Мир вращается вокруг тебя

      Серафим чётко уяснил и запомнил: Родион послушная марионетка.       Он мог быть безграничной сволочью или непроходимо ревнивым собственником, но если Серафим не выходил в красную зону, Родион оставался дрессированной собачкой.       — Не хочу… — издевательски на выдохе тянет Серафим, когда перед сном Родион раздвигает ему ноги и трётся своим твёрдым. — Я устал…       И Родион, мокрый и напряжённый, стискивает зубы и рвано дышит Серафиму в шею, унимая желание.       — Не вздумай дрочить себе, — добивает Серафим и кладёт ногу Родиону на бедро. Исключительно, чтобы было удобнее лежать лицом к лицу, ага.       Да, Родион послушный.       А ещё Серафим уяснил и запомнил: Родион изворотливая змеюка.       Не дают добровольно — можно довести исподтишка. Губами прихватить топорщащуюся прядь за ухом, пока Серафим просыпается и сонно возится на руке… Пальцами мазнуть по животу, отодвигая от раковины, чтобы вместе почистить зубы… Коленом к колену под столом за завтраком… Рукой по талии, придерживая на пешеходке. Пятернёй по бедру под партой. Дыханием в затылок. Ладонью по крылу, языком в запястье, огладить созвездия веснушек, всосать пальцы, лизнуть ключицы, поцеловать-за-ухом-прикусить-кадык-плевать-что-в-школьном-туалете-под-лестницей-ещёещёещё.       И Родион был упорным. Это Серафим тоже уяснил и запомнил, когда однажды сильные бесстыдные пальцы на его теле перестали раздражать и начали дарить удовольствие.       Нежно и плавно, если ночью и под одеялом, когда некуда спешить и глупо убегать. Мягко подушечками по граням шрама, стекая вниз по позвонкам и дугам рёбер, почти щекотно, почти горячо, цепляя соски, закручивая глупые завитушки в волосах и волосках.       Сильно и властно, когда днём и нельзя, и вокруг бурлит жизнь, и от запретного ещё сильнее тянет низ живота. Впиваясь в тело, пожирая горячими прикосновениями кожу, быстро, голодно обжать сзади, надавить спереди, расчехлить треклятый пояс, от нетерпения оставив ожоги на косточках.       И не всегда удавалось поиздеваться — потереться и не возбудиться. Упорный Родион нашёл, как и куда нажать, поцеловать, лизнуть, прикусить, вставить, чтобы Серафиму отключало тормоза и сознание. И хотя сам Серафим брезговал, Родиона он не гнушался — даже любил — опустить к своей ширинке. Иногда он первым расстёгивал чужую, мог сам взять в руки и распалить, мог сам потянуть Родиона на себя, не стеснялся направить ствол собственной рукой, чтобы не больно и до бензиновых пятен под веками. Они склеивались быстро и жёстко, без нежности и прелюдий. Такая почти звериная сцепка выжимала силы всего за пару минут, поначалу они даже не всегда успевали разрядиться, но адреналином шибало так, как не всегда пробирало от поцелуев и рукоблудия за маминой спиной. Серафим больше не был ни тугим, ни узким, хватало пальцев в слюне и приспущенных брюк, чтобы войти. Это пугало только поначалу, а потом появилось новое развлечение — «успей кончить первым, чтобы закончить и обломать Родиона». Опустевшая с приходом весны гардеробная, спортивная раздевалка, школьная оранжерея, парковая беседка, аварийный, потому безлюдный, подземный переход. Ноги после такого спринта еле держали, лёгкие горели огнём, но неудовлетворённая физиономия второго спринтера того стоила… хотя бы иногда, потому что в основном выигрывал — и доводил обоих — упорно совершенствующийся Родион.       Серафим уяснил и запомнил про Родиона многое: он манипулятор, он беспринципный, безжалостный, избалованный и наглый, он сделает всё, лишь бы добиться своего. Он, как сопливая малолетка, любит мультики и, как ударенный на голову взрослый, ненавидит бардак. Он проспит до обеда, если лежать рядом и не пытаться уйти. И он не ляжет, пока не соберётся спать Серафим. Он млеет, если провести ему по крылу, и позорно отбрыкивается, если пощекотать. Он считает карты, просчитывает шахматы — и не понимает, как себя вести, если ему, дурачась, прыгнуть на спину или ударить подушкой. Он любит целоваться. Он хорошо целуется. Сладко. Тягуче. Кусаче. С зализываниями и засосами… И на его смуглой коже засосы берутся не хуже, чем на веснушках Серафима. Только стираются намного быстрее. Это раздражает. Он весь раздражает.       …Серафим проснулся от непривычного холода, проморгался и посмотрел на соседнюю подушку. Родиона на ней не было, он, уже одетый и бодрый, сидел на полу и даже не обернулся на шорох из-под одеяла. Не то чтобы Серафим привык просыпаться нос к носу и чтобы в зелени глаз можно было разглядеть собственное отражение… Серафим тыкнул беглеца в щёку, но Родион только приветственно улыбнулся, продолжая колупаться с технической мешаниной. Серафим не любил невнимания, поэтому раздражённо ткнул Родиона ещё раз, побольнее. Тот покладисто перехватил руку и поцеловал в ладонь.       — Здравствуй, Ангел…       Но так и не отвлёкся. Серафим сонным глазом отметил на полу кашу из телефона, обувной коробки, тюбика клея, лупы и ножей-ножниц-проводков.       — Мастеришь машину времени?       — Проектор маме. Она теперь постоянно устаёт и телевизор с нами больше не смотрит.       Серафим подобрался. С мамой всё по-прежнему было сложно, но… по-другому. Без изматывающей работы она опять приятно покруглела лицом и плечами, обсыпалась веснушками, вылинявшими от нервов в первом триместре. Она стала спокойнее, раскованнее и как-то незаметно принялась преображать квартиру. Вместо коридорных дорожек, остро-двуцветных, ломающих глаза геометричными узорами, Серафим с восторгом узнал домашние радужные полосатки, безнадёжно вылинявшие и с общипанной когда-то лично им бахромой. С обеденного стола убралось белое аристократичное кружево и появилась весёлая клеёнчатая скатерть, разрисованная запотевшими фруктами, новая, но явно неблагородных кровей. На холодильнике пригрелся магнит — полимерная мышь, повесившаяся на табличке «ночной дожор», её когда-то на первые заработанные деньги купил Серафим. Среди кремово-белых тарелок, украшенных обманчиво простыми узорными оттисками, стала попадаться старая керамика, тоже из детства Серафима, с мишками и подсолнухами. Комнаты обросли разрисованными цветочными кадками с фиалками, по шторам развесили плети разноцветные бисерные цветы, а с люстр на лесках закружились такие же разноцветные звёзды. Живые — гиацинты, ромашки, васильки, любой сорванный на улице самосев — топорщились из всяких мелких баночек, скляночек, горшочков и вазочек, то ли где-то купленных на барахолке, то ли мамой же и налепленных. На окнах, на полках, на столе в кухне и на столике в гостиной; пахло — никакого освежителя не нужно. А ещё на кухне и в гостиной, где не было дверей, теперь болтались занавески из разнокалиберных пуговиц. Не всегда это было аккуратно или доведено до конца, или вообще к месту. Серафим думал, что отчима хватит удар, когда его утончённо-дизайнерская квартира стала превращаться в лоскутный балаган, но потом Ворон притащил домой какую-то кривую корягу, которую они с мамой вместе торжественно прицепили к стене в гостиной и так же вместе завесили светодиодной тёпло-жёлтой «паутинкой». Наверное, тогда он и понял, что у мамы с отчимом всё по-настоящему хорошо. И он смирился бы, и даже был бы счастлив за неё, и, возможно, за себя тоже — всё-таки это здорово, когда есть отец, который заступится перед любым злобным дядькой, — но был ещё Родион, который тоже посмотрел на обновлённую квартиру и выдал: «Мама была такой же».       И Серафима опять переклинило на ревность.       — Я же говорил, не смей её так называть!       Родион укоризненно поковырялся в оглохшем ухе, но продолжил прорезать коробку под круглую линзу. С новой мамой он сошёлся даже лучше, чем Серафим с Родионом Игоревичем: на днях эта сладкая парочка снюхалась на кухне и, пока Серафим откисал в ванной, нашлёпала кучу блинов. Серафим знал, что Родион их беззаветно любит. Но Родион не знал, что Серафим тоже их очень даже с удовольствием ест. Только если этот маньяк лопал любые, то Серафиму для срыва тормозов нужен был джем, который варила мама. Мама, добрая душа, сварила. Родион увидел и запомнил. И повторил на следующий день. И ещё через день. Серафиму, конечно, нравилось объедаться любимой едой, но ему, кажется по привычке, не хотелось раскрывать Родиону ничего о себе.       — Могу оставить проектор нам. Посмотрим сегодня что-нибудь.       Лицо у мерзавца было спокойное, ни единый мускул не дрогнул, но Серафим всей кожей чувствовал излучаемое Родионом самодовольство. На это и был расчёт — или «нам», или «очередной подарочек маме».       — Учти, никаких Томов и Джерри, я их уже наизусть выучил. Найди другой мультик!       Родион отвернулся, но Серафим был уверен — улыбался он от уха до уха.              Всё изменилось.       Не только с матерью. Весна налетела на город, затопила солнцем и теплом, и ввергла лицей в выпускное безумие. Срезы, диктанты, тесты, самостоятельные, коллоквиумы, пробные контрольные, зачёты, сдачи и пересдачи. Факультативы сняли, кружки убрали — все эти часы раскидали для подготовки и самоподготовки к ЕГЭ, выпускные классы разбили на группы по выбранным предметам и ввели дополнительные консультации и занятия по субботам. Даже Родион, который плевать хотел на учёбу и необходимые баллы зарабатывал только работой на уроках, выходил на волю с гудящей головой и в дурном расположении духа. Серафим же не мог похвастаться мозгами сводного брата, и то, что Родион делал спустя рукава, лишь бы оставаться рядом, ему приходилось зазубривать или донимать Лёлю.       — Родиона проси, он объясняет не хуже меня, — огрызался тот, растерявший остатки настроения на воскресных курсах. Серафим не был уверен, но, кажется, ко всему выпускному аду у Лёли был ещё и репетитор. Сам он впервые искренне радовался, что мама беременна, потому что учебные проблемы она бессовестно перекинула на мужа. Ворон вырос в другие времена, а дополнительные занятия, репетиторы и курсы явно вошли в моду на пару поколений позже. Не сказать, чтобы отчим совсем их не дёргал — он иногда отлавливал Серафима один на один и донимал вопросами, на кого тот собирается поступать, куда и (вдруг) с кем. Ага, с Лилей в лингвистику или с Лёлей на экономический! Это раздражало. Серафим не был дураком, но нигде особо не блистал, куда хотел (да и хотел ли) — не знал, и вообще он просто собирался отучиться и забыть выпускной класс, как ночной кошмар. А вот Лёля блистал, за что и расплачивался теперь тоннами конспектов.       В лицей он всё-таки вернулся, но заставила его не Крапива, не проникновенная речь Серафима «Что нас не убивает, то делает сильнее», и даже не добавка Родиона «…или калечит окончательно». Помогла… Лиля. Когда по прошествии месяца у Лёли закончился больничный, а в школу его выпихнуть так и не смогли, она пришла за ним сама. В тот день Серафим понял, что никакие гениальные мозги Родиона и рядом не валялись с женскими. Лёля не зря боялся возвращаться — из-за одного нелюбимого гомика класс лишился сразу двух ребят. И если Вадик остался хотя бы номинально, а баллы его продолжали капать в зачёт всего А-класса, утешая преподавательский состав, то Анечка был любимчиком публики и ушёл безвозвратно. Из-за него окрысились на Лёлю не только одноклассники, а вся параллель, и даже парочка учителей, особо приближённых к директорской кормушке, вроде вездесущей Светланниколавны.       И тогда Лиле, наконец, надоело быть в общем стаде.       Серафим чуть не грохнулся со стула, когда эта безумная парочка вошла в кабинет. Все чуть не грохнулись.       Во-первых, Лиля опять перекрасила волосы — во все семь вырвиглазных цветов радуги. Во-вторых, Лёля был накрашен. Его светлые блондинистые брови вдруг стали тёмными и чёткими. И заметными, потому что обычно скрывающая лицо чёлка исчезла. Волос всё ещё было непозволительно много для парня, но привычные крысиные хвосты оказались срезаны, а то, что осталось, вилось и пушилось, не скрывая ни бровей, ни угольно-чёрных неестественно длиннющих ресниц, тоже накрашенных. И это было бы красиво, даже если и непотребно, противно и по-пидарски… но губы Лёля тоже разукрасил — впивающейся в глаза ярко-красной Лилиной помадой. И губы, и оставшиеся на память «улыбающиеся» шрамы, заботливо обозначив даже точки от снятых швов. Он выпятил всю свою ненормальность, всё то, чем бесил людей и, особенно, их любимого Анечку. И то, что любимый Анечка с ним сделал, он тоже не постеснялся напомнить.       Никто ему ничего не сказал и не сделал, оглушённые выходкой одноклассники молчали и опускали глаза, как когда-то сам Лёля. Теперь не он пробивался в их шумный весёлый мирок, а они с головами ухнули в его. Даже учителя терпели день жуткую клоунскую раскраску. Потом, конечно, в школу вызвали родителей, но Крапиву с её изгнанием Анечкиных директор сам побаивался, а после полоскания на директорском ковре Лилиной матери в классе все девчонки внезапно стали радужноволосыми бунтарками. Лёля тоже перекрасился — в вызывающе голубой.       — Ты сумасшедший, — вынес вердикт Родион. Лёля польщёно разулыбался.       Может быть, из-за этого, может, из-за насильной кормёжки в больнице, или дачной истории, или ещё из-за чего-то необсуждаемого, но шугаться проблемного знакомого Лёля перестал. Наоборот, как будто начал… подыгрывать.       — Родиона проси, он объясняет не хуже меня.       — Нет уж, идите в свой кинотеатр сами, я с Лилей по магазинам.       — Без меня тут посуду помоете, у меня домашка горит.       — Женька не хочет в скейтпарк, и вообще она устала после смены, так что топайте вдвоём и не шумите здесь.       — Какого чёрта ты опять портишь мне настроение своей кислой физиономией? Опять с Родионом поцапался?       — Мой мир вокруг этой нечисти не вертится, чтобы везде быть вместе! — не сдержался и вспылил Серафим, сумрачно шурша сковородкой у плиты.       — Что он опять вытворил? — чутко обнаружил причину Лёля. Конечно, это было очевидным, что наделал именно Родион, и всё же Лёля всегда отлично знал, кто виноват изначально, и если провоцировал Серафим, Лёля спокойно тыкал это Серафиму в лицо. «Знаешь, лучше бы ты футболку снял полностью, а не валялся тут полдня, задрав её до подбородка, я бы тебя тоже ночью без смазки потом сделал». «Дубина, его нельзя брать на слабо, он воспринимает это руководством к действию, не ной теперь». «Сам виноват, что полез грызть моё эскимо у него на глазах». Можно было беситься, ссориться, что-то там доказывать, но мелкий паразит к голубым волосам отрастил себе рожки и перестал быть пушистым заечкой.       — Ко мне полез, что ж ещё?!       — И что? Он всегда к тебе лезет.       — Он полез в ванной!       Лёля всё-таки выронил из рук пульверизатор и тот шмякнулся на грустный блёклый кустик бегонии. Вообще-то, в кухне Лёличей обычно жила только герань, весело пушащая круглые разноцветные головки с приходом тепла. С нею, как и с прочим квартирным сором, возился Лёля, но бегонии, подарок Дениса, холила и лелеяла Крапива. Они были только в её захламленной спальне, цвели, как сумасшедшие, и осенью, и зимой, и своими резными красными листьями добавляли приветливой ряби в глазах, стоило заглянуть к хозяйке в комнату. А теперь Крапива вернулась в нелюбимый дурдом, осунулась и посерела сама, а следом за ней и её любимицы обесцветили листики. Однажды Крапива психанула, выволокла бесполезную флору и хотела спустить в мусорку, но наткнулась на кухне на Серафима, почему-то сконфузилась и сделала вид, что просто вынесла цветы на солнечную сторону. Настроение у неё после изгнания Анечкиных больше не поднималось, она часто ругалась, психовала и потихоньку смолила в подъезде отнятые у брата сигареты.       — А нашиша вы ванну вместе принимаете? Это же приглашение чистой воды.       — Я не настолько тупой. Мы просто чистили зубы.       — Вдвоём?       — Блин, Жека, ну вдвоём — и что с того?       Лёля посмотрел долгим взглядом.       — Два здоровых лба над одной узкой раковиной? Ты уверен, что твой мир вокруг него не вертится? Вы везде вместе — в одной спальне, с одними друзьями, на одних допах — твоих, хотя Циркуль из кожи вон лезла, чтобы засунуть его к физматам.       — Сейчас он хрен знает где.       — Конечно, ему же нужно полчаса побыть в тишине и проверить, что ты там в телефоне качал-писал-читал без него.       — Он это и при мне не стесняется делать, пф.       — И ты позволяешь?       — Там всё равно ничего такого нет, о чём бы он не знал, — ответил Серафим, но про себя подумал, что прикрыть лавочку всё-таки стоит, потому что однажды этот склеротик забыл телефон у мамы под носом и она нечаянно увидела рабочую заставку со спящим Родионом. Хорошо ещё, Серафим ему там издеваясь растягивал рот, но всё равно фото было странным и даже Серафим это понимал.       — Сам себя слышишь? Вы друг у друга под самой кожей, чего ты тогда злишься, что он в очередной раз к тебе полез?       Потому что Серафиму понравилась идея и он с удовольствием забрался Родиону ответно в ширинку! Это было их нормой — находить безлюдные места и вытягивать друг из друга все соки.       Вот только это было не безлюдное место, а дом. И в нём была мама. И мама не вовремя проснулась. Серафим чуть сам не родил, когда она стукнулась в дверь ванной и спросила, всё ли с ним в порядке — стонет громко. Благо, Родион по старой традиции загодя запер их изнутри.       — Мало вы здесь попортили пространства своей кроличьей страстью, так решили открыть новые локации? — зашёлся Лёля, когда выжал из Серафима правду.       — Не смешно! — возмутился тот, но у Лёли не было матери, которую нужно было бы возводить на пьедестал, любить и оберегать, и поэтому он продолжал давиться смехом.       — Да ладно тебе, обошлось же, чего ты кипишуешь?       — Потому что она успела заглянуть к нам в спальню и не нашла этого хмыря.       — Она догадалась, что вы в ванной вдвоём?       — Типун тебе на язык. Просто спросила, где он. Я, конечно, съехал на дурака, но…       Спальню тоже обычно запирал Родион, и Серафим поставил себе зарубку на будущее не волынить и начать делать это самому, чтобы наверняка, потому что мама в последнее время расхрабрилась в освоении чужих территорий, а в их комнату ей точно попадать не следовало.       — Может, проще рассказать?       — Восьмимесячному пузу? Не все такие, как Крапива. Моя мама, она, ну… семейные ценности, домострой, женщина для мужчины, мужчина для женщины. Ты бы видел, что она была готова терпеть от предыдущего урода, лишь бы оставаться «семьёй». Родион Игоревич, если честно, просто душка — не пьёт, не бьёт, обеспечивает, мастрячит с мамой какие-то коряги.       — …тебя сыну подогнал…       Нет, они не повадились перетирать кому-нибудь косточки или жаловаться на жизнь, но иногда человеку просто нужно помолчать или говорить и не бояться получить в ответ отвращение или насмешку. И вдруг оказалось, что Лёле можно рассказать… всё. Без фильтров и секретов. Сам Лёля говорил только про школу или Крапиву. А ещё при Серафиме он рассматривал свои шрамы в отражениях, или пробовал их кончиком языка; с Крапивой Лёля такое себе не позволял, чтобы не расстраивать сестру, с одноклассниками — чтобы не пугать. А вот с Серафимом, с которым они продолжали бодаться, и который, по мнению Лёли, так и оставался законченным придурком, сам Лёля тоже расслаблялся.       — Почему ты привёл меня домой? — не удержался как-то Серафим, у которого никак не выходили из головы слова Крапивы.       — Хотел научиться твоей силе, — просто ответил Лёля.       Но даже со всей своей честностью и открытостью про Анечку не было ни слова, Серафиму это молчание не нравилось, но он лучше других понимал, насколько любовь не поддаётся контролю. «А что насчёт Вадика?» — спросил он однажды. «С меня хватит и одного любопытного натурала с гомофобным папочкой», — честно сказал Лёля, и про это тоже больше не говорили. Они друг друга понимали, этого было достаточно.       Кажется, Серафим немного понял, почему всё-таки дружат такие непохожие Ворон и Босый — они тоже могли безбоязненно поделиться друг с другом своими грехами.       — Был бы я его сыном, он бы и для меня проворачивал подобные гадости. Одно радует — он нас не трогает, если я обидел его сынулю, то это проблемы сынули.       — И чем ты его обидел? Тем, что… э… вас прервала твоя мама? — не въехал в логику Лёля.       — Тем, что вместо горячего секса я окатил его холодной водой. В итоге он надулся и куда-то слинял!       Самого Серафима до сих пор трясло от мысли, что они почти попались, а в тот момент он даже не помнил, как дождался маминого ухода и добрался до спальни. Когда пришёл в себя, Родионом в квартире и не пахло, зато пахло какой-то травяной успокаивающей мутью из кухни, где засела мама. Кухня была первой от прихожки, и она наверняка видела, как ненашедшийся в квартире Родион выходил из этой самой квартиры.       — Погоди-погоди, то есть Родион ушёл, — отсмеявшись, подвёл итоги Лёля, — а ты поскакал сюда… за ним?       Серафим злобно зашлёпал венчиком по тесту, разбрызгивая вокруг вязкие капли.       — Я прискакал сюда просто так. Этот придурок всё равно бывает только дома и у вас, не о чём тут переживать, всё равно никуда от меня не уйдёт.       — …а его любимые блины затеял, конечно же, просто чтобы занять руки…       — Я их тоже люблю.       — Лучше сделай ему что-нибудь поприятнее, чтобы подлизаться.       Серафим запустил в Лёлю венчиком. Лёля брызнул в ответ из пульверизатора.       …Как Серафим и говорил, Родион нашёлся сам — пришёл вечером вместе с Крапивой.       — Я не поняла, какого лешего он бичует в больничном парке? Кошак, присматривай за своим хозяйством, бога ради, мне вот сейчас совсем не до ваших ссор.       — Мы не ссорились, — спокойно ответил Родион. — Я просто уходил подумать.       Вот ведь зараза, а нервы тогда зачем мотал? Серафим шваркнул на стол миску с блинами. Крапива одобрительно покосилась на чайник.       Родион взял блин. Серафим его молча забрал.       — Руки сначала помой, нечего распространять больничную заразу.       Крапива, даже не переодевшаяся с улицы, и, тем более, не отмытая, только усмехнулась.       Второй блин Родион уронил, когда Серафим возился с чаем и неловко — со всей дури — его толкнул. Третий Серафим отобрал, потому что тоже проголодался, а тянуться за тарелкой через головы сидящих было тяжело. На четвёртом, отнятом уже без всяких отговорок, Родион укоризненно посмотрел на заливающихся от их застольной войнушки Жень.       — А Крапива рассталась с Денисом, — вдруг заложил он.       Смех стих.       — Ты ездишь с работы в объездную через больницу вместо скейтпарка и Денис не появлялся здесь ни на выходные, ни на праздники с самой зимы.       Она могла просто покрутить пальцем у виска на такие глупые выкладки, но Серафим вспомнил, почему раньше Крапива парилась на подработках и не могла устроиться на нормальную постоянную.       — Женьк, правда, что ли? — отмер Лёля.       — …Правда. И что?       — Это ты потому такая серая в последнее время?       — Я такая серая, потому что с утра до ночи работаю с психами в буйном отделении, а краситься нам туда нельзя, чтобы не раздражать. Но если ты так изголодался по неземной красоте, могу хоть сейчас намазаться.       — Вы поссорились? — на свою голову влез Серафим, вспомнив, как подслушал их ругню в больничном туалете.       — Нет, я просто его бросила. Меня задолбало нянчиться со взрослым ребёнком — уговаривать не лихачить на рампах, уговаривать ездить на учёбу, уговаривать перезвонить папаше, обрабатывать его побитые после скейта конечности, снимать с его ног бультерьеров. Боже мой, да вы сами мне ныли, что мы почти влезли в криминал. Из-за Дениса, кстати! Это просто счастье, что оба раза, когда мы прокололись, попались вашему отцу и он нас не выдал. Между прочим, Родиона втянул тоже Денис.       — Ты была рядом и тоже была не против, — вклинился Родион, который под шумок грыз очередной блин.       — ЭТО, КОНЕЧНО, МИЛО, ЧТО ВЫ ВСЕ ТАК ГЛУБОКО РАССТРОЕНЫ НАШИМ РАССТАВАНИЕМ, НО НЕХРЕН СОВАТЬ НОС ПОД ЧУЖОЕ ОДЕЯЛО, ИЗВРАЩЕНЦЫ. — Крапива раздражённо поднялась. — Воронёнок, вот что ты за человек, а? Готов продать за еду! Такой вечер мне перепаскудили, тьфу.       Родион с искренним сожалением на лице потянул следующий блин. Со всей своей собачьей преданностью, он был эгоистом и бессовестным гадом. Это Серафим тоже уяснил и запомнил.              — Слушай, как-то это всё тупо, — уже подходя к своему двору, не выдержал Серафим.       — Да помирятся, — пожал плечами Родион. — Они постоянно ругаются, просто стараются не в квартире.       — Нет. Мне как-то Босый выболтал, что Крапиву откуда-то сверху приказали уволить и вообще больше нигде не принимать. Что-то вроде чёрного списка. Ну, типа папаша Дэна недоволен, что его сын с ней, и всё такое. Поэтому она и носилась по однодневным подработкам, как сайгак. А раз она снова медсестра… И она ему тогда в больнице звонила, помнишь? Он, конечно, турнул Анечкиных, но ведь не за просто так, а чем с таким крутым мужиком может расплатиться обычная смертная?       Родион затормозил сам. Соображал он всегда намного быстрее Серафима, но либо теперь в его мыслях участвовало слишком много человек, либо близких было жалко ломать и приходилось продумывать свои шахматные ходы помягче.       Наконец он достал телефон — ха-ха, Серафимов, но из своего кармана — и натыкал номер.       — Дэн, ты в городе? — каким-то странно надтреснутым голосом, с почти судорожным перекатом спросил Родион.       — Ну?       — Крапива разбилась, мы у неё в квартире, не знаем, что делать.       Сбросил вызов, отключил телефон и посмотрел на Серафима.       — Ты больной? — почти спокойно уточнил тот.       — Но я же не соврал, Крапива разбита депрессией. И поверь, проще притащить Дениса к Крапиве, чем наоборот. Он, в случае чего, потом хоть не убьёт. Дэн скорее всего в промзоне, там у его друга автомастерская, где он ночует, когда с ней ссорится. И машина под боком — доедет.       — А дом? У него папаша явно денежный мешок, он не может купить сыну квартиру?       — У него их три — здесь, возле универа и где-то на южном берегу. Просто Денис вечно ссорится с отцом и не желает иметь с ним дел. Ты не знаешь, какой он упрямый на самом деле.       — Что, ещё упрямее тебя? — попытался подколоть Серафим.       Родион вместо ответа взял его за руку и, не снимая, мягко прокрутил кольцо.       — В промзоне заброшенные склады и бомжи, — заметил Серафим, чтобы отогнать неожиданную мысль — перо он не снимал уже много недель. — Как та мастерская не загнулась?       — Если ты не расскажешь про неё отцу Вадика, она ещё долго не загнётся, — тихонько усмехнулся Родион, беря Серафима на буксир за рукава обмотанной на поясе мастерки и утягивая назад в квартал Крапивы. Серафим послушно пошёл за ним, думая про себя, уж не из той ли мастерской Родион брал деньги на их аквариум.       …Мерседес Дениса оказался уже там, когда они подошли к подъезду.       — Фигасе скорость, — присвистнул Серафим.       — Слышишь? — более внимательный Родион вычленил звуки ругни откуда-то из глубины второго этажа.       Когда они добежали, Денис уже пробился в квартиру, хотя дверь всё ещё была открыта и крепость не сдавалась.       — Пошёл брысь, — шипела сердитой кошкой Крапива, выпихивая своего бывшего в коридор. — Мы уже всё обговорили!       Где-то там же из залитой слабым светом прихожки маячила голубая шевелюра Лёли, он спехом вытаскивал из карманов бушующей сестры что-то острое и металлическое.       — Нет, я хочу убедиться, что ты не ранена! Даже если не разбилась, ты так машешь лапами, что они сейчас вывихнутся! — Денис скакал мячиком то в одну сторону, то в другую, пытаясь пронырнуть под руки хозяйки квартиры, и вопил так, что на лестничных клетках открывались двери и соседи высовывались глянуть на любовную ссору — кто с возмущением, кто с восторгом. Денис всё-таки изловчился — подкатил под обе замахнувшиеся руки, обхватил разбуянившуюся Крапиву и просто внёс вглубь комнат.       — Кончай устраивать цирк! — вопила она под взгляды свидетелей. Лёля углядел друзей, придержал для них дверь и, наконец, захлопнул за их спинами, чтобы запереть местный дурдом от досужих глаз.       — Значит так, — встрёпанная всклокоченная Крапива выбралась из хватки, сдула чёлку, обожгла злыми синими глазами Родиона с Серафимом, — это вы ему какую-то чушь про аварию наплели? Молитесь, чтобы после того, как я убью его, вспомнила номер статьи, которая запрещает убивать ещё и двух настырных сопляков. А ты… — она перевела взгляд на Дениса, запахнула почти разлезшийся после стычки любимый линялый халат. А он, даже в простой борцовке и драных джинсах, всё ещё был чужеродно лейбловым в этих стенах. И всё же, без него в маленькой тесной двухкомнатке даже Серафиму было… пусто. — Как же я устала от этих твоих детских выходок на публику!       — Это потому ты меня променяла на того старого пердуна?       — Да! Пошёл вон!       — На какого? — округлил глаза Лёля.       — Седого уже! — тут же наябедничал Денис. — И пузатого! Такого… такого… пипец страшный! Он её из дома забирал и привозил на какой-то скрипящей колымаге.       У Серафима что-то перещёлкнуло в мозгу.       — Со шрамом на горле?       — Ага.       — Это её начальник.       — Кот, я тебе точно язык укорочу!       — То есть, ты устроилась на работу через постель?!       — …Да!!! Свали уже, блин! И вы валите, пока не поубивала нафиг.       — Она устроилась на работу, потому что пообещала твоему отцу бросить тебя, если он турнёт подальше Анечкиных. А без тебя автоматически вышла из чёрных списков у больниц! — Серафим на всякий случай зажмурился, чтобы не столкнуться с убивающим василисковым взглядом Крапивы.       — Эй, я же говорил, что не нужно трогать Стаса, мне всё равно было, правда…       — Ты себя в палате видел? — цыкнула в сторону брата Крапива. — Всё равно ему, как же!       — Ты сдурела?! То есть, всё это говно, в котором я варился четыре месяца, с ссорами и твоим типа новым, но старым хрычом, из-за моего старика?       — Твой папаша — просто повод тебя бросить! Мне надоело таскаться по подработкам, как бомж! — отгавкнулась уже в другую сторону она. — Я устала слушать, что я подстилка молодого дурного мажора! Я женщина, я хочу уважения и стабильности!..       Ноги у Дениса подкосились, он неловко бухнулся на колени.       — Ты не можешь меня бросить! Я… я… я беременен!..       Крапива просто бессильно закрыла лицо ладонями.       — Ты хоть понимаешь, что ты дурак?       — Эм… может быть у меня хотя бы задержка? — не сдавался Дэн. — Гормоны, там. Шалят, потому я и психую?..       — Если бы задержка, то это точно была не твоя заслуга, за четыре-то месяца, балбес, алё!       — Тогда пмс? — приободрился почти мирным переговорам Денис.       — Это даже не месячные, чёрт тебя дери! Я такая злая из-за тебя, а не гормонов! Да встань ты уже, бога ради, ногу свою пожалей, идиот!       И тут она совершила стратегическую ошибку — нагнулась и попыталась Дениса поднять. Он в мгновение ока развёл руки, схватил её под колени и взвалил себе на плечо. Обычно Крапива была грозной и всклокоченной, Серафим почти успел забыть, что за всем этим образом в ней всего сорок килограмм дурного настроения. А вот Дэн помнил, он подхватил её на плечо и оторвал от земли, лишая опоры и физической, и моральной.       — Короче! — рявкнул он, поднимаясь, — я решил! Давай поженимся? А что, отец в законный брак не всунется, поскрипит и угомонится. Или я вообще твою фамилию возьму, во!       — Слышь ты, креативщик, засунь свои подачки себе знаешь куда?       — Дура! Я тебя люблю! Мой папаша — просто повод на тебе жениться!       — Я тебя сейчас убью! Живо меня отпустил!       — Молчи, женщина! Будешь командовать на кухне! Киндер-кюхен-кирхен!       — Поставь меня на ноги, гад! Или я твои киндер-сюрпризы поотбиваю к чертям!       Он хлопнул её по попе, маленькой, но круглой, развернулся на выход и, наконец, заметил трёх свидетелей.       — Чо застыли? Женьк, где там её паспорт? Родь, а ты давай быстро к нам в спальню, там в шкафу на верхней полке под жёлтыми футболками наручники, чёрные такие, на меху. Фим… спасибо… Шевелитесь, она брыкается!       — Пусти-и-и! — надрывалась Крапива. — Какая женитьба, ты сдурел? Молоко с губ сотри, молокосос!       — Ничего, — пыхтел Денис, забирая в карман паспорт из рук Лёли. — Главное, знать нужных людей, а там хоть молокосос, хоть ночь, хоть невеста в халате и кандалах — распишут и перекрестят вдогонку. О, а давай ещё повенчаемся? Батюшку я тоже подходящего знаю!.. Воронёнок, ты там где копаешься?!       Серафим был уверен, что к ним уже выехал какой-нибудь участковый или добрые доктора из Крапивиного же буйного отделения, вызванные бдительными соседями. Он снял с пальца золотое перо и тоже протянул Денису.       — Такие кандалы покрепче будут…       Даже Крапива на пару секунд замерла, а потом поняла, что спасения не светит, и забилась с удвоенной энергией.       — Кот, я тебе это припомню-ю!       — Мы твои должники, — согласился с почти женой Денис, и вынес счастливую невесту за порог.       Кажется, Серафим немного понял, почему такие непохожие мама с отчимом всё-таки вместе — они тоже сложились в один гармоничный паззл всеми своими трещинками и выщербинками, не глядя на тех, кто складывать их не желал..              В середине мая темнело поздно, но сумерки уже сгустились до непроглядной черноты, поэтому домой они явно вернулись глубокой ночью.       Серафим вспомнил, что уходил из квартиры в поисках Родиона, и что Родион был обижен. Родион, наверное, это тоже вспомнил, потому что не торопился в их комнату, а долго полоскал руки и лицо под краном, больше шумя, чем действительно смывая уличную пыль.       Значит, сделать ему что-нибудь поприятнее, чтобы подлизаться, да?       — Иди сюда, — Серафим потянул его в спальню и прежде, чем вопящие инстинкты включили мозги, забрался пальцами под чужую футболку.       Обычно Родиону хватало повода, чтобы врасти и взять, но сейчас он только поднял руки, приглашая к самоуправству. Серафим стянул с него верх. И, почти оглохнув от взорвавшегося пульса, на пробу положил ладонь на широкую резинку спортивок. Плоский живот Родиона напрягся, чётче очерчивая рисунок из мышц, волосков и плетущихся куда-то под одежду тонких вен.       Серафим опустился на колени.       Кожа здесь оказалась тонкая и горячая, оставляющая свои обжигающие отпечатки на губах.       Родион тяжело зарылся в рыжие пряди. Серафим послушно сполз вниз, сминая подбородком ткань. Спустил с напряжённых бёдер одежду. Зажмурился и поцеловал.       Горячий. Твёрдый.       Родион осторожно провёл им, щекотно оглаживая губы, надавил и чуть толкнулся в рот.       Солоноватый.       — Посмотри на меня.       Серафим ещё сильнее зажмурился. Сильные пальцы приподняли подбородок. Родион толкнулся к горлу, наполняя рот своим странным солёным вкусом. Неподготовленный, Серафим закашлялся, открыл глаза и прикипел к улыбающемуся Родиону.       Второй толчок был медленнее. На языке добавилось терпкости.       — Вы чего воду в ванной пустили, что-то опять случилось?!       Дверь открылась, свет из коридора упал на их соединённую пару золотой рамкой.       В проходе стояла мама.       Вот и забыли запереться. И если бы не спокойный тёмный блеск в ведьмачьих глазах, Серафим мог бы поверить, что случайно. Но Родион был подлой злопамятной тварью. И об этом Серафим, захлебнувшийся весной и Родионом, забыл…