с первого класса, и которые всю жизнь смотрели только на девочек.       — И это повод насиловать?!       — Побойтесь бога, парни в него не проникали, а в девушку он бы сам не смог, если бы не хотел. Возможно, он просто был слишком пьян и не рассчитал свои силы, но постеснялся признаться, вот и выдумал историю про изнасилование. Вам будет неприятно это услышать, но извращенцы не ограничиваются чем-то одним выходящим за рамки. Если мальчик считает себя девочкой, то ждите группового секса, посторонних предметов, а то и ВИЧ.       — Я даже боюсь узнать — вы так половую жизнь девочек представляете или геев?       — Не цепляйтесь к словам, вы поняли, что я имел в виду. Просто следите за своим ненормальным братом и не перекладывайте с больной головы на здоровую.       — Да судя по тому, что вы тут несёте, непорядок с головой как раз у вас. Теперь хоть понятно, в кого пошёл сыночек!       — Уважаемая, тот факт, что вы подстилка для сына Алексея Викторовича, ещё не даёт право мне хамить. Возьмите эту чёртову карточку, там как раз хватит сделать ребёнку пластику на губах. И переведите его в другую школу. Тихо и добровольно, тогда никто не узнает, на что готов ваш Женя, чтобы отомстить Стасу, который отказался с ним встречаться.       — Ух ты, а теперь, значит, пошли угрозы?       — Можем вернуться к карточке. Если вам мало, я добавлю ещё столько же.       — Засуньте эти деньги себе знаете куда?       — Полегче на виражах, дамочка…       — Тише, парни. А что вам тогда угодно? Чтобы… пха!.. Стас, как честный человек, женился на Жене?       — Мне угодно, чтобы ваш Стас, как честный человек, вместе со всеми остальными отморозками из той шайки, сели в детскую колонию, а потом и в тюрьму. Надолго.       — Мда… Я думал, что говорю со взрослым человеком, а тут какая-то детская истерика. Ну, значит, придётся объяснять на пальцах. Если ваша семейка не прекратит мышиную возню под моего сына с натравливанием одноклассников и распусканием слухов про его какую-то не такую ориентацию, я сделаю всё возможное, чтобы упечь в колонию уже Женю — за принуждение Стаса к сексу. И вот как раз это признание записано на кучу разных видео и выложено в их школьную группу. Свидетелей хоть отбавляй.       — Ну ты и сукин сын…       — Девочка, кончай тыкать в меня своими, с позволения сказать, манерами, не заставляй меня опускаться до твоего уровня.       — Тогда, как истинное быдло, искренне попрошу: извольте уйти нахрен!       — Ни капли не удивлён, моя дорогая, для вашего воспитания вы ещё долго продержались без матов.       — …у-успоко-ойтесь, я у-уйду-у из шко-олы…       Взрослые, поглощённые своей грызнёй, замолкли и уставились на Лёлю, которому надоело прикидываться спящим. Говорил он ещё невнятно, поэтому и смог вклиниться. Серафим в щёлку видел, как передёрнуло неподготовленного посетителя от красно-коричневых бетадиновых разводов на забинтованном лице. На самом деле швов Лёле наложили всего два, по одному с каждой стороны, но это был рот — много крови, много слюны, много бактерий — и на швы в перевязочной антисептическую болтушку наливали более чем щедро.       — Никуда ты не уйдёшь, это что за новости?       — Хоть у юноши есть мозги, — перебил Крапиву Анечкин. — Даже удивительно — хочешь быть девочкой, а умный как мальчик.       — А мне удивительно, как со своим законченным сексизмом вы сами не сигаете в постель к таким умным богоподобным идеальным му-жи-кам, — всё-таки съязвила Крапива, её здорово колотило.       — Просто у меня были нормальные мать и сестра, — любезно ответил-облил мужчина, открывая дверь. — Они мне объяснили в своё время, что норма, а что извращение.       Родион сгрёб Серафима и как раз успел оттащить от палаты за рабочие шкафчики, чтобы не попалиться. Вместо ответной колкости Крапива молча запустила в гада денежной карточкой.       — В вашем положении такая несгибаемая гордость выглядит более чем убого, — напоследок бросил Анечкин и удалился.       — Ссскотина, — злобно прошипела она, глядя ему и его качкам вслед. — Ну я тебе ещё устрою.       Серафим вжался в Родиона, не желая, чтобы Крапива тоже их заметила, и её унижение, без того незаслуженное, не стало ещё глубже.       А Крапива, вместо того, чтобы страдать и переживать, выдохнула пару раз ртом, восстанавливая дыхание, вытащила телефон и пустила вызов.       — Алексей Викторович… да, это я… да, созрела… — Руки её по-прежнему дрожали, но голос был спокойным. До тех пор, пока она не засекла любопытные носы за шкафчиками. — А вы какого чёрта здесь забыли? Брысь!!!              Остаток января превратился в затянувшийся сон, не кошмар, не бред — просто Серафим чувствовал, как отрывается от своей привычной реальности, но проснуться и вернуть всё как было, не мог.       Крапива срывала злость на окружающих. Больше всего доставалось Родиону — она ругалась на него, отвешивала подзатыльники, сцеживала свой яд взглядом, шипением, упрёками и просто злым гнетущим присутствием. Серафим бы давно удрал от неё на край света и не появлялся на глаза, Родион же впервые оставил Серафима без присмотра и молча таскался за ней почти след в след, словно напрашиваясь на оплеухи и крики. Домой он возвращался поздно, настолько уставший, что сил хватало лишь помыться и тут же отрубиться. Может быть, он так заглаживал свою вину за то, что не позвал вовремя на помощь, может быть, просто вызывал огонь на себя, во всяком случае, жрать других Крапива перестала. Вот только Серафим отвык быть без Родиона, чтобы теперь одному идти в школу или возвращаться домой. И если в школьном дурдоме за внутриклассным скандалом с Анечкой и внеплановыми общешкольными собраниями было некогда забивать себе этим голову, то в тихом домашнем болотце караулила вездесущая мама. Конечно родители узнали про вписку и Лёлю — он лежал в отделении Ворона и долго скрывать правду не получилось. Да, ребята спасли одноклассника, честь им и хвала, но даже отец Вадика, который сам помогал Крапиве, поломавшего ногу сына не оставил в больнице, а запер в квартире и оформил до конца года домашнее обучение по больничному листу — подальше от подозрительного друга. Отчим к истории отнёсся спокойно, но мама чутко выхватила основную причину и заволновалась.       — Фима, а тот мальчик, который лежит в больнице… Ляля…       — Лёля. Что? — Серафим был хмур и мрачен — сама Крапива, не без помощи Ворона, выбила себе полставки уборщицы в хирургии и на весь подменный месяц прописалась в больнице, сегодня она заставила их проветрить её почти необитаемую квартиру и полить мумии многочисленной герани. Это было почти ненапряжно, но оказалось, что за время отсутствия хозяйки у неё сдох холодильник, и завонялся так, как не смог бы ни один добропорядочный труп. Все его прокисшие-зацвётшие внутренности пришлось выносить, а костяк мыть с уксусом. И после этого Родион поволокся обратно в больницу к Крапиве, потому что забыл сумку! Завтра бы забрал, всё равно, блин, выходные!!! В общем, Серафим был дико сердит, мама подкатила явно не вовремя.       — Он… я слышала, он… ну… — она понизила до шёпота. — Гомосексуалист?       — А чего так шептать? — тоже издевательски-тихо подыграл Серафим. — Это не матюк.       Мама залилась стыдной краской, но тут же нахмурилась.       — Не паясничай. Это так?       — Угу, голубой, как небо, а что?       — Ты, кажется, с ним дружишь? А Родион дружил с этой семьёй ещё до нашего появления…       — Мам, не юли.       — Я просто подумала… Родик обычно такой уравновешенный, а из-за этого Ляли…       — Лёли.       — …он почти сутками в больнице, даже сейчас. Вдруг они… ну…       Серафиму в лицо бросился злой жар, мало ему разгадывать шарады взаимоотношений этого придурка с Крапивой, так ещё и мама решила долить масла в огонь и добавить в уравнение Лёлю.       — И что? — раздражённо буркнул он. — Ну вот встречается парень с парнем, это так смертельно?       — То есть, они правда?..       — Что мы «правда»? — в прихожей стоял предмет обсуждения. Дверь открыл-закрыл бесшумно, но был взмыленный и запыхавшийся — одумался явно раньше, чем добрался до больницы, и гнал назад, чтобы вернуться домой вместе. — Завтра заберу портфель, — сказал Родион, сдувая налипшие на лоб волосы, — выходной всё-таки…       — Нет, мам, ничего у них с Лёлей нет, — Серафим облил его мрачным взглядом, — Лёле такой идиот нафиг не сдался.       На следующий день Серафим сам подошёл к Крапиве.       — Отпустите своего раба на волю.       — Оу, — как-то весело и одновременно ехидно отозвалась Крапива и продолжила надраивать плитку возле туалетов.       Серафим потоптался, но Родион редко отходил надолго, а при нём такой разговор выглядел бы ещё глупее, чем сейчас.       — Мама напридумывала себе уже невесть что про него и Лёлю.       — Пф, Родион наверняка её разубедил.       — И про вас тоже, — слегка покривил душой Серафим.       Крапива оторвалась от уборки, окинула его насмешливым взглядом.       — Да ты никак ревнуешь, малыш.       Серафим побурел от возмущения.       — Ладно, отдам я твою принцессу, не дыши огнём. Но сначала заставь Женьку есть.       — Чего?       — Чего слышал. Он живёт на сплошных лекарствах. Я с ним справиться не могу, его заставляет есть только Родик, но не вечно же мне малого запугивать.       — Если уж вы не можете…       — Слушай, я постоянно тащу домой всякую падаль — Воронёнка там, Дениса. Женя приволок одного тебя. Наверное, это что-то значит. Иди и разбирайся с этим.       Крапива отвернулась и с удвоенной энергией заработала шваброй, ненавязчиво отгоняя черенком парламентёра. Под нос она напевала что-то лёгкое и весёлое, настроение у неё, впервые за неделю, было приподнятое.              Лёля приветливо опустил глаза. Он и раньше мало разговаривал, а теперь вообще забрался в излюбленную молчаливую скорлупу, завесился волосами и отгородился от мира… Серафим посмотрел, как он упаковался в больничное одеяло по самый нос, полюбовался. И с размаху сел к нему на кровать. Дождался, пока больной подтянет ноги, и вообще лёг, отжав добрую половину больничной кровати — зря, что ли, с Родионом, с самой осени за место на полуторке бодаются. Лёля возмущённо засопел.       — Меня к тебе твоя сестричка отправила. Сказала, что не отдаст этого придурка, пока я не заставлю тебя есть. — Серафим достал из прикроватной тумбочки питьевой йогурт, вскрыл, запустил в него соломинку и втянул пару глотков. — В общем, я тут подумал и решил, что нафиг мне придурок не сдался. Я у тебя здесь перекантуюсь — тут и койка, и хавка, и никто над ухом не жужжит. — Йогурт Серафиму не понравился. Он его отставил, закопался поглубже на полочку и нашёл шоколадный десерт. Вскрыл уже его, поковырялся той же трубочкой, слизнул, скривился — фу, шоколад — и отставил. Лёля задышал ещё сердитее, он терпеть не мог свинячество. А Серафим расколупал уже пластиковый бокс с супом — нежным, перепелиным, Крапива его сама в обеденный перерыв готовила, допустив Серафима разве что до покупки перепелиных тушек — и нацелился соломинкой ткнуть уже в перетёртую гущу.       — Сов-всем-м об-балдел?! — всё ещё косноязычно зашипел Лёля, отбирая посудину.       — О, то есть, говорить ты всё-таки не разучился? — обрадовался Серафим. — А я уж думал, рот намертво зашили.       Лёля побледнел.       — И на заднице сидишь спокойно, тоже заросло?       — П-пошё-ол ты…       — Сам пошёл. Руки в ноги и вали в столовку жрать, а то все вокруг тебя должны носиться, уговаривать, вкусненькое в обход врачей таскать, ждать, пока ты, тряпка, сам себя нажалеешься.       — Што-о?       — И пасть пошире раскрывай, а то совсем зашепелявился. Или думаешь, если рот склеится, никто туда больше сиську не сможет всунуть?       Лёля замахнулся, но Серафим, вышколенный Родионом, увернулся, сам перехватил за руку и подмял под себя. Суп благодарно выплюхнулся на пол, постельное и драчунов. Серафим подумал, но всё-таки ткнул забияку в суповую лужицу. Лбом, чтобы не запачкать перевязку. Тот зафыркал, задёргался, но силёнок в нём и раньше было немного, а после болезни и голодовки не осталось вовсе. Лёля вмялся в одеяло и суп, бессильно завывая от досады и обиды.       — Хиляк, — сплюнул Серафим и отпустил.       — Уурррооод.       — Во, уже не шепелявишь.       Лёля сжал кулаки, глаза покраснели.       — У…би…рай…ся… — медленно, но наконец-то не искажая болючие для повреждённых губ звуки, проговорил он.       — Не-а. Сказал же, мне здесь нравится.       — Во-он!       — Сначала пожри.       — Сам-м жри, п-посм-мотрел б-бы я на теб-бя, если б-бы…       — Если бы — что? — прищурился Серафим. Не то чтобы они когда-нибудь уточняли, почему он был таким потрёпанным тогда в туалете и почему Лёля утащил его к себе домой… И уточнять Серафим не собирался, но напомнить мог.       — …если б-бы изу-уро-одовали, — глухо буркнул Лёля.       Серафим молча потянул с себя джемпер и футболку, открывая на спине потёки изувеченной когда-то кожи. Лёля потрясённо охнул.       — Мне, конечно, не как тебе прилетело, чтобы сразу всё, но поверь, ты не единственный по жизни ешь дерьмо полными ложками.       Лёля задумчиво снял со лба остатки суповой каши.       — Как-то нев-вку-усно — п-про дерьм-мо-о…       — Я научился представлять, что это не оно, и тогда получается переварить.       Серафим мог поклясться, что Лёля под бинтами рискнул слабо улыбнуться.              Крапива не стала выжирать их силы, выкинув из больницы уже к обеду. Может, просто сдержала слово, но скорее всего парни попали под раздачу её внезапно радужного настроения. Лёля наконец высунул нос из палаты и самостоятельно доковылял до столовой, и даже поковырялся в полднике, а сама Крапива — Серафим слышал, как отчим разговаривал по телефону с Босым — попросилась на старую работу. Жизнь понемногу возвращалась в прежнее русло. И, кажется, Родион, как антенна настроенный на эманации подруги, тоже отхватил чего-то приподнятого и немного игривого.       — Хочу свидание, — внезапно взбрыкнул он, когда они шли по парковой аллее к больничным воротам.       — Хоти, — великодушно разрешил Серафим.       — Значит, буду считать свиданием крышу.       Серафим заскрипел зубами. С одной стороны, он понимал, что это откровенно наглый и по-детски тупой развод, с другой — крыша была свята и никто не смел её порочить. И Родион это тоже отлично понимал, потому что обычно хитрожопый манипулятор дёргал за ниточки куда изящнее.       — Ну ладно, — Серафим подумал, что дома всё равно скучно, а избитый маршрут квартира-лицей-больница-квартира давно в печёнках. Но пока он прикидывал — в пиццерию Родиона засунуть или кинотеатр, тот протянул свою граблю и взял Серафима за руку. Серафим посмотрел в зелёные глаза, безмятежно-светлые, спокойные и бесстыжие, и понял, что в людные места им выходить ни в коем случае нельзя.       Перехватил этого террориста за рукав и поволок к корпусу с детским отделением.       К концу восьмого класса Серафим резко пошёл в рост, Родион Игоревич, который вёл его с самого детства, внезапно ушёл в отпуск и перекинул уже поступившего пациента детскому хирургу. В детское отделение его и перевели. Серафим помнил, что приходил в себя после процедур и с завистью смотрел через окно, как мелкота носится по детской площадке. Теперь её домонтировали, достроили навес и размалевали под подводный мир — синий прорезиненный настил с «солнечными» водными бликами, качалки-ракушки, огромный фиолетовый домик-осьминог с крученными щупальцами-горками, к качелям приварили красные и оранжевые наросты-кораллы. Будь Серафим помладше, он бы даже не постеснялся прокатиться на всей этой мультяшной чепухе, но ему просто нужно было место для безопасного выгула своего личного психа, и площадка в детском отделении — безлюдная в тихий час — для этого более чем подходила.       А вот Родиона не волновало, что он уже взрослый лоб.       — Да ты с ума сошёл! — попытался выкрутиться Серафим, когда Родион счастливо поволок его на рыбку-горку.       — Да ладно тебе, никто же не видит.       — Я вижу. И заранее хочу провалиться сквозь землю. — Он глянул на песочницу, размалёванную под аквариум с — ха-ха — петушками. — Или сквозь песок.       — Почему?       — Потому что взрослые люди себя так по-идиотски не ведут!       — Ну да, ревновать меня к Крапиве — это так по-взрослому…       — Так вот почему ты решил охренеть и потащить меня на свиданку?!       — Это ты меня сюда притащил.       Серафим решил побыть настоящим взрослым и первым закончить дурацкий спор: независимо фыркнул и демонстративно угнездился на пластиковую скамейку-медузу без спинки и с кучей мелких гнутых ножек-щупалец. Родион всё-таки полез на горку, скатился раз, другой. На третий съехал аж под самую песочницу, стукнулся длинными копытами и остался лежать на настиле.       — Нагулялся, малыш? — поддел Серафим, но Родион продолжил валяться. Серафим слетел со скамейки. — Эй, что уже случилось?!       Родион перевёл взгляд с аквариумных рисунков на склонившегося Серафима, сцапал его за ворот куртки и притянул на себя.       — То есть, весь этот спектакль только чтобы я подошёл???       — …и скатился вместе со мной, а то вдруг я опять ударюсь.       — Ну ты…       — Но ты ведь хочешь.       — Единственное, чего я хочу, это придушить тебя.       — Я никому не расскажу, обещаю.       — Боже, за что мне это?..       — Всего раз.       — Нет!       — То есть, ты хочешь свидание, как взрослые? Например, с поцелуями или мине…       — Всего раз, уговорил!!!!!              …После выходных стало понятно, почему у Крапивы такое зашкаливающе солнечное настроение. Анечкин, который варил воду из школьного директора и требовал перевести Лёлю куда подальше, внезапно забрал документы собственного сына, а по слухам вообще свернул свои делишки и готовился к переезду то ли в Москву, то ли в Питер. Не то чтобы эта новость как-то сильно отразилась на жизни Серафима или Крапивы, или даже Лёли, но прежде чем убраться из города на все четыре стороны, младший Анечка, которому после драки с Вадиком не хватило духу появиться в школе, пришёл в палату. Серафим бы очень хотел остаться и послушать, но Лёля его вытолкал.       А в поисках сына — уже без всякой свиты — прилетел папаша. Судя по взмыленности, наследника в больницу он не посылал и очень надеялся перехватить до того, как столкнётся с Лёличами. Но один Женя заперся с его сыном изнутри, а вторая Женя очень неудачно оказалась снаружи.       Анечкин смотрел на неё долгую минуту, мрачно впитывая и швабру в руках, и смердящий дезинфекант для туалетов.       — Извините меня, — наконец родил он.       Она тоже долго подбирала слова, вряд ли злые или торжествующие. Серафим каким-то шестым чувством понимал, что победа далась ей не одним только удачным телефонным разговором, и её батарейки почти полностью разряжены. И всё-таки, Крапива победила.       — Не извиняю.              …Как-то незаметно наступила весна.