Мир вращается вокруг тебя

      — Я его люблю.       — Заткнись, придурок! Мам, всё совсем не так, как ты думаешь.       — Нет, всё именно так. Мы встречаемся.       — Ты меня заставил!       — И сейчас — тоже?       Серафим боялся, что мама начнёт плакать, но она молча развернулась и пошла к себе. Серафим дёрнулся за ней, но споткнулся — рукой он вцепился в Родиона, сам даже не заметил, когда — и Родион за мамой идти не собирался.       — Зачем ты это сделал?! — сорвался Серафим.       — Я клялся больше не врать.       — Вот только не нужно прикрываться такой хренью! — он замахнулся, Родион проглотил тычок.       — Я не буду делить тебя ни с кем. Пускай она знает.       Его хотелось убить, но в родительской спальне что-то грохнулось.       Мама выдвигала ящики из своей тумбочки и выворачивала содержимое на кровать. Канцелярия, документы, обрывки бумаг, акриловые краски, альбом, шкатулка с парой золотых украшений. Из дальнего угла она выскребла пачку полароидных фотографий, содрала с них резинку и принялась лихорадочно перетасовывать.       — Мам, ты чего?       — Ты уезжаешь в Москву, к дяде.       — Что? Я его даже не знаю.       — Ну, заодно и узнаешь.       — Он же пропал на заработках.       — Откуда ты взял эти глупости, он спокойно себе живёт, даже не женатый — тебе же проще. Поменьше слушай бабок у подъезда.       — Тогда почему мы не общались?       — Вот и пообщаетесь!       — Я туда не поеду.       — Нет, поедешь!       — Это из-за того, что ты видела? — полез в бутылку Серафим. — Вот только давай без драм! Он всё равно мне не родной брат! Плевать, что парень.       Маму явственно передёрнуло.       — Нет, не плевать! Пары появляются, чтобы в итоге создать семью!       — Ага-ага, дети наше всё. На Земле и так перенаселение, авось, без наших сперматозоидов не обеднеет.       Она отвесила подзатыльник.       — Кончай молоть чушь. Да, дети наше всё, представь себе. Я только благодаря тебе когда-то не свихнулась. Но и сделала тебя в твоём же возрасте — тоже любовь-морковь, никто не понимает, одна против всего мира, все вокруг дураки. Так вот, милый мой, все вокруг — это люди, и тебе между ними жить, потому что ты сам человек, а человек — животное стадное! Ты будешь в этом стаде учиться, работать, отдыхать, заводить друзей, а ещё десятки раз за день сталкиваться и зависеть от тех, кого не знаешь, но они всё равно будут о тебе судить. Ты уверен, что официант не плюнет тебе и твоему «парню» в сок? И продавщица не подсунет извращенцам плесневый хлеб? Хочешь ты или нет, но общепринятым нормам нужно соответствовать, чтобы не захотеть однажды повеситься на люстре. — Мама на мгновение прикрыла глаза руками, губы задрожали, но она не расплакалась. — Скажи, что вы с Родионом дурачились.       — Мы дурачились, — выдавил Серафим, глядя в пол.       — А теперь правду.       Глупое требование. Правды столько, что иногда её просто невозможно осмыслить даже тому, кто в ней варился с самого начала. Родион принудил. Приучил. Попросил. Ответил на провокацию. Просто счастливо улыбнулся… Они много улыбались в последнее время, потому что…       — Мы дурачились.       — Только эта правда и должна остаться, понял?       Он кивнул, всё ещё не смея поднять глаз.       — Ты уедешь, успокоишься и мы больше никогда не вернёмся к этому.       Опять кивок собственным ногам.       Мама выщелкнула фото, то самое, из роддома, где черноволосый мужчина с упрямой ямочкой на подбородке напряжённо держал свёрток с ребёнком. Перевернула фото и сощурилась, всматриваясь в чёрный квадратик задника, и Серафим вдруг понял, что там тоже что-то написано — адрес. Если не знать, где искать, в жизни не догадаешься, хоть сколько рассматривай фото. На лицевой рамочке тоже была приписка маминым почерком, Серафим её помнил: «Серафим, Серафим и Алина Котовы».       — Как его хоть зовут?       — Серафим.       — Что?       — Не «что», а его так зовут. Тебя назвали в честь него.       — Ты меня назвала в честь отца, у меня отчество «Серафимович», а как зовут дядьку, я вообще не в курсе…       В спальне будто выключили звук. Серафим переваривал и перетасовывал, не совсем понимая и не до конца веря. Он никогда не видел свидетельства о браке и разводе, и были ли они вообще, да он даже собственное о рождении не видел — бумажными делами дома заведовала мама, но у них с отцом была одна фамилия, а это бывает, только если…       — Я же сам у него спрошу, когда приеду, — холодея от собственной наглости, ляпнул Серафим.       — Что спросишь? — темнея, как грозовая туча, уточнила мама. — Совсем из ума выжил со своими извращениями? Не было у меня мужа, я тебя нагуляла, ясно? И просто записала на имя брата. Это соседи его за мужа приняли, мы ведь непохожи.       — Тогда почему ты устроила ему истерику, когда он удирал искать отца? — вклинился как всегда не вовремя образовавшийся Родион. — Могла бы просто рассказать про дядю.       Может мама бы и нашла, что ответить, может даже не соврала бы — Серафим не был уверен, что действительно хочет узнать всю правду, но безжалостное чудовище повернуло свою смольную голову к нему и на лице его заиграла отвратительно счастливая улыбка.       — Даже лучше, раз твой дядя тебе отец, — сказал он, блестя глазами, как в лихорадке, — тогда ты сам не захочешь делать какой-нибудь Лиле детей, чтобы не наплодить мутантов.       Серафим даже не стал анализировать — новость про отца его раздраконила или то, как лихо Родион разложил новое дано в уравнение, верно разложил… А ещё была подстава от этой бессовестной, бесстыдной, беспринципной наглой скотины. Во рту всё ещё стоял его вкус…       Замахнулся и вмазал.       Сзади закричала мама. Под кулаком приятно хрустнуло, Родион даже не рыпнулся, ещё больше беся своей показной податливостью. Но ладони сжал, запирая в них то ли боль, то ли ответные удары. Н-на посильнее!       — Фима!       Костяшками в живот, в грудь, в лицо. Вывернул сдерживаемую чём-то руку, отбил локтем назад, чтоб не мешало, и всадил Родиону под ребро. Сзади по полу натужно поехала кровать. Одна красивая чёрная бровь расцвела ссадиной, из красивого же прямого носа, уже вспухшего и неидеального, размазалась тонкая вязкая струйка. Родион пошатнулся, заваливаясь куда-то в коридор, Серафим со злостью добавил кулаком в грудь, выпихивая, и захлопнул дверь. Родион не удержался и всё-таки застонал, сползая с той стороны на пол — Серафим защемил ему пальцы на правой руке.       Он развернулся, собираясь договорить про свою ссылку.       Мама сидела скрючившись на полу, влипнув в бортик кровати. Глаза её распахнулись в испуганные круглые блюдца, она пыталась что-то сказать, но только хватала ртом воздух. Серафим запоздало почувствовал на локте упругое и тёплое, во что влепил в запале потасовки.       — Мам?       Она обжала живот и вдруг выдавила изо рта какой-то жуткий нарастающий звук. Вой…              Утро уже наступило, но ночью небо затянуло тёмными рыхлыми тучами и рассвет всё ещё не пробился в окна. Серафим сидел на кухне, тюкнувшись лбом в стол и упрямо не подпуская к себе сон. Родион торчал тут же, но пристроиться рядом Серафим не позволял, безжалостно пиная и колотя, когда тот пытался подсесть. С тех пор, как приехал Босый и увёз маму в больницу, они не сказали друг другу ни слова. Серафим злился, Родион опять превратился в антенну и подстроился под его настроение.       Телефон зазвонил, когда прохлада клеёнки и неудобная поза перестали спасать, и сон мягко и тепло приобнял за плечи. В трубке оказался отчим, хотя обещал позвонить и отчитаться Босый. У Серафима внутри ёкнуло. Мама сама запретила звонить Ворону — он был на второй работе, а частные клиники, хоть и платят больше, но и пахать заставляют до седьмого пота. Босый не был наделён совестью, но и он вряд ли бы дёргал друга ночью по пустякам.       — Мама в порядке?       — У неё частичная отслойка плаценты.       — Это плохо или нормально?       — Плохо. Ребёнок затих, скорее всего придётся вызывать роды. И у неё истерика, чтобы успокоить, пришлось вколоть успокоительное, это тоже плохо… Серафим, она так плакала только когда ты убежал. Ничего не хочешь мне сказать?       Я отсасывал твоему чёртовому сыну, а мама увидела. Я узнал, что генетический урод. Я ударил маму в живот.       — Я хочу уехать к своему отцу. Мама больше не против.       Плечи сдавило болью. Сон, который так мягко обволок собой, оказался из плоти и крови, с полыхнувшими огнями в сузившихся глазах.       — Вернусь к обеду и всё обсудим, — проскрипел на том конце Ворон и отключился.       Серафим снял руку с себя и безжалостно сдавил разбитые пальцы, Родион зашипел, понятливо отполз подальше.       — Ты сам виноват, — сухо сказал Серафим. — Иногда живые люди ведут себя не так, как ты планировал, придурок.       Смыл с себя мерзкую липкую сонливость и прежде, чем выйти, оскалился:       — Я запрещаю тебе обрабатывать пальцы, даже просто промывать водой. И перевязывать тоже нельзя.       Заснул Серафим в гостиной, выставив будильник на пару часов, чтоб успеть в школу, но проснулся уже глубоко после обеда. Родиона в квартире не оказалось. За окном клубилась тяжёлая душная хмарь, из-за неё и бессонной ночи голова гудела колоколом. Серафим вспомнил, почему не спал, но телефон, чтобы позвонить в больницу, так и не нашёл.       — Пс-сина, — ругнулся он, сообразив, из-за кого не услышал будильник. И тут же облился холодным потом — а вдруг этот придурочный клептоман просто не захотел, чтобы Серафиму сразу долетели плохие новости?       Плевать на пропущенную школу, всё равно пятница. Он даже мятые штаны не сменил, так во всём домашнем и ломанулся на выход.       И влип в наглухо запертую дверь.       Своих ключей у него так и не завелось — Родион забрал его комплект ещё в начале их «встречания» да так как-то и не понадобились, но когда всё наладилось, они стали валяться в спальне, в прикроватной тумбочке. В этот раз не валялись, хотя Серафим выгреб весь хлам из ящиков на пол и просмотрел несколько раз. Исчез и запасной ключ с крючка в прихожей.       Родион появился как раз тогда, когда Серафим торчал на балконе и мрачно рассматривал орех. Утренние тучи сшились в сплошной тяжёлый саван, изредка порыкивающий на город перекатами грома, а разродился он всего лишь небольшим ленивым дождём, больше прибившим пыль, чем действительно полившим землю. Но деревья всё равно стояли блестящие и скользкие — сигать на такие с балконов было сущим самоубийством.       — Какого лешего ты меня запер?! — с разбегу накинулся он.       — Ты спал, нужно было оставлять квартиру открытой?       — Нужно было меня разбудить!       — Ты устал и спал очень крепко.       — Слышь, теоретик, а ты проверял?       — Мы с отцом ругались в коридоре, ты даже не дёрнулся.       — Он здесь был? Давно? Как мама? — тут же пуще прежнего переполошился Серафим.       — У неё всё нормально, накачали нужными лекарствами и перевели в стационар, роды вызывать не будут, но домой не отпустят, будет под присмотром, пока не родит. Только к ней пока никого не пускают, я спрашивал. Отец может пройти, как врач. Сказал, она просто спит, потому сегодня лучше и не приходить. Всё будет хорошо, на самом деле у беременных живот совсем не такой нежный, как кажется — это же природная защита, одним нечаянным ударом не пробить.       — Телефон.       Родион недоумённо моргнул. Ну уж нет, голубчик, прошли те времена, когда Серафим покупался на длинные красивые сказки и забывал, за что хотел убить языкастого баечника.       — Ты стащил мой телефон, из-за этого я пропустил школу. Гони сюда.       — Маме отдал, когда передавал вещи с отцом. У неё старый, а на твоём можно читать и смотреть сериалы.       Ну допустим…       — Ключи.       — Я потерял свои, а запасные с крючка ночью прихватил Босый.       — А выйти из дома ты мне не разрешишь тоже с какой-нибудь дебильной отговоркой?       Родион сузил глаза, скидывая маску заботливого хорошего мальчика.       — Раз ты всё понял, сиди в квартире и не пытайся удрать.       …Конечно, он попытался, даже успел выхватить у гада ключ и провернуть в замке. Родион скрутил и отволок в спальню. Напрасно Серафим лупил его по повреждённой руке. Два ногтя почернели, кисть вспухла, но и одной левой гад управлялся не хуже, чем обычной ведущей, чёртов переученный левша.       — Я поговорил с отцом про тебя, он тоже считает, что с Москвой ты погорячился, — проинформировал этот чокнутый и захлопнул дверь. Щёлкнул замок снаружи.       — И долго мне тут сидеть?! — Серафим забарабанил кулаками.       — Пока не передумаешь уезжать, — ответил Родион сразу из-за двери, откуда-то с пола.       — А если не передумаю? — Серафим мстительно наподдал ногой, но ни дверь не поддалась, ни Родион с той стороны в испуге не шарахнулся.       — Передумаешь, ты всё равно никуда уже от меня не хочешь, — с раздражающей убеждённостью ответил тот. — Ты порешь горячку только поначалу, а потом всегда остываешь и включаешь логику.       — Вот тебе логика, умник: ты показал нас маме — мама в ужасе — мама отправляет меня в ссылку.       — Я показал нас маме — мама в больнице, пока не родит — мама занята с ребёнком — маме больше не до нас.       Серафим всё-таки кинулся на дверь, желая выломать к чертям и свернуть шею засевшему с другой стороны не в ту сторону одарённому стратегу.       — Это ты с таким переклином должен был родиться от брата с сестрой, урод! — в сердцах выдал он.       — Мне всё равно, кто твой отец, — непрошибаемо спокойно сказал Родион, — так же, как тебе плевать, какая у меня мама.       Серафим засопел, он хотел сказать, что не плевать, и послать к чёрту вместе с сумасшедшей мамашкой, но ему действительно было плевать — не жалко, как Крапиве, не любопытно, как Босому, не сдерживая насмешки из-за боязни перед Родионом, как некоторым одноклассникам — просто плевать. И Родион это знал.       Серафим ответно сполз на пол и тюкнулся лбом в дверь. С той стороны тоже тоскливо промолчали.              Спал Серафим абы как, скорее забывшись между реальностью и где-то там, когда всё понимаешь и чувствуешь, чем настоящим сном. Силы такая ночка вытянула сильнее, чем просто недосып, и встал он с гудящей больной головой, ещё больше злой, чем вчера. Снаружи мелко и гадостно моросило, окончательно отрезав желание брататься с орехом.       Входная дверь открылась и в квартиру зашёл человек.       — Родион Игореви-ич! — заорал Серафим, поспешно выдираясь из одеяла, пледа и покрывала, в которые какого-то чёрта завернулся, как гусеница в кокон. — Откройте меня-я!       — Зря стараешься, он сюда нескоро явится, — ответил ему человек и оказался проклятущим Родионом.       — Ты где был? — Серафим точно помнил, как эта сволочь дышала под дверью спальни и там же заснула. Да и рано ещё, в субботу, конечно, ввели курсы подготовки, но не в семь же утра с них возвращаться.       — Надеюсь, ты этого никогда не узнаешь.       До вечера они больше не разговаривали — Серафим бесился и упрямо молчал. В туалет он выходил под конвоем, принесённый бутерброд мрачно разломал и прихлопнул маслом вниз Родиону на плечи погонами.       — Это совсем по-детски, — попытался достучаться тот, пленник гордо проигнорировал и сам захлопнул дверь. Замок снаружи, тем не менее, тоже щёлкнул.       Серафим злорадно послушал, как его стражник оттирает в ванной испоганенную футболку — остальные-то остались в их спальне — и дёрнул через балкон в прежнюю комнату братца. Вдавился плечом в выходную дверь, но компьютер в мозгах Родиона не забыл запереть и её.       Он чертыхнулся. И зацепился взглядом за оставшийся после погрома стол с единственным целым ящиком. А в ящике аптечка и розовый телефон…       Серафим искренне порадовался, что Родион контролировал его телефон и звонить можно было всего на несколько номеров — все успел выучить.       — Вы где пропали? — наехал Женька, когда понял, кто звонит. — Ни вчера на занятия не явились, ни сегодня — преподы психуют.       — Всё потом. Слушай, ты можешь попросить Крапиву, чтобы она пришла к нам и… ну… взломала квартиру?       — Э… Заклинило дверь или Родиона?       — Второе.       Женя отключился. Серафим вернулся к себе, думать, как успеть выкурить Родиона из квартиры до прихода спасательной бригады. Раздолбать аквариум? Родион вечно как-то странно на него реагирует, наверняка опять побежит в зоомагазин за новой бандурой. А петушков куда? Плевать на рыжих, но чёрно-зелёные любимые…       — Ты тут? — на проверку спросил он.       — Угу, — прилетело из-за двери.       — Как рука?       — Болит.       — У тебя пальцы раздавлены.       — Угу.       Серафим непроизвольно сжал-разжал собственные, остро занывшие эмпатической болью.       — Иди в больницу, пускай отец что-нибудь сделает.       — Можно?       Словно холодная лапа стиснула все внутренности разом. Родион прав — Серафим действует на горячую голову. А вот так, взвесив и обдумав, уходить из дома — врать напоследок — куда тяжелее.       — …угу.       Закрылась входная дверь за Родионом, через четверть часа она опять щёлкнула и распахнулась. По комнатам пронёсся лёгкий топоток.       — Ау, есть кто живой?       — Я здесь! Тут тоже заперто… а Крапива где?       Дверь в спальню отворилась, на пороге стоял раскрасневшийся голубоволосый Женя с двумя кривыми спицами в руках.       — Денис позвонил и сказал, что они в свадебном путешествии в Сочи. Женька нигде на фоне не орала, поэтому либо они дрались и он её убил, и я этого знать не хочу, либо они вернутся через неделю и тогда я точно всё узнаю… Ты чего такой бледный, вы опять сцепились, да?       — Плохо, что Крапивы нет, только она может его угомонить. — Словно в каком-то трансе, Серафим взял свой рюкзак, затолкал пару сменных вещей и деньги из заначки. Прошёл в родительскую спальню, почти без зазрения совести выгреб деньги ещё и из маминого тайничка. Поднял с пола немного затоптанный палароидный снимок, тот самый, с адресом. Не факт, конечно, но про то, что её брат не женат, мама говорила убеждённо, как будто знала наверняка, значит, они как-то связывались, скорее всего адрес действительный.       Женька смотрел на это, явно нервничая.       — А я точно правильно сделал, что тебя выпустил? — всё-таки уточнил он.       — Всё отлично. Мама отправляет меня в Москву, а этот гнус очень против, ну ты видел.       — И ты собрался туда вот так?!       — Там… родственник, голым не оставит.       — А экзамены?..       — Всего-то три часа в маршрутке. Буду приезжать на сдачу ночными рейсами. Уроков у нас всё равно почти не осталось, только зачёты позакрывать, мама с классруком уладит.       — Она узнала про вас? — прозорливо догадался Женя.       — Скорее, она вовремя включила мне мозги.       …Времени было мало, но Серафим всё равно заскочил к себе и тюкнул пальцем по аквариуму, прощаясь с распушившейся у самого стекла чёрной в малахитовые разводы рыбкой.              Дождь на улице стал тяжелее мряки, но для зонта всё ещё был слишком ничтожным. Гадостная погода — одетому душно, раздетому холодно. Но спортивку в дорогу надеть всё-таки стоило. Серафим спрятался под козырёк остановки и зябко передёрнул плечами; он переоделся, пока ждал Крапиву, выбрал из дальних неиспользуемых уголков белые маркие джинсы и футболку с утягивающей шнуровкой по бокам, тоже белую, и тоже, ко всем своим недостаткам, маркую. Плевать, что нелюбимое, зато, в случае чего, не будет отсвечивать знакомым шмотьём. А вот куртки висели в прихожей, и там беглецы не задержались.       Женя задумчиво чихнул.       — Бери мою куртку.       — Если ты обвешаешься соплями, мне Крапива снимет скальп.       — Ну надо же, а в прошлый раз сам у меня отбирал, — хихикнул Женька, стаскивая с себя синюю джинсовку с подозрительными цветочными узорами, но вроде всё-таки мужскую.       Спортивная мастерка, может, застегнулась бы, но ветровка с узенького тоненького Жени села на плечи неохотно, напрочь отказавшись зачехляться.       — Спасибо, — тем не менее искренне сказал Серафим. Достал из уже своего кармана айфон друга, но вместо того, чтобы сразу отдать, закопался в телефонную книгу, нашёл в выросшем с зимы списке контактов «Придурка» и прежде, чем хозяин телефона сообразил, пустил вызов. Абонент ответил мгновенно. Женя побледнел, подпрыгнул, пытаясь вырвать телефон, но Серафим выставил руку.       — Вадь, это Кот. Слушай, ты можешь минут через десять пойти к Лёличу в гости и остаться у него… ну… для перестраховки лучше до утра. А ещё лучше, встреть его с зонтом, он от моей остановки идёт.       — С удовольствием, — с чувством заверил Вадик и отключился, как всегда восхитительно пофигистично не вдаваясь в лишние детали.       — Ты рехнулся?! — взвился Женька.       — Остынь, я же не на свиданку к тебе его пригласил. Мой псих обязательно проверит вашу квартиру, и лучше бы сегодня у тебя был численный перевес за спиной против него.       — Ну так можно было Лилю позвать.       — Он из женщин только Крапиву воспринимает всерьёз, и то потому что она его может физически свернуть в бараний рог. С Вадиком вряд ли станет заедаться.       — Но до утра?!       — Просто поговори с парнем, вдруг этот не кусается.       — Сводник! — всё-таки обличил Женька.       — Хотел бы — давно уже убрал его номер из телефона, — тоже ткнул Серафим.       Женя сердито засопел, но когда подошла маршрутка до автовокзала, первым обнял на прощание, а потом паскудно ухмыльнулся и на глазах всего салона присосался к губам.       — Страсть у меня к натуралам, — покаялся мелкий злодей онемевшему водителю, ехидно кривя шрамы, и упорхал в разрастающийся дождь, оставив свекольно-красного Серафима разгребать конфуз.       …Мечты о том, чтобы купить билет, забраться в автобус и наконец-то поспать, разбились о постную мину кассирши. Маршрутки, которые всю жизнь ходят в столицу каждый час, вечером в выходные тоже, оказывается, всю жизнь ходят по другому расписанию и следующая будет аж к полуночи.       Серафим тоскливо отсчитал на настенном циферблате четыре часа. Для начала он засел в туалете под воздушным полотенцем и хоть немного подсушил убитые в привокзальной луже, уже ни разу не белые джинсы. Там же мельком глянул в зеркало, понял, что проклятый рыжий слишком бросается в глаза и намочил голову под краном. Волосы потемнели до приличного, Серафим остался замёрзшим, но довольным.       Ещё три часа.       Потом он глушился чипсами и кофе из автоматов, но от сухомятки разнылся не евший двое суток желудок. На нормальный кафетерий денег было жалко — кто его знает, сколько ещё шататься потом в поисках адреса.       Два с половиной.       За стеклянной стеной мерно хлюпал дождь, усыпляющий, не глядя на литры кофе. Вокруг сновала и шелестела пёстрая толпа. Фоново бубнел механическими помехами диспетчер, объявляющий автобусы. На ночь белый режущий свет в плафонах притух до уютного жёлтого, убаюкивая обманчивым теплом. Как раз достаточно, чтобы закрыть глаза и впасть в лёгкую колышущую дрёму, но не врасти в глубокий обессиливающий сон, который из-за дикого перенапряжения, гудящей головы и отсыревших по непогоде конечностей обязательно переварится в мрачный злой кошмар…       — Ангел!       В вялые разомлевшие мысли словно кинули булыжник, взорвавший тихую заснувшую гладь.       Он открыл глаза, посмотрел на нависшего над ним человека. И улыбнулся.       — Я уже боялся, что ты не успеешь меня найти, и последним останется моё враньё.       Родион раздул ноздри. Серафим нагло не испугался. Даже ночной, вокзал был забит людьми; не битком, как днём, но народу вполне хватало, чтобы оставаться на виду у десятков глаз, а у входов-выходов, ко всему прочему, дежурили охранники — неулыбчивые уставшие дядьки без настроения, которые в полупустом помещении засекут потасовку за считанные секунды. Спасибо Родиону, Серафим тоже научился просчитывать.       Поэтому он не скрываясь зевнул, раскрючил затёкшее тело из пластикового кресла и хотел было взяться за руку Родиона, чтобы подняться, но увидел перебинтованные пальцы и встал самостоятельно.       — Пошли поедим, тут на втором этаже вроде кафешка есть. Тоже ведь два дня не ел.       — Не уезжай.       — Ты же знаешь, что не разжалобишь.       Родион ссутулился, внезапно став каким-то совсем недемоничным и потерянным. Серафим сглотнул ком в горле.       — Поцелуешь меня? — непривычно глухо спросил Родион, не делая попыток выпустить когти или вцепиться клыками.       Плевать на окружающих. Серафим подтянул к себе и прижался к тонким холодным губам.       — Ну вот, а говорил, что не разжалоблю… — почти улыбнулся Родион, но сжимающие Серафима руки задрожали. Серафим молча обнял в ответ.              — Покажи билет.       — Ты же не будешь его рвать? Это совсем по-детски.       Родион потянулся через столик за бумажкой, но неловко зацепил локтем свой стакан с колой и вывернул на Серафима.       — Признайся, ты сделал это нарочно! — возмутился тот, подскакивая со стула и выжимая уже тоже не белую футболку. Пятно расползлось, пришлось и с боков стряхнуть, и даже карман джинсов немного затереть.       — Да, — действительно признался мерзавец. — Я отдам тебе свою.       Серафим стрельнул во вредителя сердитым взглядом и с чувством вылакал собственную колу. Поморщился — привокзальное кафе бессовестно разливало воду из местной же канализации, для отмазки щедро приправляя на выходе газом. Или мама таки была права и местный раздатчик подгадил двум откровенно сосущимся на людях парням.       — А нельзя было обмениваться шмотками на память как-то не так мудрёно?       Родион стащил с себя свою футболку и примирительно улыбнулся — поймали, каюсь.       …Видимо, кола была ещё хуже, чем подумал Серафим, потому что минут через десять его замутило. Но на сытый желудок вернулась сонливость, а отдавать еду унитазу он вообще не любил, поэтому просто расползся в кресле поудобнее и, чтобы совсем не отрубиться, спросил:       — Как ты меня в этом муравейнике отыскал?       — По Жениной куртке. У Вадика она висела в прихожей мокрая, у Жени не было вообще, значит, кому-то отдал.       Хмыкнул, чёртовы цветочные узоры.       — Что с рукой?       — Прочистили пальцы, пробили ногти, может даже не слезут.       Снаружи громыхнула ветвистая молния, прошив белым росчерком половину неба — гроза, прикидывающаяся обычной непогодой, наконец развернулась в полную силу.       — Я люблю тебя, Серафим.       — Я не люблю, когда ты зовёшь меня по имени, это пугает, — едва справляясь с навалившейся усталостью, признался он.       — Ты спи, спи…       На полу валялся порванный на клочки билет.              Серафим открыл глаза, попытался вспомнить, кто он и где. Вокруг было темно. Голову сдавило тисками, тело затекло и казалось ватным. Он попытался подняться, но на правой руке неприятным сюрпризом звякнул меховой наручник, вторым ободом закусивший металлический кроватный каркас.       — Родио-он, чтоб тебя!       Снаружи лил дождь, глуша вопли и убивая хоть какое-нибудь естественное освещение. Пространство навскидку казалось узким — Серафим чувствовал длинные захламленные стены. Их спальня? Старая квартира?       В маленьком окошке под самым потолком блеснула молния, на миг высветив внутренние контуры.       Котельная.